Читать книгу "Чернее черного. Весы Фемиды"

– Дорожное происшествие?

– Мы не знаем. У меня осталось впечатление, что, хотя и было использовано выражение «несчастный случай», использовано оно было неверно. Где-то на краю моей изношенной памяти маячит ощущение, возможно и не имеющее реальных оснований, что фамилия Чабб связана с нераскрытым преступлением. Мы в расследовании не участвовали. Дело было не по нашей части.

– Чабб, – пробормотал Фокс. – Чабб. Да-да, что-то было. Постойте, мистер Аллейн, постойте. Одну минутку.

Фокс затуманенным взором уставился в пространство и замер. Из этого состояния его вывел Аллейн, шлепнувший ладонью по столу.

– Ноттинг-Хилл-Гейт, – сказал он. – Май шестьдесят девятого. Изнасилована и задушена. Там видели убегающего мужчину, но арестовать никого не удалось. Да, оно самое. Надо, конечно, проверить, но готов поспорить – это оно. Дело до сих пор не закрыто.

– Черт, вы правы. Расследование закончилось пшиком. Они установили виновного, но так и не смогли ничего ему предъявить.

– Нет. Не смогли.

– Он был цветным, – сказал Фокс. – Цветным, правильно?

– Да, – ответил Аллейн. – Был. И даже черным. Больше того – ну конечно! Нужно заглянуть в нераскрытые дела, и мы наверняка его обнаружим.

Времени на это ушло немного. В папке с нераскрытыми убийствами за май 1969 года имелся исчерпывающий отчет об убийстве Чабб Гленис, шестнадцати лет, чернокожим мужчиной, который, как было уверено следствие, не сумевшее, впрочем, этого доказать, являлся уроженцем Нгомбваны.

Глава 7
Прошлое мистера Шеридана

1

Когда они сдали папку нераскрытых убийств (подраздел «Изнасилования и удушения», 1969), Фокс заметил, что если до сей поры казалось, будто у Чабба отсутствует мотив, то теперь можно с определенностью сказать, что таковой у него имеется. Несколько застарелый, признал Фокс, но несомненный. И пожалуй, отсюда можно вывести, что это их общество имеет целью внести сумятицу в ряды чернокожих, подчинить себе и уничтожить.

– Чабб становится интересным, – заключил Фокс.

В этот миг на столе Аллейна зазвонил телефон. К большому своему удивлению, он услышал голос жены, никогда раньше в Ярд не звонившей.

– Трой? Что-нибудь случилось?

– В общем-то нет, прости, что потревожила, – быстро заговорила та, – но я решила, что лучше известить тебя сразу. Звонил твой Громобой.

– Я ему нужен?

– Как ни странно, не ты. Ему нужна я.

– Да ну? – В голосе Аллейна появился металл. – Ишь чего захотел. И зачем же? Нет, погоди, я понял. Это по поводу портрета.

– Он едет к нам. Сюда. Уже выехал. При полном параде. Сказал, что сможет уделить мне полтора часа. Я пыталась протестовать, но он только проревел в ответ, что мы успеем поговорить, когда он приедет, и повесил трубку. По-моему, я только что слышала, как подъехала его машина.

– Вот же героическая личность! Я буду дома через полчаса, возможно, раньше.

– В этом нет необходимости. Я позвонила не потому, что встревожена. Просто подумала, что тебе лучше знать.

– Ты права, как никогда. Тащи его в студию и берись за дело. Я мигом.

Аллейн плюхнул трубку на аппарат и сказал Фоксу:

– Все поняли? Вызовите мне машину, Братец Лис, и постарайтесь послать весточку Фреду Гибсону. Я думаю, он висит у этого дуралея на хвосте, но вы все же попробуйте. Оставайтесь здесь и, если выяснится что-нибудь новое, дайте мне знать. Все, уехал.

Свернув в тупичок, в конце которого стоял его дом, Аллейн увидел притулившийся к бордюру официальный автомобиль нгомбванского посольства с развевающимся на капоте флажком. За рулем сидел негр-водитель с каменной физиономией. Несколько поодаль, на другой стороне улицы, Аллейн без особого удивления заметил «неприметную», как ее именуют в полиции, машину, на сей раз это был доставочный фургончик. В водительском отделении восседали двое коротко подстриженных мужчин. Еще одного гибсоновского здоровяка Аллейн обнаружил за столиком паба на противоположной от дома стороне улицы. У входа в дом возвышался констебль, этот был в форме. Когда Аллейн вылез из полицейской машины, констебль с виноватым видом отдал ему честь.

– Давно сторожите мое логово? – поинтересовался у него Аллейн.

– Полчаса, сэр. Мистер Гибсон внутри, сэр. Он только что подъехал, просил меня сказать вам, сэр.

– Да уж как же иначе, – бросил в ответ Аллейн и вошел в дом.

Гибсон сидел в вестибюле. Увидев Аллейна он немного оживился и, казалось, даже смутился. Первое, что он услышал о новой выходке президента, сказал Гибсон, – это сообщение по рации, что к парадному входу посольства подан «роллс-ройс» посла с флажком на капоте. Его сержант переговорил с водителем, который сказал, что президент велел подать машину и собирается уезжать. Сержант отыскал по радио Гибсона, но пока тот мчался к посольству, президент вышел вместе с телохранителем, пресек потуги несчастного сержанта задержать его и, проревев водителю адрес, укатил. Гибсон и его молодцы устремились в погоню и, настигнув президента, заняли позиции, в которых Аллейн их и обнаружил. Когда они добрались сюда, президент со своим млинзи были уже в доме.

– Где он сейчас?

Фред, пару раз кашлянув, ответил:

– Миссис Аллейн повела его в студию. Просила сообщить тебе об этом. «Студия», – сказала она. А он весьма саркастично отреагировал на мое присутствие. Похоже, ему смешно, – с негодованием закончил Гибсон.

– А подозреваемый номер один?

– Торчит у двери студии. Весьма сожалею, но я не могу убрать его оттуда, не приняв решительных мер. Миссис Аллейн, конечно, жаловаться не стала, но я бы с большим удовольствием сию же минуту сцапал его.

– Хорошо, Фред. Пойду посмотрю, что можно сделать. Ты пока выпей чего-нибудь. Выпивка в гостиной. Перетащи, что тебе понравится, в кабинет и посиди там.

– А-а, – устало отмахнулся Гибсон, – обойдусь и так.

Студия помещалась в особом строении, стоявшем за домом. Ее построили для пользовавшегося необъяснимой славой викторианского члена академии. К нелепо пышному входу в павильон вели накрытые тентом ступеньки. Тент поддерживали гипсовые кариатиды, от которых Трой не захотела избавиться, найдя их забавными. Теперь между кариатидами стоял, разительно с ними не сочетаясь, огромный млинзи, производивший в своем темном костюме ненамного менее сильное впечатление, чем в львиной шкуре и браслетах. Он держал правую руку согнутой и полностью перекрывал проход.

– Добрый вечер, – сказал Аллейн.

– Добрый вечер, сэр, – откликнулся млинзи.

– Я – собираюсь – войти – внутрь, – раздельно произнес Аллейн. Поскольку никакой реакции не последовало, он повторил фразу, постучав себя по груди и ткнув пальцем в дверь.

Млинзи выкатил глаза, по-военному четко развернулся, стукнул в дверь и вошел в студию. На его зычный бас ответил другой, еще более зычный, затем послышался голос Трой:

– А, это Рори.

Млинзи отступил в сторону, и Аллейн, уже начавший побаиваться, что потеряет контроль над собой, вошел внутрь.

Возвышение для натурщика находилось в дальнем конце студии. С ширмы, которую Трой использовала в качестве задника, свисала львиная шкура. Перед ней, расставив ноги и разведя руки, возвышался Громобой – при всех регалиях, сверкающий орденами, золотыми аксельбантами и оружием.

Трой, скрытая четырехфутовым холстом, возилась с палитрой. На полу валялись два наспех сделанных углем наброска. В зубах художница сжимала кисть. Она обернулась и несколько раз с силой кивнула мужу.

– Хо-хо! – воскликнул Громобой. – Рори, голубчик, прости, я не могу отсюда сойти. Как видишь, мы работаем. Уходи! – рявкнул он млинзи и добавил что-то резкое на родном языке.

Охранник вышел.

– Я приношу тебе извинения за него, – величественно произнес Громобой. – Со вчерашней ночи он нервно относится к моему благополучию. Я позволил ему поехать со мной.

– У него, похоже, рука не в порядке.

– Да. Ему сломали ключицу.

– Вчера?

– Да. Тот, кто напал на него, кем бы он ни был.

– Врач его осматривал?

– О да. Врач, обслуживающий посольство. Доктор Гомба. Хороший человек. Прошел подготовку в госпитале Святого Луки.

– Он что-нибудь сказал о причинах перелома?

– Удар, нанесенный, скорее всего, ребром ладони, поскольку никаких признаков применения оружия не обнаружилось. Это, собственно, не перелом – трещина.

– А что говорит об этом сам млинзи?

– Он слегка расширил свое, довольно скудное, описание вчерашних событий. Говорит, что кто-то ударил его по основанию шеи и вырвал из рук копье. Кто это был, он не имеет понятия. Я должен извиниться, – учтиво прибавил Громобой, – за то, что явился к вам, не договорившись заранее. Срок моего пребывания в Лондоне сократился, а я уверен, что никто, кроме твоей жены, не сможет написать моего портрета, и мне не терпится его получить. Поэтому я, как мы выражались в «Давидсоне», плюнул на китайские церемонии, взял да и приехал.

Трой уже держала кисть не в зубах, а в руке.

– Если хочешь, останься, милый, – сказала она мужу, награждая его одной из редких своих улыбок, все еще пронимавших его до самого сердца.

– Если не помешаю, – откликнулся Аллейн, стараясь, чтобы в голосе его не прозвучала ирония.

Трой покачала головой.

– Нет-нет-нет, – любезно промолвил Громобой. – Ничего, кроме удовольствия, нам твое общество не доставит. Не считая того, – прибавил он с раскатистым смехом, – что я не смогу тебе отвечать. Я прав, маэстро? – спросил он у Трой, которая ему не ответила. – Не знаю женского рода для слова «маэстро», – пожаловался он. – Нельзя же сказать «маэстра» или «маэстрица». Это было бы дурным вкусом.

Трой издала какой-то шелестящий звук. Аллейн уселся в видавшее виды кресло.

– Раз уж я здесь и пока не стал помехой вашей работе… – начал он.

– Мне, – перебил его Громобой, – ничто не может помешать.

– И отлично. Я вот подумал, не сможет ли ваше превосходительство рассказать мне что-нибудь о двух особах из числа вчерашних гостей?

– Наше превосходительство может попробовать. Он такой смешной, – как бы в скобках заметил Громобой, обращаясь к Трой, – с этими его «превосходительствами». – И опять к Аллейну: – Я уже рассказал твоей жене о «Давидсоне».

– Я имею в виду брата и сестру Санскритов.

Громобой по-прежнему улыбался, но губы его сомкнулись.

– Я бы немного изменил позу, – сказал он.

– Нет, – откликнулась Трой. – Не двигайтесь.

Ее рука уже летала над холстом.

– Санскриты, – повторил Аллейн. – Оба очень толстые.

– А! Да. Я знаю эту пару.

– У них есть связи с Нгомбваной?

– Коммерческие. Да. Они были импортерами галантерейных товаров.

– Были?

– Были, – без малейшего смущения ответил Громобой. – Теперь все распродали.

– Ты знал их лично?

– Мне их представляли.

– Они с охотой покинули страну?

– Полагаю, что нет, раз они теперь возвращаются.

– Что?

– По-моему, они собираются вернуться. Какие-то изменения в их планах. И сколько я понял, вернуться хотят немедленно. Вообще они мало что значат.

– Громобой, – взглянул на друга Аллейн, – были у них какие-нибудь основания затаить против тебя злобу?

– Совершенно никаких. А что?

– Простая проверка. В конце концов, кто-то ведь пытался убить тебя на приеме.

– Что ж, ты не оставил для этого ни малейшей возможности. Как бы там ни было, они скорее должны испытывать ко мне благодарность.

– За что?

– Они же возвращаются назад при моем режиме. Прежнее правительство обошлось с ними довольно круто.

– Когда было принято решение? О возможности для них снова обосноваться в Нгомбване.

– Дай подумать… я бы сказал, около месяца назад. Может быть, несколько раньше.

– Но когда я навещал тебя три недели назад, то своими глазами видел Санскрита на ступенях его магазина. И там как раз закрашивали его имя.

– Вот тут ты ошибся, дорогой Рори. Скорее, я думаю, его подкрашивали заново.

– Понятно, – протянул Аллейн и, помолчав несколько секунд, спросил: – Они тебе нравятся? Санскриты.

– Нет, – ответил Громобой. – По-моему, они омерзительны.

– Тогда почему же…

– Человека ошибочно выслали. Он доказал свою правоту. – Громобой говорил со странной для него сдержанностью. – Теперь у него будет сколько угодно причин для того, чтобы чувствовать себя обязанным и не питать к нам вражды. Выбрось ты их из головы.

– Пока я еще не выбросил – имелись у него основания для того, чтобы питать вражду к послу?

Еще более долгая пауза.

– Причины? У него? Никаких. Решительно никаких, – убежденно сказал Громобой. – Не знаю, что у тебя на уме, Рори, но, если ты думаешь, будто этот человек мог совершить преступление, ты… как это называется… следование этой теории доставит тебе мало радости. Однако, – прибавил он, вновь обретая прежнюю живость, – нам не следует обсуждать эти дрянные материи в присутствии миссис Аллейн.

– Она нас не слышит, – сказал Аллейн.

Оттуда, где он сидел, ему была видна работающая Трой. Создавалось впечатление, что ее отношение к изображаемому преобразуется в некую субстанцию, стекающую через руку, ладонь, кисть, чтобы выплеснуться на холст. Аллейн никогда не видел ее работающей с таким стремительным пылом. Она издавала легкие, словно дыхание, звуки, о которых Аллейн обычно говорил, что это вдохновение просится наружу. И то, что она делала, было великолепно – тайна в процессе ее творения.

– Она нас не слышит, – повторил он.

– Да? – спросил Громобой и добавил: – Что ж, это я понимаю, отлично понимаю.

И Аллейн испытал вдруг мгновенный прилив чувств, определить которые он бы не взялся.

– Правда, Громобой? – переспросил он. – Да, я тебе верю.

– Чуть-чуть влево, – велела Трой. – Рори, если можно, передвинь свое кресло. Вот так, хорошо. Спасибо.

Громобой терпеливо сохранял прежнюю позу, время проходило в молчании, поскольку и он, и Аллейн исчерпали имевшиеся у них темы для разговора. Теперь их связывало подобие хрупкого спокойствия.

Вскоре после половины седьмого Трой объявила, что натурщик ей пока больше не нужен. Громобой повел себя до крайности предупредительно. Возможно, сказал он, ей еще не хочется показывать того, что у нее получилось. Трой оторвала от холста долгий взгляд, приблизилась к Громобою, взяла его за руку и подвела к мольберту – посмотреть, что он и сделал, сохраняя полное молчание.

– Я в огромном долгу перед вами, – сказал он наконец.

– А я перед вами, – ответила Трой. – Завтра утром, хорошо? Пока краски еще влажные.

– Завтра утром, – пообещал Громобой. – Все остальное отменяется без малейшего сожаления.

И он направился к выходу.

Аллейн проводил его до дверей студии. Внизу, у первой ступеньки, стоял млинзи. Спускаясь, Аллейн споткнулся и налетел на него. Копьеносец со всхлипом втянул в себя воздух, но тут же стих. Аллейн залепетал какие-то извинения, шедший впереди Громобой обернулся.

– Я ненароком причинил ему боль, – сказал Аллейн. – Извинись перед ним от моего имени.

– Ничего, переживет, – весело ответил Громобой.

Он произнес несколько слов, и охранник, опередив их, скрылся в доме. Громобой хмыкнул и тяжелой рукой обнял Аллейна за плечи.

– У него действительно трещина в ключице, – сказал он. – Спроси у доктора Гомбы или, если хочешь, сам его осмотри. Только не носись так с моим млинзи. Честное слово, зря потратишь свое драгоценное время.

Аллейну пришла вдруг в голову мысль, что мистер Уипплстоун и Громобой каждый по-своему, но в равной мере заботятся о благополучии тех, кто от них зависит.

– Хорошо, – кивнул он. – Хорошо. На самом-то деле больше всего хлопот доставляешь мне ты. Послушай, я тебя в последний раз прошу и даже умоляю, перестань рисковать своей жизнью. Я на самом деле уверен, что вчера ночью тебя пытались убить заговорщики и что они при любой возможности произведут еще одну попытку.

– Какую, как ты думаешь? Бомбу подложат?

– Очень может быть. Совершенно ли ты уверен, что среди персонала посольства нет ни одного сомнительного человека? Слуги…

– Уверен. Посольство обыскивали не только люди твоего скучного, хоть и достойного Гибсона, но и мои тоже. И очень, очень дотошно. Бомб там нет. И слуг, которых можно хоть в чем-то заподозрить, нет тоже.

– Как ты можешь это знать? Если, к примеру, одному из них предложат достаточно крупную взятку…

– Дорогой мой, я тебе этого никогда не смогу втолковать. Ты не понимаешь, что я значу для моих людей. Они умрут от ужаса, прежде чем осмелятся тронуть меня хоть пальцем. Клянусь тебе, что, если и существует заговор, имеющий целью покончить со мной, никто из этих людей в нем не участвует ни как организатор, ни как вдохновитель. Нет! – воскликнул он, и его громовой голос загудел, словно гонг. – Никогда! Это невозможно. Нет!

– Ну хорошо. Я готов согласиться с тем, что, пока в посольство не впускают незнакомых тебе людей, внутри ты находишься в безопасности. Но, ради бога, не ходи ты гулять в парк с этим чертовым псом.

Громобой расхохотался.

– Прости, – всхлипывал он, держась за бока, будто клоун в цирке. – Я просто не устоял перед искушением. Так смешно получилось. Как они перепугались, как забегали! Шныряют вокруг, и все такие здоровые. Нет! Признай! Смешно же вышло.

– Надеюсь, меры безопасности, которые будут приняты нынче вечером, не уморят тебя окончательно.

– Ну не дуйся, – попросил Громобой.

– Не хочешь немного выпить перед уходом?

– Очень хочу, но боюсь, мне пора возвращаться.

– Я только скажу Гибсону.

– А где он?

– В кабинете. Топит горе в вине. Извини, я мигом.

Аллейн заглянул в дверь кабинета. Суперинтендант Гибсон сидел, вытянув ноги, у локтя его стоял стакан пива.

– Уходит, – сообщил Аллейн.

Гибсон поднялся и вышел вслед за ним в вестибюль.

– А! – милостиво возгласил Громобой. – Мистер Гибсон! Вот мы и снова встретились, не так ли, мистер Гибсон?

– Истинно так, ваше превосходительство, – без выражения произнес Гибсон. – Вот мы и встретились. Извините.

Он вышел на улицу, оставив дверь открытой.

– Я с нетерпением жду следующего сеанса, – потирая руки, сказал Громобой. – С несказанным нетерпением. Мы завтра увидимся здесь, старина? Утром. Увидимся?

– Боюсь, навряд ли.

– Что так?

– У меня много работы в связи с расследованием, – вежливо ответил Аллейн. – Трой останется здесь за хозяйку, если ты меня извинишь.

– Ну хорошо, хорошо, – дружелюбно отозвался Громобой.

Аллейн проводил его до машины. Млинзи левой рукой открыл дверь. Заработал двигатель полицейского автомобиля; Гибсон уселся рядом с водителем. Люди из Специальной службы пришли в движение. На въезде в тупичок полицейские сдерживали порядочного размера толпу. Несколько небольших групп обитателей тупичка стояло на тротуаре.

Смугло-бледный, совершенно лысый человек в хорошо сшитом строгом костюме, читавший газету в маленьком пабе на другой стороне, надел шляпу и неторопливо зашагал по направлению к открытому концу тупичка. Полицейские останавливали людей, пытавшихся перейти с одного тротуара на другой.

– Что это у вас тут такое? – изумился Громобой.

– Возможно, от твоего внимания ускользнуло, что пресса не дремлет. В сегодняшних вечерних газетах будут аршинные заголовки.

– Я думал, у них есть чем занять место на передней странице. – Громобой хлопнул Аллейна по спине. – Благослови тебя Бог, – проревел он и влез в машину, крикнув на прощание: – Я приеду в половине десятого. Постарайся быть дома.

– Благослови тебя Бог, – пробормотал Аллейн, глядя, как Громобой величественно приветствует зевак. – Уж Он-то знает, как сильно ты нуждаешься в благословении.

Полицейская машина отъехала и свернула в проулок, которому предстояло вывести ее прямиком на большую улицу. Следом тронулся нгомбванский автомобиль. С дальнего конца тупичка донеслись протестующие крики, и толпа начала рассеиваться. Полный дурных предчувствий, Аллейн вернулся в дом, смешал два коктейля и понес их в студию. Трой, так и не снявшая заляпанного краской халата, вытянулась в кресле, недовольно глядя на холст. В таких случаях она всегда напоминала ему мальчишку. Короткий клок темных волос спадал на ее лоб, руки были испачканы в краске, на лице застыло задумчивое выражение. Внезапно она встала, подскочила к мольберту и размашисто провела черную линию над головой, смотревшей на них из рыжевато-коричневых сумерек. Затем отступила на несколько шагов в направлении Аллейна. Он уклонился в сторону, и Трой наконец увидела мужа.

– Как тебе? – спросила она.

– Никогда не думал, что ты можешь работать с такой быстротой. Ты меня поразила.

– Слишком быстро для хорошей работы?

– Ну что ты городишь? Это колдовство.

Трой приникла к нему.

– Он чудо, – сказала она. – Символ тьмы. И в нем есть что-то – почти отчаянное. Трагедия? Одиночество? Не знаю. Надеюсь, это здесь как-то проявится.

– Уже проявляется. Значит, комический элемент побоку?

– А, ты об этом! Да, конечно, он на редкость забавен. Что-то от викторианских музыкальных комедий. Но я чувствую – это только так, приправа. Она мало что значит. Это ты мне принес выпить?

– Трой, милая, я должен сказать тебе кое-что малоприятное.

Она отошла к мольберту и вновь уставилась поверх стакана на холст.

– Правда? – неопределенно откликнулась она. – Что?

– Завтра утром он опять приедет позировать. Я хочу, чтобы до этого времени ты не впускала в дом никого и ничего, тебе незнакомого. Ни контролеров газовых счетчиков, ни мойщиков окон, ни пакетов, надписанных неизвестной тебе рукой. Ни представителей местных властей. Ничего и никого, в ком ты не была бы полностью уверена.

Трой, сохраняя отсутствующий вид, сказала:

– Ладно. – И тут до нее вдруг дошло. – Ты говоришь о бомбах?

– О них самых.

– О господи!

– Это, знаешь ли, не так глупо, как кажется. Ну что, договорились?

– Может, и не глупо, но черт знает как неудобно.

– Обещай.

– Хорошо, – кивнула Трой, выдавливая на палитру полтюбика красного кадмия. Она поставила стакан и взяла кисть.

«Вот и будь тут хозяином в доме, черт бы его побрал», – думал Аллейн. Он смотрел, как ее нервная, испятнанная краской рука нацеливает кисть и внезапно поводит ею, словно скрипач смычком. «То, к чему ее влечет, – думал он, – и то, к чему, по идее, должно влечь меня, – это путешествие среди звезд – раздельное и все же каким-то чудотворным образом общее, его-то и называют счастливым браком. Интересно бы знать почему?»

Трой обернулась и взглянула ему в глаза.

– Я все слышала, – сказала она. – Обещаю.

– Вот и спасибо, любовь моя, – отозвался Аллейн.

2

Тем вечером, примерно в то время, когда Громобой ужинал с королевской семьей в Букингемском дворце, Аллейн и Фокс отправились понаблюдать за мистером Шериданом в его подвальном жилище номер 1-а по Каприкорн-Уок. Они приехали туда в «неприметной» машине, оборудованной многоканальной рацией. Мистер Уипплстоун, помнил Аллейн, говорил о своем намерении пообедать в этот вечер с сестрой, на один вечер приехавшей в Лондон, так что опасность привлечь к себе его внимание им не угрожала.

От патрульной полицейской машины они получили сообщение, что мистер Шеридан дома, однако никакого света из его окон не пробивалось, видимо, на них были плотные шторы. Аллейн с Фоксом подъехали по Каприкорн-сквер и запарковались в тени платанов. Вечер был душный, облачный, стояла обычная для этого уголка Лондона тишина. За их спинами из «Лика светила» доносились негромкие голоса.

– Посидим немного, – сказал Аллейн. – Никак не могу решить, Фокс, вся ли их шайка участвовала во вчерашнем покушении, или это наши пьянчуги, миссис К.‐М. и полковник, занялись самодеятельностью. Последнее кажется малоправдоподобным. Если же затея была общей, они вполне могут сойтись все вместе, чтобы обсудить положение. И вероятно, обговорить следующую попытку.

– Или переругаться, – добавил Фокс.

– Тоже верно. Или переругаться.

– Предположим на минуту, – ровным голосом продолжил Фокс, – что дело сделал Чабб, решивший, будто перед ним президент: тогда, надо думать, они им не шибко довольны. Вы говорили, что он вроде бы нервничает.

– Очень.

– Так что у вас на уме? В данную минуту?

– Я подумал, что нам стоит посидеть немного в засаде, понаблюдать, вдруг к мистеру Шеридану явятся гости или, наоборот, сам он отправится подышать воздухом перед сном.

– В лицо вы его знаете?

– Сэм Уипплстоун говорил, что он смуглый, лысый, среднего роста, хорошо одевается и пришепетывает. Насколько мне известно, я его никогда не видел.

Пауза.

– А вот и он, – усмехнулся Аллейн.

В окне квартиры номер 1-а появилась вертикальная щелка света. Через секунду-другую она исчезла.

– Не думаю, что они выберут для встречи эту квартиру, – сказал Фокс, – при нынешних-то обстоятельствах. Да еще с мистером Уипплстоуном, живущим прямо над ней.

– Я тоже не думаю.

Фокс уютно поворчал, устраиваясь на сиденье. Несколько машин проехало по Каприкорн-Уок в сторону Баронсгейт, последней оказалось такси, остановившееся у дома номер один. Подъехало еще с полдюжины машин, их череда завершилась доставочным фургончиком, остановившимся между нашими наблюдателями и такси. Машины стали, задержанные, по-видимому, небольшим затором, случившимся на Баронсгейт. То была одна из тех редких вспышек движения, что иногда случаются в Каприкорнах тихими вечерами. Когда машины отъехали, из калитки, ведущей к подвальной квартирке дома № 1, уже выходил мужчина в темном костюме, кашне и шляпе фасона «сити». Мужчина направился по Уок в сторону Баронсгейт. Аллейн, подождав немного, включил двигатель. Он завернул за угол, проехал мимо дома № 1 и притормозил тремя домами дальше.

– Направляется к Мьюз, – сказал Аллейн, и мистер Шеридан послушно пересек улицу, повернул направо и исчез из виду.

– Сколько вы готовы поставить, Фокс, против утверждения, что он собирается посетить гончарный свинарник? – спросил Аллейн. – Или, по-вашему, его цель – полковник с супругой? Посидите-ка здесь.

Оставив Фокса в машине, он пересек улицу, быстро достиг Мьюз, остановился и зашел в торгующий украшениями для дома магазинчик, сквозь угловую витрину которого можно было видеть всю Мьюз, «Неаполь», поворот на Каприкорн-Плэйс, где жили Кокбурн-Монфоры, и гончарную мастерскую в конце улочки. Мистер Шеридан шагал, никуда не сворачивая, теряясь в тени и вновь возникая под редкими фонарями, пока не дошел до мастерской. Здесь он остановился у боковой двери, оглянулся и поднял руку к звонку. Дверь отворилась, стал виден смутный интерьер и безошибочно узнаваемая огромная туша. Мистер Шеридан вошел внутрь, и дверь закрылась.

Аллейн вернулся к машине.

– Так и есть, – подтвердил он. – Свинарник. Поехали. Но поаккуратней. Мистер С. настороже.

Рядом с гаражом, близ которого мистер Уипплстоун впервые повстречался с Люси Локетт, имелся ведущий во двор темный проезд. Аллейн загнал туда автомобиль, выключил двигатель и погасил фары. Они с Фоксом открыли дверцы машины, пьяно загоготали, поорали немного, хлопнули дверцами и опустились обратно на сиденья.

Ждать пришлось недолго. Вскоре с Каприкорн-Плэйс свернули на Мьюз и прошли мимо них по противоположному тротуару полковник с супругой. Миссис Кокбурн-Монфор покачивалась на нелепо высоких каблуках, полковник же печатал шаг с противоестественной четкостью бывалого пьяницы.

Та же огромная фигура впустила их в ту же самую дверь.

– Не хватает еще одного, – заметил Аллейн. – Если он уже не внутри.

Нет, внутри его еще не было. Минуту-другую Мьюз оставалась пуста. Затем часы на базилике пробили девять, и, когда отзвенела последняя нота, на Мьюз послышался звук шагов, приближавшихся по их стороне улицы. Аллейн и Фокс соскользнули с сидений пониже. Шаги близились, быстрые, кажущиеся, как это обычно бывает на темной улице, отчасти театральными, отчасти пугающими, и вот уже мимо них проследовал, направляясь к гончарной мастерской, Чабб.

Когда и его впустили в дом, Аллейн сказал:

– Мы, кстати говоря, не знаем, может быть, в их клубе есть и другие члены. Некая неизвестная нам величина.

– И что же?

– Да то, что придется ждать дальше. Очень, знаете ли, соблазнительно, Братец Лис, дать им разогреться немного, а затем явиться с официальным визитом, напугав до полусмерти. Это могло бы избавить Громобоя от дальнейших покушений с их стороны, если, конечно, среди них нет фанатика, а Чабб мне таким не кажется.

– А что, попробуем?

– Увы, не попробуем. У нас нет ни на кого из них достаточных для ареста улик, а так мы потеряем все шансы их повязать. А жаль! Жаль!

– Так каков же ваш план?

– Ну, я думаю, мы посидим здесь, пока они не разойдутся, а после, невзирая на поздний час, все же заглянем к мистеру Шеридану. Кто-то идет, – встрепенулся Аллейн.

– Ваша неизвестная величина?

– Я тоже хотел бы это знать.

На сей раз быстрые и легкие шаги доносились с другой стороны Мьюз. На углу Каприкорн-Плэйс стоял уличный фонарь. Новопришедший вошел в круг его света и, перейдя улицу, направился прямо к Аллейну с Фоксом.

Это был Сэмюэль Уипплстоун.

3

«Так-так, – подумал Аллейн. – Это он вышел на вечернюю прогулку, но только непонятно, почему же он мне-то сказал, что будет обедать с сестрой?»

Фокс тихо сидел рядом. Оба ждали, когда мистер Уипплстоун повернет в темноте и продолжит свой путь.

Однако он остановился, вглядываясь в проезд. На миг Аллейна охватило неприятное ощущение, что они смотрят друг другу прямо в глаза, но тут мистер Уипплстоун, обогнув капот машины, тихо постучал в водительское окошко.

Аллейн опустил стекло.

– Можно мне к вам? – спросил мистер Уипплстоун. – По-моему, это важно.

– Садитесь. Но если кто-то появится, сидите тихо. И не хлопайте дверцей, ладно? Так в чем дело?

Мистер Уипплстоун, наклонясь вперед так, что его голова оказалась почти между голов слушателей, заговорил полушепотом, быстро и внятно.

– Я рано приехал домой, – сказал он. – У сестры, Эдит, разыгралась мигрень. Я приехал в такси и уже вошел в дом, когда услышал, как хлопнула дверь подвальной квартиры и кто-то начал подниматься по ступенькам. Должен сказать, я стал сверхчувствительным ко всему, что происходит у меня внизу. Я прошел в гостиную и, не зажигая света, смотрел, как Шеридан открывает калитку и озирается по сторонам. На нем была шляпа, однако на миг-другой фары одной из полудюжины застрявших на улочке машин осветили его лицо. Я видел его очень ясно. Очень, очень ясно. Он злобно щурился. По-моему, я говорил вам, что мне все время казалось, будто я его уже видел когда-то. Но к этому я скоро вернусь.

– Ну-ну, – поторопил приятеля Аллейн.

– Я еще стоял у окна, когда из тени деревьев на Каприкорн-сквер показалась вот эта машина, свернула на нашу улочку и остановилась в нескольких домах от меня. Я отметил про себя ее номер.

– О! – удивленно протянул Аллейн.

– Как раз в эту минуту Шеридан свернул на Мьюз. Водитель вышел из машины и… впрочем, что тут объяснять!

– Вы меня засекли.

– В общем… да. Если вам угодно прибегнуть к подобному выражению. Я увидел, как вы дошли до угла, потом вернулись к машине и выехали на Мьюз. Разумеется, я был заинтригован, однако, поверьте мне, Рори, я и мысли не имел вмешиваться или предаваться чему-то вроде… э-э…