Читать книгу "Притяжение"

Глава 14

Дима

Боль заставляет чувствовать жизнь, как говорят философы. Какое глупое утверждение! Боль заставляет корчиться и плеваться кровью. Боль делает уязвимым, слабым, неспособным впиться клыками в противника. Я ненавижу боль. Ненавижу быть слабым. Но ради Ники держусь.

Поэтому, когда меня возвращают в мрачную комнату, я улыбаюсь. Во рту противный металлический привкус, тело ноет, я едва передвигаю ногами. Эти уроды знают, куда бить. Они оказались гораздо смышленее, чем я предполагал. Им не нужна определенная сумма, им нужны ценные бумаги – акции Акулова, его состояние. И из меня они планировали выбить необходимую информацию. Почему-то решили, что мы с отцом Вероники близки, раз уж тот неожиданно в конце года решил нанять нового охранника. Какие еще факторы их заставили так думать – они меня не просветили, да это уже и не имеет значения.

Вероника подскакивает с койки, когда меня, словно мешок картошки, кидают к ее ногам. За похитителями захлопывается дверь, поднимая пыль в чертовски маленькой комнатке. Я смотрю на эту девчонку – в ее глазах застыли слезы и страх. Только это страх не за себя, а за меня, что уже довольно странно. Я привык, что люди вроде нее думают в первую очередь о себе. Какая разница, сдохнет какой-то парень или нет? Главное – выжить самим. Но глаза Ники говорят об обратном. И это пугает меня больше, чем боль в теле, чем предстоящие удары – наверняка их будет еще много.

– Боже, Дима! – шепчет она, пытаясь помочь мне подняться. Откуда столько доброты к тени, которая не стоит и гроша? Я не перестаю удивляться этой девушке.

Вероника усаживает меня на кровать и тянет свои тонкие изящные пальцы к моему лицу. Они теплые и нежные, словно меня касается шелк. После ударов эти прикосновения кажутся чем-то нереальным. Яотворачиваюсь. Жалость это или другое чувство – не имеет значения, оно мне не нужно. Иначе я поменяю свое отношение к Веронике, увижу в ней свет, а к свету легко привыкнуть.

– Дима… – зовет она.

– Давай о чем-то другом, – прошу я, сглотнув слюну с привкусом крови.

Давно меня так отменно не били! Нет ничего удобнее, чем связать человека и втроем выбивать из него информацию. Но черта с два я что-то скажу им. И тут уже дело не в репутации, а в том, что трое на одного – позор для мужиков. Могли бы и нормально поговорить. Грубость не красит даже преступников. Придурки. Не на того напали!

– Тогда… о чем мы будем говорить? Я… – она робко закусывает губу, словно мы не в каком-то дерьмовом заточении, а на прогулке или, скажем, в темном зале кинотеатра. И нет, к сожалению, в этом ее жесте нет ни капли вульгарности или раздражительности.

Да и голос у Вероники звучит нежно, словно она обращается к какому-то особенному человеку, важному. Это причиняет боль сильнее, чем удары под дых. Акулова умудряется вкладывать даже в такую банальную реплику толику заботы и сострадания. А я, уличный пес, не помню, когда обо мне в последний раз вот так открыто заботились. И это бесит. Лучше бы Вероника просто молчала.

– Расскажи… как ухаживать за девушками? – выпаливаю первое, что приходит на ум. Нужно как-то отвлечься, иначе эта атмосфера обреченности сведет с ума нас обоих.

– Ты правда хочешь об этом поговорить? Сейчас? – удивляется она. Да я и сам удивлен, что с языка слетел именно такой вопрос. Неужели нельзя было спросить про погоду или, скажем, машины?! Вот только включать заднюю уже поздно.

– Да, я хочу… поговорить об этом сейчас. На самом… деле… – Мне тяжело проговаривать слова, потому что каждый звук отдается новой волной боли. Словно в моем теле тысяча ножей, которые погружаются глубже и глубже. Их нельзя вытащить, они застряли там до последнего вздоха. Идиотские ощущения. – Я… я никогда не ухаживал за девушками…

Это признание неожиданно искреннее. Моя жизнь лишена таких изысков, как ухаживания за девушкой, так как никогда не знаешь, будет ли в ней вообще завтра. Романтика для меня – всегда мимо. Я не помню, чтобы прилагал особые усилия в плане общения с девушками. Понравилась? Подошел, познакомился, а на следующий день мы переспали. Неважно где. И даже больше – неважно, сколько продлятся наши отношения. Повезет – это будет месяц, повезет еще больше – год, а нет – так разойдемся уже утром и забудем имена друг друга.

– Ну… подарить цветы, – едва слышно рассуждает она, вырывая меня из пучины мыслей. Только сейчас замечаю, что Акулова слишком внимательно на меня смотрит, еще немного, и прожжет дыру в моей черепушке.

Сказать по правде, мне хочется завязать ей глаза, чтобы она не видела, как я морщусь от боли. В минуты слабости я предпочитаю быть один. Привык с детства. Однако приходится продолжать диалог. Это немного отвлекает.

– Какие?

– Мне нравятся ландыши.

– Я думал… всем нравятся розы…

– Они слишком праздничные и… – Вероника замолкает на мгновение, будто теряет ход мыслей. А может, ей сложно говорить, потому что паника не позволяет. Она вообще-то молодец, держится не так плохо, как я думал. Не истерит, не строит из себя звезду драмы. Скромно сидит в уголке и ждет своего часа. – Они темные. Я люблю светлые цветы. Поэтому я бы подарила ландыши.

– Что… дальше? – тут же спрашиваю, почему-то не хочу, чтобы между нами повисла пауза. А еще голос Вероники немного отвлекает от боли.

– Пригласить на прогулку.

– В ресторан? – Я снова сглатываю, хотя лучше бы сплюнуть.

Воздух чертовски тяжелый и сухой, от изможденности меня начинает клонить в сон.

– Нет, это скучно, – ее тон меняется, в нем мелькает легкое, чисто девчачье кокетство.

– Тогда что… не скучно?

– Я бы пригласила посмотреть на звезды, – голос Вероники Ники становится спокойным и тихим. Словно она поет колыбельную. Мне нравится слушать эту мелодию, она заглушает боль. Я чувствую, как веки медленно закрываются.

– А если… идет дождь? – в какой-то полудреме уточняю я. Сон сильнее, но я упорно сопротивляюсь.

– Для этого есть зонтик.

– Значит, в идеальное свидание нужно промокнуть до нитки? – перехожу на шепот. Почему-то представляю весну: первые лучи солнца, проникающие сквозь облака, стаи птиц, вернувшихся на родину, подснежники и дождь. По-весеннему прохладный, с грозой, от которой захватывает дух. А еще зонтик. Желтый. От него веет теплом, словно над головой раскрыло свои объятия само солнце. Эти образы расслабляют, в них однозначно что-то есть. Что-то, связанное с Никой.

Ника… так звучит приятнее. Ближе. Запретно ближе.

– Не бывает идеальных свиданий, как и не бывает идеальных людей, – из ее голоса пропадает былая бодрость. Сейчас я отчетливо слышу грусть в интонации Акуловой. Может быть, мне вообще все померещилось? В конце концов, меня неплохо так приложили.

– Что потом? Дорогая… машина? – зевнув, шепчу я. Вот же дерьмо! Зевать адски больно.

– Горячий чай и полотенце, – Ника тоже переходит на шепот.

Мне кажется, она придвигается ближе, и между нашими плечами пропадает расстояние. Будь я в более здоровом состоянии, уже бы проверил, так ли это. Но я лишь сползаю, чтобы мы находились немного на равных.

– Как скучно…

– Согласна. Но разве обязательно должно быть весело?

Она говорит так тихо, что я не могу сдержать себя, и моя голова все же наклоняется в надежде найти, на что опереться. Ника вдруг подставляет плечо – вот так запросто, какому-то обычному парню, чья жизнь всегда была тенью разных людей. Что она, мать его, делает? Зачем?!

– Главное, чтобы было тепло рядом с другим человеком. Это первое правило любви, запомнил?

Я молчу. Возможно, мне мерещится голос Ники. Возможно, я уже сплю – не могу толком сообразить. Я больше не чувствую запах сырости, легкие не забивает пыль, тело не ноет от боли. Я вижу что-то светлое – кажется, это ландыши…

Глава 15

Вероника

Дима засыпает у меня на плече. Во сне он слегка подрагивает, и я даже пугаюсь этих неожиданных движений. Он тихо постанывает, заставляя мое сердце сжиматься. Уверена: ему очень больно. Мне хочется забрать всю боль себе, но единственное, что я могу сделать – это осторожно гладить его по голове.

Как засыпаю сама, не помню. Веки наливаются тяжестью, и я погружаюсь в сон. Там мне лет десять, может, больше, я с улыбкой бегу вдоль зеленого поля. Трава под ногами настолько мягкая, словно я иду по ковру, а не по земле. Она приятно щекочет щиколотки. Летний ветерок колышет листву деревьев, отчего та забавно шелестит. Кажется, мир поставили на паузу, такая вокруг свобода, ощущение полной гармонии и безграничного счастья.

Наверное, поэтому, когда просыпаюсь, я не сразу понимаю, где нахожусь и почему здесь так мрачно. В нашей реальности нет ни бабочек, ни уж тем более дневного света. Местечко больше напоминает филиал ада, подвал, где прячутся монстры.

Зевнув, протираю глаза и замечаю, что Дима уже не спит. Он переводит взгляд с меня на стену и обратно.

– Интересно, сколько времени прошло? – шепотом спрашиваю я.

– Достаточно. Нам принесли еду и воду, – он кивает в сторону дверей. Там раньше не было железного подноса, на котором лежат две картонные коробки, а рядом – две бутылки с водой.

– Уже хоть что-то, – выдавливаю из себя скупую улыбку. Наверное, в подобных ситуациях будет правильнее радоваться хоть чему-то, а не впадать во всепоглощающее отчаяние.

Поднимаюсь и подхожу к подносу, потому что у Димы до сих пор сцеплены руки за спиной. Эти сволочи так и не сняли с него наручники. На меня снова накатывает волна злости за несправедливость по отношению к Люку, аж зубы сводит. Надеюсь, судьба их накажет.

Я возвращаюсь на койку и раскрываю наши пайки.

– Макароны с курицей, – с усмешкой комментирует Дима.

Еда пахнет достаточно приятно, или я просто давно не ела. Не понимаю, сколько прошло времени с последнего приема не то что чего-то съедобного, а хотя бы воды.

– Как думаешь, их можно есть? – уточняю я, вспомнив разные фильмы, где в тарелки подсыпали яд.

– Почему нет? – Он выгибает бровь и издает тихий смешок.

Мне нравится, как Дима смеется, пускай это и выходит мимолетно, почти незаметно. Его эмоции заставляют верить в лучшее, а в подобной ситуации вера – та же таблетка от боли.

– Тогда давай попробуем, – воинственно решаю я, сглотнув вязкую слюну.

– Вряд ли у меня получится.

– Почему? – С несколько секунд я не понимаю, к чему он клонит, но потом до меня доходит, что с наручниками особо не потрапезничать.

– Ну…

– Сейчас! – Я беру одноразовую вилку и накалываю на нее теплые макароны. Они лежат в контейнере из фольги, какие используют в самолетах, чтобы как можно дольше сохранять тепло. – Открывай рот, – командую я, когда подношу вилку к губам Димы.

Он смотрит на меня как на дурочку и даже отворачивается, что меня крайне злит.

– Эй! У нас не те условия, чтобы показывать характер! – возмущаюсь я.

– Еще меня не кормили с рук! – хорохорится он. Тоже мне умник!

– Я буду первой и единственной, кто тебя кормил. Торжественно клянусь, что унесу эту тайну с собой в могилу. Угу? – в шутливой форме приношу клятву, надеясь, что он перестанет сопротивляться. Без еды и нормального сна восстановиться Диме будет сложно.

Пока он раздумывает, я сама пробую макароны с курицей. На вкус они вполне съедобные, но соли не хватает. Впечатление, словно нам принесли больничную стряпню. И на том спасибо, конечно, могли ведь вообще голодом морить, пока отец не пришлет мешок денег или не выполнит какие-то другие их требования.

Наколов на вилку макаронину, подношу ее ко рту, как вдруг в глазах вспышками загораются картинки из прошлого. Снова тот мужчина, его противный взгляд и давление стен. Таких же, как эти. Не знаю, по какому принципу работает мой мозг, но он все активнее окунает меня в пучину прошлого. Словно хочет, чтобы я окончательно сломалась, сдалась.

– Ладно, давай свою вилку, – голос Димы вырывает из мрака, и я пытаюсь улыбнуться. Подношу вилку к его губам, смотрю, как он с неохотой берет еду и медленно пережевывает.

Я никогда не заботилась о ком-то, у меня не было даже собаки или кошки. Я не знаю, чем помочь, когда поднимается температура или болит живот. Я не умею обрабатывать раны или делать массаж головы. Раньше у меня не было желания научиться какому-то из этих навыков, но смотря на то, как Дима ест с моей помощью макароны, я начинаю представлять, что готовлю ему на кухне пирог или жарю мясо. Зову его и с нетерпением жду первой пробы, усевшись напротив. Он уминает за обе щеки ужин и хвалит меня, говоря, что с каждым разом мои кулинарные навыки становятся лучше. Эти воображаемые картинки заводят в тупик, однако поднимают настроение, и я невольно улыбаюсь.

– Что? Я выгляжу глупо? – спрашивает Дима.

– Нет, ты выглядишь круто! – быстро прихожу в себя я, немного смутившись собственных смешанных чувств, и накалываю еще немного макарон на вилку. Теперь моя очередь закидывать в рот еду.

– Завязывай, – бурчит он и смотрит уже не так, как раньше. Между нами будто испарилась стена. Может, не единственная, но в голосе Димы теперь нет высокомерия или насмешки, он говорит так, словно мы друзья. По крайней мере, мне так показалось.

– Пока не доешь до последней крошки, я буду говорить всякие глупости, – я наигранно меняю интонации, пытаясь скрыть неожиданно вспыхнувшее волнение. Не хочется, чтобы он заметил.

– Видимо, ты часто это практикуешь, – отзывается Дима. И вот, пожалуйста – снова без сарказма. У нас определенный прогресс.

Он ест с аппетитом, а я не могу перестать на него смотреть. Дима будто окутан ореолом тьмы, и дело вовсе не в освещении. Он как мальчишка-хулиган, о котором мечтает каждая девочка в школе, но при этом боится с ним связываться из-за опасности, преследующей его по пятам. Его сердце – закрытая шкатулка с секретами, к которой никто не сможет подобраться. Уверена, Дима и ключ от нее выкинул давным-давно. И в то же самое время есть что-то в этом парне такое, даже не знаю, светлое что ли, согревающее. Таких людей, как Дима, очень мало встречалось на моем пути.

– Наверное, – шепчу робко.

Я улыбаюсь и снова подношу к его губам вилку. Невольно замираю, разглядывая вблизи черты его лица. Они грубые и острые, словно вырезанные из камня, в них читается опасность, которая одновременно пугает и притягивает. Но я, как бабочка, тянусь к огню, не боясь обжечь крылья. Непонятное, глупое и до ужаса прекрасное чувство.

– Ешь сама, – ворчит он.

Однако доесть мы не успеваем, потому что дверь с шумом распахивается, и на пороге появляются двое в масках. Вчерашние парни были крупнее, сегодня похитители другие: выше ростом, но у́же в плечах. Ни один из них не здоровается. Они молча подходят и хватают Диму под локти, силой стаскивая с кровати.

– Куда вы его забираете? Он… – мой голос обрывается, я часто хватаю губами воздух, но он такой обжигающий, словно вокруг расстилается поле с огнем. – Он ничего не знает!

Похитители резко останавливаются и переводят на меня волчьи взгляды, словно неожиданно заметили убегающую лань. В их глазах злость, расчетливость и жестокость. Последнего, пожалуй, даже перебор. У меня по спине пробегает холодок.

– Отец ничего ей не говорил! – вмешивается Дима. – Вы же и так прекрасно это знаете, иначе бы еще вчера устроили допрос с пристрастиями. Да и кто вам заплатит…

Парень слева бьет Диму коленом в живот. С его губ срывается едва уловимый стон. Люк пытается всем своим видом показывать равнодушие, мол, бейте или нет, мне нипочем, а у меня сердце разрывается от необходимости находиться рядом и бездействовать. Нет, стоять в стороне не буду. Никогда!

Я подскакиваю с койки, хватают ублюдка за черную кофту на плечах и тяну со всех сил на себя.

– Пошла отсюда, сучка! – рычит он, дергаясь.

В ответ я лишь больше упорствую, крепче сжимая кусок ткани. Не знаю, откуда во мне появились силы бороться. Похититель отталкивает меня, затем ударяет в грудь кулаком. Несильно, конечно, вот только ноги предательски подводят меня, я падаю и ударяюсь бедрами о пол, покрытый песком.

Пользуясь моментом, сволочи вышвыривают Люка в коридор или что там находится.

– Дима! Дима! – кричу я, когда дверь передо мной с грохотом захлопывается.

Поднимаюсь и начинаю колотить по ней кулаками. Я бью так сильно, что вот-вот сдеру себе кожу. По щекам стекают слезы, мне безумно страшно, но не за себя. Они же будут издеваться над Димой! Наверное, накинутся на него толпой, будут пинать ногами. А вдруг чего хуже? Вдруг его вообще убьют? Мамочки…

– Дима! – срывается без остановки с моих губ.

Руки продолжают бить по двери. Удар за ударом. Крик за криком. Сильнее. Громче. Удар. Крик. Мой голос словно покрывается трещинами, норовя в любой момент сорваться. Колени дрожат. Всхлипы рвутся изнутри, наполняя меня страхами, болью, отчаянием и чувством вины. Я вскидываю голову к потолку и ищу там свет, ищу хотя бы проблески чего-то хорошего.

И когда осознание бьет под дых, напоминая, что ничего сделать нельзя, что мои вопли делу не помогут и похитители не вернутся, я окончательно сдаюсь: сажусь на корточки, утыкаюсь носом в коленки.

Сейчас мне кажется, что нас никогда не спасут. Точно так же, как и в детстве. У ожидания в такие минуты включается режим бесконечности. Чувство, словно нас с Димой столкнули с обрыва в море, а холодная вода с радостью приняла в свои объятия. Внизу глубоко, туда затягивает, оттуда нет спасения, даже если бить руками о беспощадную воду. Я прикусываю губу и перевожу взгляд на дверь.

– Господи, – прошу я, будучи далеко не верующим человеком, – пускай они скорее его вернут!

Глава 16

Дима

Допрос длится почти час, а потом я теряю сознание и перестаю следить за временем. Однако успеваю услышать разговор этих уродов с Акуловым. Они требуют от него акции, которые разорят мужика. Даже не так: без этих документов он лишится всего, став обычным смертным. И что-то мне подсказывает, что отец Ники не особо готов идти на переговоры. Он долго принимает решение, ищет выходы. Возможно, даже отправил своих ищеек на поиски Ники. Моя-то жизнь не представляет особой ценности, убьют и убьют, не велика потеря. А она – его принцесса, ради которой Акулов готов порвать пасть любому.

Уроды тоже переживают. Если их найдут, разговор будет коротким – сразу же отправят за решетку. Это, конечно, в лучшем случае. В худшем – Акулов их заживо закопает. Знаю я его методы, слышал от знакомых. «Добрый человек» – это не про него.

Вполне логично, что похитители перешли к плану «Б»: стали пытать меня в надежде, что я владею важной информацией. Думали, я слабак, который взвоет и с воплями «не бейте» тут же выложит, с кем Акулов ведет бизнес, на кого имеет давление и прочее. Я даже в какой-то степени понимаю их политику: проще, когда у тебя на руках несколько козырей, – не зашел один, вытащил второй, и тут уже жертве придется подумать.

Выдавать им, ясное дело, я ничего не собираюсь. Это прямой путь в могилу. Пока твой враг знает, что у тебя есть ценная информация, он сохранит твою жизнь. И тут дело не в моем будущем. Я обязан вернуть Нику домой живой. Даже если сам откину ноги. Конечно, умирать в двадцать пять не самая приятная участь, но порой выбора нет.

В какой-то момент во время неприятных процедур избиения я отключаюсь, по-моему, на меня даже несколько раз выливают ведро воды и обещают перейти к Нике. Кривлю губы, едва сдерживая поток ругательств. Да, я человек опытный и вполне понимаю, когда стоит заткнуться, а когда можно открыть рот. Только сейчас мозг оказывается работать по ситуации.

Но чтобы сберечь Нику от пыток – я почему-то уверен, ублюдки не посмотрят, что она девушка, – пытаюсь все-таки наладить какой-то диалог с похитителями. Напоминаю им, что для Акулова его дочь – сокровище, и если они хоть пальцем ее тронут, никаких акций им не видать. Хочется сказать, что и жить дальше у них не выйдет, но тут я вовремя замолкаю. Не стоит драконить и без того неадекватно нервных людей.

Их босс, судя по всему, тот, который носит перстень с красным камнем на пальце, неожиданно оказывается не таким дураком, как остальные, и прислушивается. Пусть и в ужасном физическом состоянии, но я улавливаю, что между собой похитители ругаются из-за этого. Потом босс громко цокает и кому-то дает по морде. На этом споры резко заканчиваются, меня подхватывают под руки и тащат в комнату. Нику, к счастью, решают не трогать.

Когда меня заводят в наше временное пристанище, падаю без сил на пол. Ника помогает мне подняться и сесть на койку. Она с ужасом оглядывает меня, я замечаю в ее глазах застывшие слезы.

– Они напугали тебя? – спрашиваю хриплым голосом, чувствуя, как сердце предательски отзывается на эту девчонку: покалывает, бьется быстрее положенного. Плохо… очень плохо…

Ника качает головой, поджимая дрожащие губы. Вижу, что ей тяжело изображать спокойствие, хотя, вон, улыбаться пытается. Это даже мило – ее желание казаться сильной. Другая на месте Ники ревела бы в три ручья, проклиная не только идиота-телохранителя, но и весь мир за гребаную несправедливость.

А затем происходит что-то странное: она отрывает кусок ткани от своей майки, смачивает ее в воде и начинает протирать мне лоб. Делает это настолько заботливо и нежно, что мне хочется оттолкнуть ее, но я не могу. Просто не могу, и все тут.

Я почему-то вспоминаю мать и свою первую драку во дворе. Меня тогда подловили старшаки и требовали, чтобы я стащил у дядьки из соседнего подъезда магнитолу, которую тот хранил в гараже. Дядька много пил, часто бредил, но ходил с охотничьим ружьем, заряженным солью – так он отпугивал подростков или дурачков. Откуда у него взялась эта дорогая магнитола, одному богу известно. Старшие побаивались провернуть дело сами – мужик был довольно специфическим, но жажда денег брала вверх. Поэтому проще было выбрать жертву и заставить ее исполнить задуманное. Я отказался по вполне логичным причинам, за что сполна получил. Пришел домой весь в крови, хромал, но был доволен собой: отстоять свои принципы сможет далеко не каждый.

Мать тогда, пошатываясь в разные стороны, вышла в коридор. В одной руке она держала бутылку, другой пыталась уложить грязные волосы. Она выглядела как старая бабка, хотя в тот год ей исполнилось всего тридцать три. Я посмотрел на нее виновато, а она лишь покачала головой и велела умыться. Вот и вся забота.

– Не стоит, – говорю я Нике, не зная, как реагировать на ее действия. Я чувствую себя неловко, странно, нелогично. В моих жилах будто пробуждается неведомая мощь, она заводит мотор под грудной клеткой, и мне становится труднее себя сдерживать. Притяжение… Между нами есть какое-то притяжение, не иначе.

– Прекрати! У тебя кровь, дурак! – шипит она, продолжая протирать мое лицо.

А я в самом деле дурак: неотрывно смотрю на эту девчонку, на ее идеальную шелковистую кожу светло-оливкового цвета, на красивый изгиб губ, на большие глаза, в которых поселилась свобода. Для узника свобода – недостижимая вещь. Я это как никто понимаю. Сколько себя помню, вокруг были рамки, тюрьма, из которой не выбраться. И если в юности я еще боролся, горел надеждой, что смогу, подобно орлу, вырваться из оков, то сейчас понимаю: мой путь ведет только в одном направлении. Ничего изменить уже не получится. Я привык так жить. Я не умею по-другому.

– Не больно? – тихо спрашивает Ника и осторожно дует на рану, будто я двенадцатилетний мальчишка.

– Зачем ты дуешь? – задумчиво интересуюсь я, пораженный тем, что принцесса из прекрасного замка заботится о каком-то безродном псе из низшего сословия.

– Чтобы тебе не было больно.

– Какая глупость, – я устало улыбаюсь. У меня затекли руки от наручников, хочется расправить их, прохрустеть пальцами. Но, увы и ах, у похитителей на меня другие планы. – Хватит. А то я могу привыкнуть.

– Тогда привыкай, – уверенно заявляет Ника.

На этом наш странный диалог заканчивается. Кое-как укладываюсь на подушку, повернувшись на бок. Смотрю на тусклую лампу – свет от нее исходит слабый и холодный, она будто доживает последние часы и скоро окончательно погаснет. Моя жизнь напоминает эту лампу, не знаю, каким чудом она до сих пор не погасла.

Я закрываю глаза, облизываю соленые от крови губы. Зачем-то начинаю прокручивать разные моменты в голове, будто мало мне было пыток, и теперь мозг хочет устроить их еще и в моей черепной коробке.

Что у меня есть и всегда было?

Работа, где каждый день может стать последним. Друзья, которые однажды умрут из-за такой же работы. Родители, которые забыли о детях и спились. Одноразовый секс. Девушки, чьи лица размываются в памяти, словно на холст со свежей краской плеснули воды. У меня есть и было только это – части пазла, не складывающегося в цельную картинку. Наверное, даже если бы я вернулся в прошлое и начал с чистого листа, то пошел бы той же дорогой. Потому что у таких, как я, есть только путь в яму.

Неожиданно чувствую тепло на своем плече. Открываю глаза и замечаю Нику – она осторожно легла рядом, уткнувшись носом в мою грудь. В сердце что-то обрывается, что-то очень тяжелое и в то же время невесомое. А затем зажигается ярким пламенем, напоминая феникса, который восстал из пепла.

– Что ты… – шепчу я. Вероника выглядит как фарфоровая кукла из лучшей коллекции известного творца. Как что-то нереальное, но при этом настоящее, сотканное из человеческих чувств. А ведь когда я впервые ее увидел, подумал ровно обратное. Интересно, что пошло не так в моем мировосприятии?

– Просто давай полежим так, – глухо просит она, не поднимая головы.

– Зачем? Тебе страшно? – так же тихо отвечаю ей.

– Нет, – почти неслышно возражает Ника. Ее горячая ладонь скользит по моему животу, опускается ниже и находит за спиной мою руку. Ее тонкие пальцы оказываются на моих, грубых и шершавых.

– Тогда в чем дело? Что ты делаешь?

– Я не хочу, чтобы тебе было страшно.

– Мне? – Я через силу отвожу взгляд от макушки Ники, возвращаясь к лампе. Почему-то ее свет сейчас не такой слабый и тусклый, и она не мигает.

– Знаешь, когда мне страшно, я всегда думаю о чем-то хорошем, – как-то мечтательно делится Ника. Она еще так прикусывает губу, что я невольно уношусь мыслями не в те дебри. И мой взгляд замечает теперь то, чего не стоило. Например, какая у нее красивая линия декольте.

М-да… Идеальное же время, Люк. Ничего не скажешь. Сейчас думать о женской груди самое то. Мой мозг однозначно нуждается в отдыхе.

– Но мне не страшно. Что за ерунда? – возмущаюсь я, отчего-то смутившись.

А она лишь крепче прижимается к моей груди. Трется – то ли специально, то ли так получается ненароком. Каждое ее движение отражается приливом, черт возьми, возбуждения в паховой области, словно в этом темном заточении есть место для чего-то вроде секса.

Ника находится запредельно близко.

Твою мать…

Ника красивая, тут не поспоришь. Я это всегда подмечал, когда следил за ней, да и позже. Но если раньше ее красота выражалась только во внешних данных, то сейчас я вижу что-то другое. Иную красоту. Это красота женщины, которой хочется касаться, а не просто смотреть. Срывать поцелуи, прикусывать кожу на шее и слушать громкие стоны, когда она под тобой получает удовольствие. Хотя не только это. Ее красота еще в другом: рядом с такой, как Ника, хочется остаться. Нет, даже не так. Рядом с ней начинаешь думать о том, каким будет завтра, послезавтра и оставшиеся триста шестьдесят дней в году, несмотря на то, что раньше не позволял себе подобной блажи.

Мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы не поддаться притяжению, которое искрит между нами. Легкие отзываются болью.

– Всем бывает страшно. Я знаю, поверь. Но мы вместе, поэтому не бойся, ладно? – Ника выдает какие-то абсолютно странные для меня вещи. Она будто пытается поддержать, показать, что если все будет плохо, то не бросит своего телохранителя.

Сглатываю вязкую слюну и закрываю глаза. Давать слабину в такие моменты – табу, правильнее будет оттолкнуть Веронику, потому что сейчас, в отличие от предыдущих глупых попыток, она не играет и искренне тянется ко мне. Но я так устал, выдохся за последние – сколько там прошло? – часы. А может, и не только за эти часы, может, за месяцы, многочисленные годы…

Интересно, родись я в нормальной семье, как бы сложилась моя жизнь? Рядом со мной были бы фарфоровые куклы? Свидания с обилием женских романтических штук? Обещания под луной? Фразы о свадьбе и детях? Мысленно усмехнувшись – до того абсурдно звучит, – я решаю оставить все на потом. Сейчас моя основная задача – защищать Нику. И если ей страшно, я должен быть рядом, даже когда она жмется ко мне и пробуждает море в легких.