Читать книгу "Чернее черного. Весы Фемиды"

К дому подъехал в машине нгомбванец в штатском, перебросился несколькими словами со стоящим на страже констеблем и пропихнул что-то в щель для писем. Аллейн услышал, как щелкнул клапан. Машина отъехала, Аллейн вышел в прихожую и подобрал пакет.

– Ну и что там? – спросил Гибсон.

Аллейн вскрыл пакет: два британских паспорта с затейливыми штампами плюс письмо на бумаге посольства Нгомбваны.

– Обхождение по высшему разряду, что, впрочем, неудивительно, – сказал Аллейн, засовывая документы в карман.

События продолжали развиваться в полном соответствии с полицейской «рутиной». Появился в сопровождении своего секретаря сэр Джеймс, не преминувший с некоторой ядовитостью поинтересоваться, дозволено ли ему будет на сей раз следовать обычной процедуре и произвести наконец вскрытие там и тогда, где и когда он сочтет нужным. Когда его провели к трупам, он выказал нечто похожее на отвращение – впервые на памяти Аллейна – и не без испуга спросил, сможет ли полиция предоставить ему бульдозеры.

Сэр Джеймс подтвердил догадки Аллейна, сказав, что смерть, судя по всему, наступила около часу назад, не более, и уже собрался уходить, однако суперинтендант остановил его вопросом:

– Убитый подозревался в причастности к торговле наркотиками. Вы не могли бы сказать, имеются ли какие-то признаки того, что эти двое сами их принимали?

– Я этим займусь, но, вообще говоря, обнаружить что-либо подобное очень непросто, как вы, разумеется, знаете.

– Можно ли надеяться найти следы крови на одежде убийцы?

Сэр Джеймс немного поразмыслил.

– Думаю, надежда слабая. Орудие убийства, при его размерах, могло послужить своего рода щитом, особенно если принять во внимание позы убитых.

– Мог ли убийца попросту уронить орудие на голову мужчины или, скажем, швырнуть его? Эти их свиньи весят немало.

– Вполне возможно.

– Понятно.

– Так вы пришлете мне этих монстров, Рори, хорошо? Всего вам доброго.

Едва он удалился, как появился Фокс и с ним констебль, все это время остававшийся наверху.

– Я решил подождать, пока уедет сэр Джеймс, – пояснил инспектор. – Посидел с ними наверху. Чабб ведет себя очень смирно, однако невооруженным глазом заметно, что он на грани.

Последнее на языке Фокса могло означать все что угодно – от вспышки раздражения до попытки покрушить все вокруг или самоубийства.

– Время от времени его прорывает, причем каждый раз он спрашивает одно и то же – где Санскриты и почему их троих здесь держат. Я спросил у него, зачем ему нужны Санскриты, он ответил, что они ему вообще не нужны. Уверяет, будто шел из аптеки по Каприкорн-Плэйс и наткнулся на полковника с мистером Шериданом. Полковник был не в себе, сказал Чабб, и он попытался привести его в чувство и доставить домой, однако тот упер палец в звонок и слышать ничего не желал.

– А что сам полковник?

– От полковника толку не добьешься. Витает где-то за пределами здравого смысла. Раз за разом высказывается в том смысле, что Санскриты произошли от гадюки и что их надлежит предать военному суду.

– Гомец-Шеридан?

– Изображает праведный гнев. Требует объяснений. Он-де сумеет сообщить об этом безобразии куда следует, и оно нам еще отольется горючими слезами. Вообще говоря, это нормальная реакция рядового гражданина, вот только под левым глазом у него то и дело дергается жилка. Все трое повторяют один и тот же вопрос – где Санскриты?

– Пора просветить их на этот счет, – решил Аллейн и повернулся к Бейли с Томпсоном: – Тут попахивает горелой кожей. Пошарьте-ка в печи.

– Искать что-либо конкретное, сэр?

– Нет. Хотя… Нет. Просто поищите. Остатки любой вещи, которую пытались уничтожить. Действуйте.

И он поднялся вместе с Фоксом наверх.

Первое впечатление, возникшее у него, когда он открыл дверь в гостиную, состояло в том, что Гомец только что вскочил на ноги. Он стоял лицом к Аллейну, вжав в плечи лысую голову и сверля его глазами, выглядевшими на белом, будто телячья кожа, лице совершенными кнопками на сапогах. Такую физиономию мог бы иметь персонаж плохого южноамериканского фильма. На другом конце комнаты возвышался, уставясь в окно, Чабб – этот походил на солдата под арестом, угрюмого и понурого, прячущего под маской послушания все свои мысли, чувства и поступки. Полковник Кокбурн-Монфор полулежал в кресле, открыв рот, и храпел громко и неизящно. Он выглядел бы не столь омерзительно, подумал Аллейн, если бы перестал наконец изображать офицера и – с гораздо меньшим успехом – джентльмена: консервативный костюм, перстень с печаткой на том пальце, на котором таковой следует носить, башмаки ручной работы, полковой галстук, неяркие элегантные носки и лежащая на полу шляпа с Джермин-стрит – во всем ни следа какого-либо беспорядка. Чего никак нельзя было сказать о самом полковнике Кокбурн-Монфоре.

Гомец немедля забубнил:

– Вы, насколько я понимаю, и есть тот офицер, который отвечает за происходящее здесь безобразие. Прошу вас немедленно сообщить мне, почему меня задерживают без какой-либо причины, без объяснений и извинений.

– Разумеется, сообщу, – спокойно отвечал Аллейн. – Все дело в том, что я рассчитываю на вашу помощь в том деле, которым мы в настоящее время занимаемся.

– Полицейская тарабарщина! – взвился Гомец. Под его левым глазом затрепетала мелкая мышца.

– Надеюсь, что нет, – не согласился суперинтендант.

– Каким еще «делом» вы тут занимаетесь?

– Проводим расследование, связанное с двумя людьми, которые живут в этой квартире. Братом и сестрой по фамилии Санскрит.

– Где они?!

– Здесь, неподалеку.

– У них неприятности? – оскалился Гомец.

– Да.

– Ничего удивительного. Это преступники. Чудовища.

Полковник всхрапнул и открыл глаза.

– Что? – спросил он. – О ком вы говорите? Какие чудовища?

– Спите. – Гомец презрительно фыркнул. – На вас смотреть противно.

– Я запомню это замечание, сэр, – величественно произнес полковник и снова закрыл глаза.

– Почему вы считаете их преступниками? – спросил Аллейн.

– Имею достоверные сведения, – ответил Гомец.

– Откуда?

– От друзей в Африке.

– В Нгомбване?

– В одной из так называемых зарождающихся наций. Их ведь так называют?

– Вам лучше знать, как их называют, вы провели там немало времени, – заметил Аллейн, подумав при этом: «Уж если кто и похож на гадюку, то именно он».

– Вы говорите нелепости, – прошепелявил Гомец.

– Не думаю, мистер Гомец.

Стоявший у окна Чабб обернулся и уставился на Аллейна.

– Моя фамилия – Шеридан, – громко сообщил Гомец.

– Как вам будет угодно.

– Эй! – почти яростно произнес Чабб. – О чем вы говорите? О каких еще фамилиях?

– Идите сюда, Чабб, – позвал Аллейн, – и сядьте. Я собираюсь кое-что вам рассказать, и вам же будет лучше, если вы меня выслушаете. Сядьте. Вот так. Полковник Кокбурн-Монфор…

– Апррделенно… – Бравый вояка с трудом открыл глаза.

– Вы способны следить за моими словами или мне следует послать за нашатырным спиртом?

– Разумеецца, спссобен. Был бо за чем следить!

– Очень хорошо. Я хочу сказать вам троим следующее. Вы все входите в кружок людей, движимых расовой ненавистью, говоря точнее, ненавистью к народу Нгомбваны. Позапрошлой ночью вы пытались убить президента этой страны.

– Что за бредни! – фыркнул Гомец.

– В посольстве у вас имелся информатор, а именно сам посол, полагавший, что после смерти президента ему удастся совершить государственный переворот и захватить власть. В награду за это вы, мистер Гомец, и вы, полковник Монфор, могли бы снова обосноваться в Нгомбване.

Полковник махнул рукой, словно давая понять, что все это не стоящие внимания враки. Гомец, не без изысканности уложив левую ногу на правую, взирал на Аллейна поверх сцепленных пальцев. Одеревенелый Чабб сидел, словно проглотив аршин, на краешке стула.

– Брат и сестра Санскриты, – продолжал Аллейн, – также состояли в вашей клике. Мисс Санскрит изготовила в своей мастерской по медальону для каждого из вас. При всем при том они были двойными агентами. С момента зарождения вашего плана и до момента его осуществления Санскриты без ведома посла сообщали о каждом вашем шаге властям Нгомбваны. Я думаю, что, когда ваш план провалился, вы что-то такое заподозрили. Я думаю также, что, после того как закончилось ваше вчерашнее совещание, один из вас проследил Санскрита до самого посольства и видел издали, как тот передал конверт. Он проходил мимо вашего дома, полковник Монфор.

– Я в последнее время по ночам не гуляю, – не без грусти откликнулся тот.

– Возможно, гуляет ваша жена? Это было бы не первым замысловатым поручением из тех, что вы ей давали. Впрочем, речь не о том. Думаю, вы окончательно уяснили себе, кто такие Санскриты, только сегодня утром, когда узнали, что они закрыли мастерскую и намереваются съехать.

– О чем вы говорите? – гневно встрял Чабб. – Они что, сбежали? Где они?

– Однако вернемся к событиям позапрошлой ночи. Казалось, до того как прозвучал выстрел, все идет по плану – гости пришли в замешательство, вы, Чабб, напали на копьеносца. Вы ударили его сзади ребром ладони, скорее всего взобравшись для этого на стул. Но в самый ответственный момент вы сами подверглись нападению – на вас, опять-таки сзади, набросился слуга-нгомбванец. Он немного замешкался. Ударить вы все же успели, однако удар пришелся не по руке копьеносца, в которую вы целили, а по ключице. Тем не менее он сохранил способность управиться с копьем, и он с ним управился – схватил копье обеими руками и, отлично сознавая, что делает, заколол им посла.

Аллейн окинул взглядом сидевших перед ним мужчин. Ни позы, ни выражения их лиц не изменились, однако щеки Чабба заливала тусклая краснота, а лицо полковника (обычно выглядевшее настолько багровым, насколько это вообще представляется возможным), казалось, еще потемнело. Все трое молчали.

– Судя по тому, что никто из вас мне не возражает, я достаточно близок к истине, – заметил Аллейн.

– Напротив, – парировал Гомец. – Рассказанная вами история – это чистой воды домысел и клевета. Она слишком нелепа, чтобы против нее возражать.

– Ваше мнение, Чабб?

– Я не собираюсь отвечать на ваши обвинения, сэр. Я уже говорил вам, меня скрутили.

– Полковник?

– Что? Без комментариев. Никаких дурацких комментариев, черт бы их побрал!

– С какой целью вы трое ломились сюда полчаса назад?

– Без комментариев, – хором повторила троица, а Чабб снова заявил, что вовсе и не собирался к Санскритам, а остановился, чтобы предложить полковнику помощь и отвести его домой.

– Вы, стало быть, предпочитаете держаться этой версии? – осведомился Аллейн. – Вы совершенно уверены, что вам не хотелось устроить Санскритам – или хотя бы Санскриту – теплые дружеские проводы, чтобы ему было о чем вспоминать в Нгомбване?

Все трое замерли. Они не глядели ни на Аллейна, ни друг на друга, однако на миг затаенная улыбка скользнула по их лицам.

Кто-то вновь принялся безостановочно названивать у входной двери. Аллейн вышел на лестницу.

Миссис Чабб препиралась с констеблем, требуя, чтобы ее впустили. Констебль обернулся, взглянул вверх и увидел Аллейна.

– Хорошо, – разрешил суперинтендант. – Пусть поднимется сюда.

На этот раз он увидел иную миссис Чабб: немного склонясь вперед и подняв голову, чтобы глядеть ему прямо в лицо, она быстро поднималась по лестнице.

– Где он? – задыхаясь, требовательно спросила женщина. – Где Чабб? Вы сказали, чтобы я не выпускала его из дому, а сами держите его тут. И других вместе с ним. Разве не так? Я знала, куда он пошел. Я ходила на Мьюз, видела. Зачем это? Что вы с ним делаете? Где мой Чабб? – повторила миссис Чабб.

– Входите, – сказал Аллейн. – Он здесь.

Она заглянула мимо Аллейна в комнату. Муж ее встал, она подошла к нему.

– Что ты тут делаешь? – спросила она. – Пойдем домой. Не нужно было сюда приходить.

– Не заводись, – ответил Чабб. – И уходи отсюда. Тебе здесь не место, Мин.

– Это мне не место? Рядом с моим мужем?

– Дорогая… послушай…

– Не хочу я ничего слушать! – Она повернулась к двум другим: – А вы, джентльмены, он работал на вас, а вы втянули его неизвестно во что, всю душу ему разбередили. Внушали ему всякие мысли. Да разве ее воротишь? Оставьте вы нас в покое. Пойдем со мной, Сид. Пойдем домой.

– Я не могу, Мин, – сказал он. – Не могу.

– Почему ты не можешь? – Она прижала ладонь к губам. – Тебя арестовали! Дознались, что ты…

– Заткнись! – рявкнул он. – Глупая корова! Сама не понимаешь, что несешь! Заткнись!

С минуту оба молча глядели друг на друга. Потом Чабб сказал:

– Прости, Мин. Я не хотел обзываться. Меня не арестовали. Вовсе нет.

– Тогда где же они? Те двое?

– Эй вы! Чабб! – сказал Гомец. – Вы что, с собственной бабой справиться не способны? Гоните ее в шею.

– Я тебя самого сейчас… – взревел Чабб, свирепо поворачиваясь к Шеридану.

Утонувший в кресле полковник Кокбурн-Монфор вдруг произнес голосом на удивление ясным и хлестким:

– Чабб!

– Сэр!

– Вы забываетесь.

– Сэр.

– Миссис Чабб, – сказал Аллейн, – все, что я сказал вам сегодня утром, я говорил совершенно искренне. Однако с того времени обстоятельства резко переменились, о чем вы пока не знаете. Все объяснится в самом скором времени. Пока же вы можете, если хотите, остаться в этой комнате, но только тихо…

– Лучше останься, Мин, – вставил Чабб.

– …или уйти домой и подождать там. Долго ждать вам не придется.

– Я остаюсь, – сказала она, отошла в дальний конец комнаты и села.

Гомец, последние несколько минут трясшийся, если судить по внешним признакам, от гнева, вдруг заорал:

– В последний раз спрашиваю, где они? Куда они смылись? Сбежали? Я требую ответа. Где Санскриты?

– Они внизу, – сказал Аллейн.

Гомец вскочил, выкрикнул что-то – по-португальски, решил Аллейн, – замешкался, явно не зная, что сказать, и наконец едва ли не с облегчением спросил:

– Вы их арестовали?

– Нет.

– Я хочу их увидеть, – шипел Гомец. – Я очень хочу их увидеть.

– Сейчас увидите, – пообещал Аллейн.

Он бросил взгляд на Фокса, и тот ушел вниз. Гомец рванулся к двери.

Констебль, все еще остававшийся в комнате, отступил на несколько шагов и перекрыл дверной проем.

– Ну что же, спустимся вниз? – предложил Аллейн и первым вышел на лестницу.

3

С этой минуты события в мастерской стали принимать такой гротескный и жуткий оборот, что Аллейн, когда впоследствии оглядывался назад, называл этот эпизод самым диковинным в своей профессиональной карьере. Каждый из трех мужчин, стоило ему увидеть труп мисс Санскрит, обращался в карикатуру на самого себя, в двумерную марионетку, движущуюся с нарочитой неуклюжестью. Будь обстановка в мастерской несколько иной, происходящее, наверное, приобрело бы оттенок черного фарса. Однако и здесь, в ужасном присутствии Санскритов, мотивы последнего время от времени прорывались наружу, подобно всплескам неуместной истеричности в дурном представлении якобианской трагедии.

Помещение внизу было готово к приему посетителей. Бейли с Томпсоном поджидали их, стоя у окна, Гибсон присел к столу, Фокс с блокнотом в руках замер у ниши. У двери стояли двое полицейских в форме, третий расположился в глубине ниши. Ничем не прикрытые тела брата и сестры Санскритов так и остались в прежних позах. В комнате царила ужасная духота.

Аллейн занял позицию рядом с Фоксом.

– Входите, мистер Гомец, – сказал он.

Гомец застыл на пороге. «Похож на настороженного зверя, – подумал Аллейн, – который, прижав уши, озирает чужую территорию». Не поворачивая головы, он оглядел находящихся в мастерской полицейских, поколебался, заподозрив, по всей видимости, нечто неладное, чуть качнулся вперед и вошел внутрь.

Приблизившись к Аллейну, он снова застыл и спросил:

– Ну?

Аллейн легко повел рукой в сторону Санскритов. Гомец проследил за ней взглядом, повернул голову – и увидел.

Звук, изданный им, представлял собой нечто среднее между позывом к рвоте и восклицанием. Мгновение он простоял неподвижно, казалось, будто Гомец и мисс Санскрит замерли лицом к лицу и каждый мерит другого взглядом. Из-за своего рода игривости, с которой безжизненная голова мисс Санскрит склонялась на ее неподвижную руку, создавалось впечатление, будто она изображает Банко, обличающего Гомеца.

Сделав несколько шагов, Гомец вошел в нишу. Стоявший у печи полицейский кашлянул и выпятил челюсть. Гомец оглядел тела, обошел рабочий стол и заглянул в упаковочный ящик. Он вел себя словно посетитель музея. Единственным, что слышалось в комнате, были звуки его легких шагов по деревянному полу да безучастное жужжание мух.

Наконец, повернувшись к нише спиной, Гомец ткнул в Аллейна пальцем и сказал:

– Вы! Чего вы надеялись этим добиться? Думали, что я забьюсь в нервном припадке? Испугаюсь настолько, что ляпну что-нибудь, из чего вам удастся состряпать признание? О нет, друг мой! Не я раздавил этих червей. Покажите мне человека, сделавшего это, и я расцелую его в обе щеки, как брата, однако я к этому руки не приложил и ничего иного вам доказать не удастся.

Гомец умолк. Казалось, его бьет озноб. Он дернулся к выходу и только тут увидел, что дверь охраняется. И тогда он взвизгнул:

– Прикройте их чем-нибудь! Они непристойны! – И отошел к окну, повернувшись к комнате спиной.

Аллейн взглянул на Фокса, и тот ушел наверх. Томпсон еле слышным шепотом сказал:

– Можно вас на секунду, мистер Аллейн?

Они вышли в прихожую. Томпсон извлек из кармана конверт и вытряс себе на ладонь его содержимое – два плоских, круглых, чуть вогнутых предмета размером со старый шестипенсовик. У одного имелся на нижней поверхности круглый пупырышек, у другого – углубление. Оба были покороблены, к обоим прилипли еле заметные кусочки какого-то сгоревшего материала.

– В печке? – спросил Аллейн.

– Совершенно верно, сэр.

– Хорошо. Давайте их сюда.

Он уложил кругляши обратно в конверт, сунул его в карман и перевел взгляд на лестницу, вверху которой стоял в ожидании Фокс.

– Следующий, – сказал он и подумал: «Как в очереди у дантиста».

Следующим был полковник. Он сошел вниз размеренной поступью, расправив плечи, задрав подбородок и нащупывая каблуками ступени. Перед тем как войти в мастерскую, он подкрутил кверху кончики воображаемых усов.

После театральной выходки Гомеца полковник, осматривающий Санскритов, показался почти бесстрастным. Он замер на месте, несколько секунд разглядывал их, сохраняя молчание, и с выражением, почти неотличимым от достоинства, произнес:

– Какой позор!

– Позор? – переспросил Аллейн.

– Их убили.

– Определенно.

– Тела надлежит прикрыть. Отвратительное безобразие. – И, словно бы спохватившись, прибавил: – Меня от них тошнит.

Лицо его и впрямь заметно меняло окраску.

Кокбурн-Монфор повернулся к Санскритам спиной и присоединился к стоящему у окна Гомецу.

– Я категорическим образом протестую, – заявил он, успешно справившись с этой фразой, – против манеры, в которой проводится расследование. Я требую, чтобы меня выпустили отсюда.

– Увы, вам обоим придется немного подождать, – сказал Аллейн, увидев, что Гомец качнулся в сторону двери.

– Какое вы имеете право удерживать меня здесь? Вы не имеете ни малейшего права.

– Что ж, – мирно откликнулся Аллейн, – если вам угодно жаловаться, мы, разумеется, зафиксируем ваши протесты, что, как я вижу, инспектор Фокс и без того уже делает, и если вы настаиваете на том, чтобы покинуть эту комнату, вы сможете покинуть ее через минуту. Хотя, разумеется, в этом случае нам придется попросить вас поехать с нами в Ярд. А пока приведите сюда Чабба, мистер Фокс.

Реакция Чабба при всей ее скудости была, пожалуй, классической. Он вошел, по-солдатски печатая шаг, отчего следовавший по пятам за ним Фокс стал вдруг напоминать старшину с полковой гауптвахты, произвел четкий разворот налево, увидел мисс Санскрит, остановился, вытянулся в струнку, неверящим тоном спросил: «Кто это сделал?» – и упал в обморок, навзничь, как и положено хорошему солдату.

Полковник, видимо вознамерившийся посоперничать с Чаббом по части предсказуемости реакций, сердито всхрапнул и пробубнил:

– Жалкое зрелище!

Чабб пришел в себя почти мгновенно. Один из констеблей подал ему стакан воды. Его подвели к единственному в комнате креслу, стоящему спиной к нише.

– Прошу прощения, сэр, – пробормотал Чабб, обращаясь не к Аллейну, а к полковнику.

Тут глаза его вспыхнули и впились в Гомеца.

– Это ваших рук дело! – сказал он, покрываясь испариной и дрожа. – Так ведь? Вы сказали, что все устроите, и исполнили обещание. Устроили.

– Вы предъявляете обвинение мистеру Гомецу? – спросил Аллейн.

– Гомецу? Не знаю я никакого Гомеца.

– Мистеру Шеридану?

– Я не понимаю, что значит «предъявляете обвинение», и не знаю, как он это проделал, откуда мне? А только он вчера ночью сказал: если выяснится, что это они нас предали, то он им покажет. И сдержал свое слово. Показал.

Гомец рванулся к нему, словно распрямившаяся пружина, – так внезапно и с такой злобой, что Гибсону и двум констеблям пришлось повозиться, усмиряя его. Он изрыгал в сторону Аллейна короткие бессвязные фразы, видимо португальские, заплевывая свой синеватый подбородок. Замолк он, скорее всего, лишь потому, что исчерпал запас ругательств. Однако глаз с Аллейна не сводил, отчего казался еще более опасным, чем прежде.

– Я вижу, к вам возвращается ваша прежняя нгомбванская форма, – заметил Аллейн. – Утихомирьтесь, мистер Гомец. Иначе нам придется посадить вас под замок.

– Дерьмо! – просипел Гомец и плюнул, впрочем, неточно, в сторону Чабба.

– Жалкое зрелище. Чертовски жалкое зрелище, – повторил полковник, похоже решивший взять на себя обязанности сценического хора.

Аллейн спросил:

– Никто из вас, случайно, не хватился пары перчаток?

Наступило молчание. Секунду-другую все оставались неподвижными, затем Чабб поднялся на ноги. Гомец, которого все еще держали два констебля, опустил глаза на свои поросшие черными волосками руки; полковник сунул свои в карманы. И сразу после этого все трое, словно в едином порыве, принялись бессвязно и бессмысленно орать друг на друга, обвиняя каждый каждого в убийстве Санскритов. Конца этой сцене явно не предвиделось, но тут кто-то вновь принялся насиловать кнопку дверного звонка. И вновь, словно некто невидимый затеял повторно прослушивать звуковую запись спектакля, из прихожей донесся истерический женский голос:

– Я хочу видеть моего мужа! Не смейте! Не трогайте меня! Я пришла повидать мужа.

– Нет! – шепотом произнес полковник. – Ради Христа, не впускайте ее! Не впускайте!

Однако полковничиха уже ввалилась в мастерскую, волоча за собой констебля, безуспешно пытающегося ее удержать. Двое других, стоящих у двери, от неожиданности опешили и уставились на Аллейна, ожидая распоряжений.

Аллейн взял миссис Кокбурн-Монфор за руку. Волосы ее торчали в разные стороны, глаза косили. Трудно было сказать, чем от нее пахнет сильнее – джином или духами.

Аллейн развернул даму спиной к нише и лицом к мужу. Он чувствовал, как ее покачивает.

– Хьюги! – произнесла она. – Ты ведь не сделал этого? Скажи, что не сделал! Хьюги!

Миссис Кокбурн-Монфор пыталась высвободиться из рук Аллейна и подойти к мужу поближе.

– Я не могла больше вынести, Хьюги! – закричала она. – Одна, после того, что ты сказал. Куда ты пойдешь и что сделаешь. Я не могла не прийти. Мне нужно было узнать.

И точно так же, как незадолго до того Чабб обрушился на жену, полковник обрушился на свою.

– Придержи язык! – взревел он. – Ты пьяна!

Женщина забилась в руках Аллейна и, борясь с ним, развернулась лицом к нише.

И завизжала. И вместе с визгом из нее потоком полились признания, настолько убийственные, что полковник сделал яростную попытку наброситься на жену, так что Фокс, Томпсон и Бейли еле-еле его удержали. Тогда ее обуял ужас, она принялась умолять Аллейна не подпускать к ней мужа и в конце концов рухнула в обморок.

Поскольку положить миссис Кокбурн-Монфор здесь было некуда, ее полуволоком отвели наверх к миссис Чабб и оставили – безостановочно лепечущую о том, как плохо он с ней обращался и как она поняла, когда он в слепом гневе выскочил из дома, что он сделает то, что грозился сделать. Все это записывал полицейский, оставленный в комнате наверху.

Внизу же Аллейн, не имевший ордера на арест, попросил полковника Кокбурн-Монфора проехать с ним в Скотленд-Ярд, где ему будет официально предъявлено обвинение в убийстве Санскритов.

– И должен предупредить вас, что каждое ваше…