Читать книгу "Чернее черного. Весы Фемиды"

– О господи, так вот взяли и заглянули?

– Да. А по дороге домой зашел в «Неаполь» купить немного паштета. Пока я его покупал, появились Кокбурн-Монфоры. Он был, по-моему, пьян не то что в стельку, а уже в обе, но на ногах держался, по обыкновению, твердо. На нее же и смотреть было страшно.

Мистер Уипплстоун примолк и молчал так долго, что Аллейн спросил:

– Вы еще не ушли, Сэм?

– Нет, – подал голос мистер Уипплстоун, – еще не ушел. Честно говоря, я пытаюсь представить, что вы подумаете о следующем моем ходе. Успокойся, Люси. Вообще-то я человек не порывистый. Далеко не порывистый.

– Я бы сказал, очень далеко.

– Хотя в последнее время… Как бы там ни было, в данном случае я позволил себе увлечься минутным порывом. Я, разумеется, поздоровался с ними, а затем, словно бы мельком, ну, вы понимаете, сказал, принимая из рук миссис Пирелли паштет: «Вы, кажется, вот-вот останетесь без соседей, миссис Пирелли?» Она в замешательстве уставилась на меня, а я продолжал: «Ну как же. Те двое из гончарни. Я слышал, они съезжают, и чуть ли не сегодня». Что, конечно, не было чистой правдой.

– Я бы за это не поручился.

– Нет? Так или иначе, я повернулся к Кокбурн-Монфорам. Описать выражения их лиц или, вернее, чередование выражений я затрудняюсь. Потрясение, неверие, ярость. Полковник полиловел еще пуще, а миссис Монфор только и сумела выдавить: «Не может быть!» Тут он схватил ее за руку так, что дама скривилась от боли, и оба, не сказав больше ни слова, вышли из магазина. Я видел, как он поволок ее в сторону мастерской. Она упиралась и, по-моему, умоляла о чем-то. Миссис Пирелли сказала что-то по-итальянски и прибавила: «Уедут – я только обрадуюсь». Я ушел. Проходя Каприкорн-Плэйс, я увидел, как Кокбурн-Монфоры поднимаются на свое крыльцо. Он по-прежнему держал ее за руку, а она, как мне кажется, плакала. Это все.

– Это было когда? Полчаса назад?

– Около того.

– Хорошо, мы все обсудим позже. Спасибо, Сэм.

– Сильно я навредил?

– Надеюсь, что нет. Думаю, вы лишь ускорили кое-какие события.

– Я хотел переговорить относительно труб с Шериданом – только об этом, уверяю вас. Его не оказалось дома. Может быть, мне?..

– Может быть, но, скорее всего, вас опередят Кокбурн-Монфоры. Впрочем, попробуйте.

– Хорошо.

– И про Чаббов не забудьте! – сказал Аллейн.

– Да. О господи. Если хотите.

– Только не переборщите. Сообщите им новость, и все.

– Да.

– Я буду дома примерно через четверть часа – это на случай, если я вам понадоблюсь. Если звонка от вас не будет, я сам, как только сумею освободиться, позвоню вам, – пообещал Аллейн.

Он связался с человеком, ведущим наблюдение, и услышал, что Санскрит после посещения квартирного агента вернулся в гончарню и больше не выходил. Мастерская закрыта, окна по-прежнему занавешены.

Минут пять спустя Аллейн, подъехав с Фоксом к своему тупичку, обнаружил его перекрытым, как и вчера, полицейским кордоном. На сей раз толпа собралась даже побольше, появилось также множество фоторепортеров, донимавших суперинтенданта Гибсона крикливыми жалобами на грубость констеблей. Поговорив с Гибсоном, Аллейн вошел в дом, провел Фокса в кабинет, а сам направился прямиком в студию жены. Она уже успела изрядно поработать над фоном.

– Трой, – сказал Аллейн, – когда он появится, мне нужно будет побеседовать с ним. Наедине. Не думаю, что это займет много времени, но, с другой стороны, не знаю, насколько наш разговор его расстроит.

– Вот черт, – коротко отозвалась Трой.

– Да, я знаю. Однако возникли осложнения. У меня нет выбора.

– Ладно, ничего не попишешь.

– Черт знает как неудобно все складывается, но такова ситуация.

– Не расстраивайся, я все понимаю. Слышишь? Он подъехал. Тебе лучше самому встретить его.

– Я скоро приду. И что гораздо важнее – надеюсь, он тоже.

– И я надеюсь. Удачи тебе.

– Аминь! Да будет по твоим словам, – сказал Аллейн.

Он вышел к дверям как раз вовремя, чтобы встретить Громобоя, сопровождаемого млинзи, который нес огромный букет красных роз и, к удивлению Аллейна, вел на поводке белую афганскую борзую в красном ошейнике. Громобой объяснил, что пес, похоже, совсем пал духом.

– Скучает по хозяину, – развел руками Громобой.

Он поздоровался с Аллейном с обычной жизнерадостностью, но затем, вглядевшись в его лицо, сказал:

– По-моему, что-то не так.

– Да, – подтвердил Аллейн. – Нам с вами нужно поговорить, сэр.

– Хорошо, Рори. Где?

– Вот сюда, пожалуйста.

Они вошли в кабинет. Увидев Фокса, к которому успел присоединиться Гибсон, Громобой остановился.

– Похоже, разговор предстоит далеко не частный.

– Речь пойдет о вопросе, касающемся полиции, и моих коллег в частности.

– Вот как? С добрым утром, джентльмены.

Он что-то сказал млинзи, тот передал ему розы, вышел вместе с собакой и прикрыл за собой дверь.

– Вы не присядете, сэр? – спросил Аллейн.

На сей раз Громобой не стал возражать против официального тона.

– Разумеется, – кивнул он и опустился в белое кресло. Парадный мундир, надетый для позирования, сидел на нем великолепно. Красные розы сообщали общей картине сюрреалистический оттенок. – Нельзя их куда-нибудь пристроить? – спросил Громобой.

Аллейн положил розы на стол.

– Это для Трой? – поинтересовался он. – Она будет в восторге.

– Итак, о чем мы станем говорить?

– О Санскрите. Не могли бы вы сказать мне, что находилось в конверте, который он принес в посольство сразу после полуночи? Конверт был адресован первому секретарю, однако несколько слов, написанных на нем, указывали, что он предназначается для вас.

– Ваши люди весьма ревностно выполняют свои обязанности, мистер Гибсон, – буркнул Громобой, на Гибсона, впрочем, не взглянув.

Гибсон кашлянул.

– По-видимому, специальный пропуск, несущий мою личную печать, для них не указ, – прибавил Громобой.

– Если бы не пропуск, – сказал Аллейн, – конверт, скорее всего, вскрыли бы. Надеюсь, вы сообщите нам о его содержимом. Поверьте, я не стал бы спрашивать, если бы не считал это очень важным.

Громобой, с той минуты, как он сел, не сводивший с Аллейна глаз, произнес:

– Конверт вскрыл мой секретарь.

– Но он сказал вам, что в нем находилось?

– Записка с просьбой. О некоторой услуге.

– О какой?

– Об услуге, связанной с возвращением этого человека в Нгомбвану. По-моему, я говорил вам, что он намеревается вновь обосноваться там.

– Не означает ли это, что он хочет уехать немедленно и просит как можно скорее предоставить ему въездные документы – визу, разрешение на въезд, все, что для этого требуется? То есть ускорить обычную процедуру, которая занимает, насколько я понимаю, не один день?

– Да, – подтвердил Громобой. – Именно так.

– Как вы полагаете, почему он сказал полицейским, что в конверте находятся фотографии, которые вы приказали доставить без промедления?

На секунду-другую лицо Громобоя приобрело сердитое выражение. Однако он все-таки ответил:

– Не имею ни малейшего представления. Это утверждение смехотворно. Ни о каких фотографиях я не распоряжался.

– Мистер Гибсон, – сказал Аллейн, – не могли бы вы с мистером Фоксом оставить нас наедине?

Оба с важным видом удалились, закрыв за собой дверь.

– Итак, Рори? – произнес Громобой.

– Он был твоим информатором, – проговорил Аллейн, – не правда ли? То есть одним из тех, кого мистер Гибсон столь неизящно, но верно именует стукачами?

3

Громобой, при всей его врожденной громогласности, обладал талантом впадать в неожиданное молчание. На этот раз он проявил свой талант в полной мере. Президент оставался неподвижным и безмолвным достаточно долго, чтобы часы в кабинете успели откашляться и пробить десять. Лишь после этого он сжал затянутые в белые перчатки ладони, утвердил на них подбородок и заговорил.

– Я помню, в прежние дни в «Давидсоне», – сказал он, и в его необычайно звучном голосе вдруг прорезалось нечто напевное, окрасившее эту фразу в густые ностальгические тона, – мы как-то разговорились с тобой одним дождливым вечером обо всем на свете – обычный для юношей разговор. В конце концов мы принялись рассуждать о правительствах, о применении силы и неожиданно для себя обнаружили, что словно бы стоим на противоположных сторонах глубокого ущелья, едва ли не пропасти, через которую не перекинуто никакого моста. Мы были полностью отрезаны один от другого. Помнишь?

– Да, помню.

– По-моему, мы оба удивились и встревожились, обнаружив себя в таком положении. И я, помнится, сказал примерно следующее: мы с тобой наткнулись на естественный барьер, такой же древний, как наши, отличные один от другого процессы эволюции, – в ту пору нам нравились громкие слова. А ты ответил, что существуют огромные территории, которые мы можем исследовать совместно, не натыкаясь на такие барьеры, и что для нас же будет лучше, если мы не станем выходить за их пределы. Так мы с тобой и поступали, начиная с того дождливого вечера. И до сегодняшнего дня.

– Я не вправе бродить вместе с тобой по тропам такого рода воспоминаний, – сказал Аллейн. – И если ты с минуту подумаешь, то поймешь почему. Я полицейский, я обязан исполнять свой долг. Первое, чему нас учат, – это необходимость сохранять полную отрешенность. Если бы я знал, во что выльется это задание, я попросил бы избавить меня от него.

– А во что оно вылилось? Что уж такое особенное ты… откопал?

– Могу рассказать. Я думаю, что позапрошлой ночью несколько человек, некоторые из них – фанатики, каждый отчасти не в своем уме и каждым движет собственное неотвязное побуждение, намеревались убить тебя, свалив это убийство на твоего копьеносца, твоего млинзи. Это как раз те самые люди, о которых я все порываюсь с тобой побеседовать. Но прежде всего – Санскрит. Прав ли я в моей догадке относительно Санскрита? Он вправду был твоим информатором?

– В данном случае, дорогой мой Рори, я могу лишь сослаться на мое право не разглашать определенные сведения.

– Да, наверное. Хорошо. Кокбурн-Монфор. Его надежды занять при новом режиме высокий воинский пост потерпели крушение. Мне было сказано, что это привело его в ярость. Должен ли он именно тебя благодарить за свою преждевременную отставку?

– О да, – холодно ответил Громобой. – Именно я от него и избавился. Он превратился в алкоголика, так что полагаться на него было опасно. Кроме того, моя политика состояла в том, чтобы назначать на высшие посты только нгомбванцев. Мы все это уже обсуждали.

– Он угрожал тебе?

– Прямых угроз я от него не слышал. Я предоставил ему возможность лично встретиться со мной, и он повел себя оскорбительно. Мне докладывали, что, напившись, он изрыгает угрозы. Все было очень глупо, и я давным-давно об этом забыл.

– Ты – да, он, возможно, нет. Ты знал, что его пригласили на прием?

– Я сам предложил пригласить его. В прошлом он хорошо нам послужил. Мы наградили его медалью.

– С этим ясно. Далее. Ты помнишь дело Гомеца?

На какой-то миг Громобой приобрел удивленный вид.

– Конечно, помню, – сказал он. – Отвратительный был человек. Зверь. Убийца. Я имел удовольствие обеспечить ему пятнадцатилетнюю отсидку. Хотя вообще-то он заслуживал смертной казни. Он… – Громобой не докончил фразы, спросив вместо этого: – А он тут при чем?

– Похоже, твои источники предоставили тебе неполные сведения. Хотя, возможно, они ими и не владели. Гомец переменил имя. Теперь его зовут Шериданом, и он живет в пяти минутах ходьбы от твоего посольства. На приеме его не было, но он входит в круг этих людей, и по тому, что я о нем слышал, первая неудача его не остановит. Он предпримет новую попытку.

– Вот в это я верю, – сказал Громобой.

Аллейн впервые увидел, как на его лице появляется озабоченное выражение.

– Когда ты позировал Трой вчера вечером, – продолжал Аллейн, – он следил за домом, сидя на другой стороне улицы. Возможно, он и сейчас там. За ним приглядывают, и очень внимательно. Как ты считаешь, он способен предпринять что-либо в одиночку – бросить, к примеру, бомбу в твою машину или в окно моего дома?

– Если им все еще владеют чувства, которыми он проникся ко мне во время процесса… – начал Громобой и опять умолк, не докончив фразы. Просидев некоторое время в задумчивости, он внезапно разразился обычным своим громовым хохотом, на этот раз прозвучавшим не вполне убедительно. – Что бы он ни предпринял, – заявил Громобой, – его ожидает полное фиаско. Бомбу! Нет, право же, это слишком глупо!

На миг-другой Аллейна охватило пугающее ощущение, что он сам того и гляди взорвется. С немалым усилием овладев своим голосом, он ровным тоном уведомил Громобоя, что если попытка покушения на него и обернется полным фиаско, то лишь благодаря бдительности и расторопности столь презираемого им Гибсона и его людей.

– А почему вы его не арестуете? – небрежно полюбопытствовал Громобой.

– А потому, что, как тебе самому отлично известно, мы не производим арестов исходя из беспочвенных, по всей видимости, подозрений. Он не сделал ничего, что давало бы нам право арестовать его.

Громобой, судя по всему, слушал его вполуха, что отнюдь не умеряло владевшего Аллейном раздражения.

– В этой компании состоит еще один человек, – сказал он. – Слуга по имени Чабб. Тебе это имя о чем-нибудь говорит?

– Чабб? Чабб? Да, конечно! По-моему, я слышал о Чаббе. Это ведь слуга мистера Уипплстоуна? Он проходил мимо с подносом, когда я разговаривал с его хозяином, и тот показал мне его. Не хочешь же ты сказать?..

– Что Сэм Уипплстоун тоже в этом участвует? Вот уж нет. Но слуга его участвует, это мы установили.

Похоже, последних слов Громобой попросту не услышал. Он вдруг вскочил на ноги, одним плавным, как у животного, движением распрямившись во весь свой гигантский рост.

– О чем я только думал! – воскликнул он. – Притащился к тебе! Привлекая к твоей жене внимание этого опасного идиота, способного закидать ее если не бомбами, то камнями на улице! Я должен немедленно убраться отсюда. Если позволишь, я загляну к ней на минуту, чтобы извиниться, и сразу исчезну.

– Это не доставит ей радости, – покачал головой Аллейн. – Она проделала немыслимую работу за невообразимо короткое время, и, похоже, твой портрет обещает стать лучшим из всех ею написанных. Мне даже подумать страшно, что он останется неоконченным.

Громобой расстроенно уставился на друга и, помолчав, сказал с удивительной простотой:

– Опять я все запутал!

Именно эти слова произнес в свои первые школьные дни мучимый одиночеством чернокожий мальчишка, и именно с них началась его дружба с Аллейном. Аллейн едва не выпалил: «Брось, не расстраивайся». Вместо этого он взял со стола букет роз и сунул его Громобою в руки:

– Пойдем, Трой ждет.

– А можно? – с сомнением, но и с великой радостью спросил тот. – Ты правда так считаешь? Как хорошо!

Размашистым шагом он приблизился к двери, распахнул ее и требовательно возгласил:

– Куда подевался мой млинзи?

Сидевший в вестибюле Фокс вежливо ответил:

– Стоит у входа в студию миссис Аллейн, ваше превосходительство. По-видимому, он решил, что его место именно там.

– Спасибо, хоть пику с собой не принес, – усмехнулся Аллейн.

4

Аллейн проводил Громобоя в студию и посмотрел, как тот устраивается на своем возвышении. Трой, чуть ли не дрожа от нетерпения, на все лады расхвалила цветы и подобрала подходящую вазу. Не меньших похвал удостоилась и афганская борзая, которая, обнаружив пугающий артистический инстинкт, заскочила на подиум и пристроилась у левой ноги Громобоя, создав умопомрачительный эффект. Трой немедленно принялась переносить ее на холст.

Аллейн, в душе которого тревожные предчувствия спорили с разноречивыми привязанностями, с трудом оторвался от этого невиданного зрелища и вышел в вестибюль, к Фоксу.

– Все в порядке? – спросил Фокс, кивнув в сторону студии. – Там, у них?

– Если по-вашему «порядок» – это когда моя жена пишет черного диктатора, причем у ее двери торчит предполагаемый убийца, а собака жертвы тоже позирует для портрета, – то да, все в порядке. В отличнейшем!

– Да, положеньице аховое, – согласился Фокс. – И что вы намерены делать?

– Поставлю у студии полицейского, чтобы млинзи не скучал. Извините меня, дружище, я на минутку.

Аллейн вышел на улицу, выбрал из стоявших там констеблей самого здоровенного и дал ему необходимые указания.

– По-английски этот человек толком не говорит, – толковал ему Аллейн. – Не думаю также, что от него можно ждать каких-либо неприятностей. Скорее всего, он просто будет сидеть на корточках и есть вас глазами. Он не вооружен и, как правило, не опасен. Ваша задача – глядеть за ним в оба, пока он не усядется вместе с хозяином в машину.

– Слушаюсь, сэр, – гаркнул здоровяк и двинулся в указанном ему направлении.

Аллейн вернулся к Фоксу.

– Не проще ли было, – решился задать вопрос инспектор, – в данных обстоятельствах, я имею в виду, отменить сеанс?

– Видите ли, Братец Лис, – ответил Аллейн, – я все силы положил на то, чтобы удержать жену подальше от моей работы, и в конечном итоге у меня ничего из этого не вышло. Но я одно вам скажу: если появится даже малейший намек на то, что моя работа может хотя бы на миг встрять между ее кистью и холстом, я брошу все к чертовой матери и открою приготовительную школу для начинающих детективов.

После долгой паузы Фокс рассудительно произнес:

– Повезло ей с вами.

– Да не ей, – ответил Аллейн. – Как раз наоборот. Ладно, что у нас творится в окружающем мире? Где Фред?

– На улице. Он хотел поговорить с вами. О какой-то рутинной мелочи, насколько я знаю.

Мистер Гибсон сидел в патрульной машине, стоявшей чуть дальше по тупичку, рядом с пабом. Вдоль всей улочки были расставлены полицейские в форме, головы ее обитателей торчали из окон верхних этажей. Толпа на въезде значительно поредела.

Аллейн с Фоксом забрались в машину к Гибсону.

– Какие у нас еще неприятности? – одновременно произнесли Аллейн и Гибсон, вслед за чем Фред Гибсон сообщил, что, по его сведениям, все члены интересующей их гоп-компании сидят по своим домам. Он послал двух человек с рацией патрулировать район.

Пока он монотонно излагал это, из двери дома Аллейна вышел здоровяк констебль, обратившийся с каким-то вопросом к одному из своих оставшихся на улице коллег. Коллега указал в сторону их машины.

– Это за мной, – сказал Аллейн. – Сейчас вернусь.

Звонил мистер Уипплстоун, как всегда сдержанный, но распираемый новостями. Он все-таки зашел к мистеру Шеридану по поводу водопровода и обнаружил того в состоянии далеко не нормальном.

– Весь белый, трясется, почти неспособен собраться с мыслями и толком меня выслушать. У меня создалось впечатление, что он собирается уйти. Сначала я думал, что он меня не впустит, однако он быстро проехался взглядом вверх-вниз по улице, отступил внутрь дома и кивком пригласил меня войти. Мы с ним стояли в прихожей. По правде сказать, не думаю, чтобы он понял хоть слово из сказанного мной, однако кивал и время от времени не то чтобы улыбался, но оскаливался.

– Как мило!

– Ничего милого, уверяю вас. Знаете, я словно бы снова вернулся в те годы, и прямиком в нгомбванский суд. У него был такой вид, точно он сидит на скамье подсудимых.

– Собственно, вы не столь уж далеки от истины. Вы сказали ему что-нибудь о Санскритах?

– Да. Сказал. Решился. Уже уходя. Пожалуй, могу утверждать, что я не переборщил. Я спросил, может быть, он знает – не берут ли в гончарной мастерской, что в конюшнях, фарфоровую посуду в починку. Он уставился на меня как на сумасшедшего и покачал головой.

– Он ушел?

– Боюсь, что этого я не знаю. Можете мне поверить, я хотел за ним последить и направился прямиком к окну, но в прихожей меня остановила миссис Чабб. Сказала, что Чаббу нездоровится и не буду ли я возражать, если она сама займется моим завтраком – подаст мне его и все такое? По ее словам, у мужа случаются, как она выразилась, «приступы», а лекарство, которое он принимает в таких случаях, кончилось, и он хочет сходить в аптеку. Я, разумеется, ответил, что могу, если это поможет, позавтракать где-нибудь вне дома. Времени-то было всего-навсего десять часов. Но она, бедняжка, была страшно расстроена. Не отпихивать же ее было, чтобы пройти в гостиную, поэтому поклясться, что Шеридан-Гомец не ушел, я не могу. Как только мне удалось развязаться с миссис Чабб, я подскочил к окну. Калитка была открыта, а я уверен, что прикрыл ее.

– Понятно. А что Чабб?

– Что Чабб! Ушел Чабб. Ничуть не таясь. Я спросил об этом у миссис Чабб, и та ответила, что муж настоял на своем. Сказала, что приготовление лекарства требует времени и что ему придется подождать.

– Он уже вернулся?

– Пока нет. Как и Шеридан. Если, конечно, он выходил.

– Вы там последите немного, Сэм, ладно?

– Конечно.

– Хорошо. Думаю, я скоро буду у вас.

Аллейн вернулся к машине. Он пересказал Фоксу и Гибсону сведения, полученные от мистера Уипплстоуна, и все втроем коротко обсудили положение.

– На мой взгляд, – сказал Аллейн, – самое важное – это то, как думают и что чувствуют наши заговорщики. Если мои догадки верны, случившееся в ночь приема было для них серьезным ударом. Все было подготовлено. Выстрел прозвучал. Свет погас. Началась ожидаемая ими неразбериха. Крики со всех сторон. Однако когда свет снова зажегся, они увидели, что убит совсем не тот человек, хотя и тем самым оружием, которое было намечено для убийства. Большое разочарование для всех заинтересованных лиц. Какова была их реакция? На следующую ночь они встретились у Санскритов. Времени на то, чтобы произвести несколько простых арифметических действий и прийти к выводу, что у них в подполе завелась крыса, они имели достаточно.

– Какая еще крыса? – спросил Гибсон.

– Предатель в их рядах. Стукач.

– А! О!

– По меньшей мере они должны были проникнуться подозрениями. Многое бы я дал, чтобы узнать, как протекало их совещание, пока мы с Фоксом сидели на Мьюз.

– Кого они заподозрили? Почему? Какой выработали план? Попробовать еще раз подобраться к президенту? Непохоже, чтобы Шеридан-Гомец так просто взял да и сдался. Узнал ли кто-нибудь из них о ночном визите Санскрита в посольство? И чья, черт возьми, тень улепетнула от нас за угол?

– Ну давайте, мистер Аллейн. Какова ваша теория? Чья, как вы считаете?

– О, это-то я вам могу рассказать, – ответил Аллейн.

И рассказал.

– И если хоть один из вас, – закончил он, – посмеет хотя бы прошептать слово «домыслы», я подам на обоих рапорт за неподобающее поведение.

– Стало быть, все сводится к следующему, – резюмировал Фокс. – Либо они замышляют второе покушение на президента, либо нацелились на доносчика, кого бы они таковым ни считали, либо начали действовать каждый на свой страх и риск. Либо, – добавил он, – они решили распустить Карпа и разбежаться в разные стороны.

– Весьма справедливо. Поэтому давайте и мы разделимся. Разбежимся отсюда в разные стороны, Братец Лис. Кто – убивать червей в мускатных розах…

– Это еще что? – мрачно осведомился Гибсон.

– Цитата, – ответил Фокс.

– Да, Фред, – сказал Аллейн. – Ты – сов гонять, что ухают всю ночь, а мы с Фоксом – добывать мышей летучих крылья.

– Это кто же такого нагородил?

– Феи. Будем поддерживать связь. Вперед, Фокс.

Детективы вернулись в свою машину и поехали в Каприкорны. Поколесив немного по улицам, они отыскали одного из людей Гибсона, сержанта в штатском, у которого нашлось что им рассказать. Рыбное братство не тратило времени даром. Кокбурн-Монфоры в последние полчаса то и дело мелькали в окнах собственной гостиной – явным образом пьянствовали, уныло переругиваясь между возлияниями. Еще один сержант в штатском, нагруженный принадлежностями художника, проводил Чабба до аптеки на Баронсгейт. Чабб отдал аптекарю рецепт и уселся на стул, видимо дожидаясь, пока приготовят лекарство. Сержант, увидев такое дело, вернулся на Каприкорн-Мьюз и теперь сидел на раскладном стульчике, делая карандашные наброски гончарни – в свободное время он баловался живописью. Дома у него имелось целое собрание разного рода набросков – как законченных и даже подкрашенных акварелью, так и едва намеченных и брошенных из-за того, что сержанту приходилось то арестовывать преступника, то перебираться в другое место, чтобы там вести наблюдение. На эту работу он обыкновенно выходит в джинсах, замызганной куртке и роскошном парике а-ля маленький лорд Фаунтлерой. Звали его Джекс.

На улицу мистер Шеридан, Кокбурн-Монфоры и Санскриты носа пока не высовывали.

Фокс остановил машину там же, где прошлой ночью, под платанами Каприкорн-сквер, от которых хорошо было видно дом № 1 по Каприкорн-Уок, и Аллейн, покинув его, пешком отправился на Мьюз. Он постоял за спиной даровитого сержанта, изображая досужего зеваку, заинтересовавшегося борениями художника с непростой перспективой. Интересно, подумал он, каким волшебным превращениям подвергает сейчас Трой Громобоя у себя в Челси?

– Есть новости? – спросил он.

– Квартира заперта, сэр. Но внутри происходит какое-то движение. Между шторами есть щель, где временами что-то мелькает. Хотя толком ничего не разобрать. Никто не входил, и никто не выходил.

– Я буду поблизости. Каприкорн-Уок, дом один. Если что, вызывайте. Можете нырнуть вон в тот проезд, чтобы воспользоваться рацией.

– Да, сэр.

Из гаража неторопливо вышли двое молодых людей и тоже остановились рядом, посмотреть. Аллейн сказал:

– У меня бы на это терпения не хватило. Только не вставляйте меня в вашу картинку.

Трой уверяла, что эти две фразы художник слышит на улице чаще всего.

– На продажу рисуете? – спросил он.

– Угу, – ответил сержант.

– Я, может, еще вернусь посмотреть, что у вас получается, – небрежно бросил Аллейн и покинул сержанта Джекса, за спиной которого так и остались торчать двое любопытствующих молодых людей.

Надвинув шляпу на лоб, Аллейн скорым шагом миновал Каприкорн-сквер и дошел до Уок. Там он, коротко переговорив с сидевшим в машине Фоксом, пересек улицу и подошел к дому номер один. Мистер Уипплстоун, увидевший Аллейна в окно, впустил его.

– Сэм, – сообщил Аллейн, – Чабб и в самом деле пошел в аптеку.

– Рад слышать.

– Однако это, как вы понимаете, не означает, что он не зайдет в «свинарник».

– Вы так думаете?

– Если Чабба донимает мигрень, ее вполне могло вызвать напряжение последних сорока восьми часов.

– Да, пожалуй.

– Жена его дома?

– Дома. – Мистер Уипплстоун сокрушенно вздохнул.

– Мне нужно с ней поговорить.

– Да? Это… это довольно неудобно.

– Простите, Сэм, но тут, боюсь, ничего не поделаешь.

– Вы собираетесь нажать на нее, чтобы получить сведения о муже?

– Возможно.

– Как это все неприятно.

– Тут вы правы, однако, работая в полиции, приходится мириться с такими вещами.

– Я понимаю. И часто удивляюсь, как вам это удается.

– Вот как?

– Да. Временами мне кажется, что вы человек на редкость разборчивый в средствах.

– Жаль, что приходится вас разочаровывать.

– А мне жаль, что я завел этот бестактный разговор.

– Сэм, – мягко сказал Аллейн, – одно из отличий полицейской службы от всякой иной, включая и «возвышенное служение», состоит в том, что мы сами стираем грязное белье, вместо того чтобы сбывать его во вторые и третьи руки.

Мистер Уипплстоун порозовел.

– Я это заслужил, – сказал он.

– Нет, не заслужили. Это была напыщенная и неуместная тирада.

Люси Локетт, омывавшаяся с тщательностью педантичного доктора, произнесла одно из своих двусмысленных замечаний и запрыгнула гостю на колени.

– Ну-ну, милочка, – Аллейн почесал ее за ухом, – порядочной девушке такое поведение не к лицу.

– Вы даже не понимаете, – с упреком произнес мистер Уипплстоун, – какую честь она вам оказала. Вы единственный, кто ее удостоился.

Аллейн передал ему кошку и встал.

– Так или иначе, – проговорил он, – а нужно с этим разделаться. Она наверху, не знаете?

– По-моему, наверху.

– Надеюсь, это не займет много времени.

– Если я… если я смогу чем-то помочь…

– Я дам вам знать, – пообещал Аллейн.

Он поднялся наверх и стукнул в дверь. Увидев суперинтенданта, миссис Чабб повела себя в точности так же, как при его прошлом визите. Она замерла, прижав пальцы к губам. Когда Аллейн попросил разрешения войти, женщина отступила в сторону, испуганно и неохотно. Войдя, он снова первым делом увидел на стене большую фотографию румяной девушки. Даже медальона, как и в прошлый раз, на месте не было. Возможно, Чабб носит его на шее, подумал Аллейн.

– Миссис Чабб, – начал он, – я не задержу вас надолго и надеюсь, то, что я скажу, не очень вас напугает. Пожалуйста, присядьте.

Как и в прошлый раз, она почти упала в кресло, не сводя взгляда с непрошеного гостя. Аллейн взял стул, сел и наклонился к ней.

– С нашей вчерашней встречи, – сказал он, – мы очень многое узнали об ужасном происшествии в посольстве и о людях, так или иначе к нему причастных. Я хочу рассказать вам о роли вашего мужа в этих событиях – какой она мне представляется.

Экономка пошевелила губами, словно собираясь сказать: «Он не имеет никакого…» – но так ничего и не сказала.

– От вас требуется только одно – чтобы вы выслушали меня, а затем сказали, прав ли я, или прав лишь отчасти, или целиком и полностью заблуждаюсь. Заставить вас говорить я не могу, но очень рассчитываю на то, что вы сами мне все скажете. – С минуту помолчав, он продолжил: – Итак. Дело обстоит следующим образом. Я считаю, что ваш муж, входящий в кружок людей, о которых мы с вами вчера говорили, согласился принять участие в задуманном ими покушении на президента Нгомбваны. Думаю, его согласие обусловила питаемая им ненависть к чернокожим вообще и к нгомбванцам в особенности. – Аллейн на миг перевел взгляд на улыбающуюся с фотографии девушку. – Изначально эту ненависть породила случившаяся с вами трагедия, а за прошедшие пять лет она лишь стала острее и глубже.

План покушения был составлен, когда выяснилось, что ваш муж будет одним из лакеев, прислуживающих в шатре. От своих нанимателей он получил детальное описание обязанностей, которые ему предстояло выполнять. Еще более подробную информацию эти люди получили от их агента в посольстве. На этой информации и основывались полученные Чаббом указания. Он когда-то служил в частях коммандос, что делало его тем более подходящим для выполнения полученного им задания. А задание это сводилось к следующему: после того как в парке и в шатре погаснет свет, а в доме раздастся выстрел, Чабб должен был разоружить и вывести из строя копьеносца, стоявшего за спиной президента, вскочить на стул и оказавшимся в его руках копьем убить президента.

Миссис Чабб бессмысленно качала головой из стороны в сторону.

– Нет? – спросил Аллейн. – Я ошибаюсь? Вы ничего об этом не знали? Ни до ни после? Но вы ведь знали, что у них возник какой-то замысел, не правда ли? И вы испугались? И потом, когда все уже случилось, вы знали – что-то пошло не так, как было задумано? Верно?