Читать книгу "Притяжение"

Глава 22

Вероника

Не знаю, как дохожу до своей спальни. Ноги еле волочатся, в ушах гул от учащенного пульса, а перед глазами наша с Димой ночь, жаркие поцелуи, мои тихие стоны и дыхание, от которого мурашки закручивались вихрем. Все это теперь кажется дурным сном, мороком, который я неожиданно сбросила с глаз.

Ложусь на кровать и долго, наверное, час или больше, смотрю в потолок. Отец узнал о наших с Димой отношениях. Вероятно, попытался надавить на него, и… выходит, Дима сдался? Так легко? Он просто отказался от меня? Неужели наша магия была для него пустяком?

Соня оказалась права? Для парня, который создал в моей тьме звезды, подарил целую Вселенную, я ничего не стою? Мне почему-то казалось, что Люков не из тех, кто предпочитает одноразовые отношения. Да и глаза – они же не умеют врать. А Дима… Он так смотрел, что у меня перехватывало дыхание. В одном его взгляде таился целый мир для нас двоих, будущее, в котором мы счастливы, гуляем, держимся за руки, целуемся. Выходит… я все это себе напридумывала? И у Люка в сердце пустота?

По щеке скатывается слеза, чувствую себя влюбленной дурой. До ужаса наивной, глупой, просто безумной идиоткой! Отдалась ему, поверила… Господи! Да как же так?!

Погрузившись в мысли, не сразу слышу стук в дверь. С неохотой поднимаюсь с кровати и иду открывать. Скорее всего, это отец, а у меня нет никакого желания видеться с ним.

Внутри все замирает, когда я вижу на пороге Диму. Он смотрит на меня с той же теплотой, с какой провожал в университет, будто между ним и моим папой не было никакого разговора.

– Заходи, – я пропускаю его в комнату.

Дима закрывает за собой дверь и подходит к маленькому креслу нежно-абрикосового цвета, стоящему возле тумбы с зеркалом, садится и переводит взгляд на меня. Я моментально теряюсь.

– Давно вернулась? Чего не позвонила? – его голос нарушает напряженное молчание между нами.

Я отхожу к кровати и сажусь на край, стараясь принять непринужденный вид. Не хочу, чтобы он понял, насколько мне плохо в эту минуту.

– Недавно, час назад где-то. Меня Веня подвез, – кое-как нахожу в себе силы на ответ. Я едва сдерживаю слезы, которые готовы вот-вот хлынуть и устроить потоп вселенского масштаба. Давно мне не было настолько больно.

– Веня? – с усмешкой переспрашивает Дима. – Влюбленный друг детства?

– Что? – вспыхиваю я. Во-первых, не припомню, чтобы Кожевников страдал от любви ко мне, а во-вторых, неужели в такой ситуации Люка волнует только это? – Какая глупость!

– Я видел, как он смотрит на тебя, – его голос приобретает жесткость. Мне даже кажется, что Дима напрягается, разговаривая со мной об этом. – Это совсем не глупость, детка, – На последней фразе он пытается придать интонации легкую игривость, чтобы скрыть свои чувства, но выходит из рук вон плохо.

Я окончательно запутываюсь.

– Тебе не все равно? – я смотрю на него в упор, не скрывая раздражения.

Я не понимаю, почему мы сейчас обсуждаем какого-то Веню, а не тот факт, что Дима отказался от меня. И если уж он самостоятельно все решил – зачем пришел? Порвать красиво, по-мужски? Показать, что какая-то девчонка вроде меня, его не достойна? От этих мыслей к горлу подступает ком. Я чувствую, что меня начинает потряхивать. Моя душа напоминает замерзшее озеро, по которому пошли трещины. Много трещин.

Отвожу взгляд, пряча глаза. Мне тяжело смотреть на Диму. Утром он был родным и необходимым, а вечером стал чужаком. Или же я стала для него чужой.

– Ника… – и вот опять он соединяет четыре буквы в нечто сладкое, тягучее, словно карамель. Мое имя из его уст трогает сердце, залечивает раны, позволяя зацвести ландышам.

Дима вдруг поднимается и подходит ко мне. Он садится рядом, касается пальцами моего подбородка и поворачивает к себе. Я не сопротивляюсь, хотя стоило бы.

– Что?

Где-то внутри зарождается огонек надежды.

Какое-то время он просто смотрит. Его взгляд такой глубокий и холодный, в нем снова пробудилось северное море. Только это какое-то другое море. Не свободолюбивое, одинокое и шумное. Оно тихое, тоскующее, полное безнадежности.

– Давай пойдем на свидание? – предлагает неожиданно Дима.

– Что? – ошарашенно переспрашиваю я. Мне не послышалось? Так может… Люк просто отцу сказал, что отпустит меня, а на деле мы будем с ним тайно встречаться?

– Говорю, давайте сходим на свидание, Вероника Сергеевна, – повторяет он. И в подтверждение своих слов улыбается, только у меня возникает такое ощущение, что за этой улыбкой скрывается печаль.

– Когда? – сиплым от волнения голосом выдавливаю я. – Прямо сейчас?

– Нет, уже поздно. Завтра, например, или послезавтра. Когда у тебя есть время?

– Ты действительно хочешь пойти со мной на свидание? – полушепотом уточняю я.

Дима кивает, наклоняется и целует меня в губы. Нежно и чувственно. Но это другой поцелуй, он отличается от тех, что были раньше. В нем нет страсти и жадности. Это поцелуй острого ножа, от которого остаются глубокие раны. Словно Дима смирился с чем-то. Вот только я не могу понять с чем, а спрашивать в лоб как-то неправильно. Не скажу же я ему, что подслушала. С другой стороны, если он целует, приглашает погулять, значит, между нами все хорошо. Можно не переживать. Он мой. Во всех смыслах. И никуда не денется. Он не отказался от меня.

От нахлынувшего счастья я едва не плачу.

– Такой ответ тебя устроит? – Дима отстраняется от меня и снова одаривает этой улыбкой, в которой нет ничего радостного. Счастье, словно бабочка, резко исчезает с моего плеча. Как же сложно все-таки… Мы вроде вместе, а вроде между нами пропасть.

– Ну…

– Сочту за «да». У тебя все равно нет выбора.

– Ты не выглядишь как парень, который жаждет пойти на свидание, – честно признаюсь я. Хотя мне безумно хочется устроить романтичный денек, откинуть все предрассудки и сомнения. Но в глубине души я понимаю: дальше может быть хуже.

– Скажем так, это мой обычный вид.

– Неправда. Ты другой! – возмущаюсь я слишком эмоционально.

Дима ловит мой взгляд, но ничего не говорит и опять дарит поцелуй. Теперь более чувственный, напористый, словно от этого поцелуя зависят наши жизни. Будто оттолкнув друг друга, мы утонем в пучине. Я обхватываю его шею руками, прижимаюсь ближе, пытаюсь показать даже таким простым действием, что не отпущу его.

Если любовь – это битва, значит, я буду сражаться до последнего вздоха.

Мы наслаждаемся близостью друг друга. Мы как одна большая катастрофа, от которой нет спасения. Я кладу ладони на плечи Димы, он опускает свои руки на мою талию. Между нами бушует разгорающееся пламя. Свет и тьма, которые не должны были встретиться, пересеклись и стали чем-то безумно важным и нужным друг другу. Именно так я чувствую наши поцелуи.

– Ника… – дыхание Димы обжигает мои губы, но мне нравятся эти ожоги, я готова получать их вечность.

– Что? – шепчу я.

– Ты какой-то наркотик, чума… – говорит он с усмешкой.

Наши лбы соприкасаются, и я жду продолжения огненных поцелуев. Мне они жизненно необходимы. Вот только Дима медлит, хотя я уверена, он хочет ровно того же. Повторить то, что случилось между нами ночью, только, возможно, с большим напором и откровенностью.

– Боишься стать зависимым? – с каким-то кокетством и игривостью спрашиваю я.

– Наверное, – тон его голоса меняется. В нем больше нет былой уверенности, скорее обреченность. Он щелкает меня по носу, затем поднимается и идет к дверям. Этот парень как ураган: внезапно пришел, похозяйничал и так же внезапно ушел.

– До завтра, Вероника Сергеевна, – прощается Дима, а затем скрывается в темноте коридора, оставляя после себя сладко-горький привкус наших поцелуев.

Глава 23

Вероника

На следующий день после пар мы едем с Димой в парк. На улице стоит чудесная погода, светит яркое солнце, его лучи приятно согревают кожу. Весенний ветерок играет с листвой, создавая легкую мелодию из шелеста. Вокруг так тихо и умиротворенно, словно мир поставили на паузу и позволили насладиться сегодняшним днем.

В летний сезон городское озеро – довольно шумное местечко, но весной здесь спокойно. В кофейной будке мы покупаем два капучино с корицей и медленным шагом идем вдоль набережной. Пожалуй, именно так я себе представляла свидание с парнем, от которого замирает сердце. Мне не нужен ресторан или дорогой клуб. Вид на озеро, утки на берегу, свежий воздух – в этом заключается та самая нотка романтики.

– Мне нравится здесь, – говорю я, когда мы поднимаемся на набережную.

Дима смотрит на меня и улыбается. У него красивая улыбка. В те редкие мгновения, когда он улыбается, мир вокруг меняется и становится светлее.

– Мне тоже. Когда я был маленьким, мы с пацанами любили летом ходить к водоемам.

– Ловили рыбу? – предполагаю я.

– Нет, прыгали с моста. Кто быстрее окажется в воде, тот и выиграл. Было забавно, – с легкой тоской в голосе делится Люк.

Я чуть придвигаюсь к нему и решаюсь быть смелее: беру за руку. Дима не сразу сжимает мою ладонь, будто не привык к подобной близости и сторонится ее. Но и не отталкивает, а через пару минут все-таки переплетает наши пальцы. Для меня важно, что Дима пытается делать шаги в мою сторону. У меня снова мелькает мысль о его разговоре с моим отцом. Почему он мне ничего не рассказывает? Мы могли бы обсудить эту проблему, прийти к какому-то решению…

Дует ветерок, снова шелестит листва. Вода в озере прозрачная и чистая, она красиво переливается. Я представляю, как летом с разбегу в нее прыгают мальчишки и как, возможно, Дима прыгал, будучи ребенком. Наверняка это было мило.

– Ты не боялся? – я бросаю на него взгляд.

– Нет. Я вообще ничего не боюсь, – с каким-то удовольствием заявляет Дима, словно гордится собой. Но следующая фраза звучит уже иначе, более грустно: – Жизнь научила, что страхи – это наши слабости. Если познать страх, можно стать сильнее.

– А я вот не смогла стать сильнее. До сих пор не люблю темноту, черный цвет и дождь, – признаюсь я.

Дима сжимает крепче мою ладонь, наверное, чувствует, что я нуждаюсь в его защите и поддержке. И я совру, если скажу, что меня не трогает этот поступок. Такая мелочь, но сколько в ней всего.

– Я тоже боялся темноты. Дети должны бояться монстров под кроватью или приведений, это нормально. Важнее, как на их страхи реагируют родители, – с каким-то задумчивым видом рассуждает Дима. Его фраза звучит как утешение, но при этом он будто делится собственным опытом.

– И как реагировали твои? – Я хватаюсь за эту соломинку в надежде узнать чуть больше о Люке. В конце концов, он знает обо мне все, а я о нем – ничего.

– Мне было пять, когда я признался отцу, что увидел в окне тень монстра. – Дима усмехается, вскидывая голову к ясному небу. Точно ищет в его бесконечных просторах ответы на свои вопросы, но не может найти.

– Что ответил на это твой папа?

– Он дал мне пустую бутылку из-под водки. Сказал: «Если увидишь монстра, просто разбей ему голову», – ответ Димы вроде и звучит ровно, однако в нем есть какая-то нотка усмешки, скрытого сарказма.

Я резко останавливаюсь. Сердце сжимается, а в голове возникает образ мальчика, сидящего на своей кровати. А потом я вспоминаю себя и того человека в черном. Мой отец тоже не отличался особой заботой, но по крайней мере он пытался быть нормальным. Оберегал, как мог, пускай и не давал мне нежности. Забота бывает разной.

Это раньше я была убеждена, что папа – сухарь и ему плевать, но после похищения поняла обратное. Каждый по-своему показывать заботу и переживания. Слушая рассказ Димы, я начинаю сильнее ценить своего папу. Он меня любит… Всегда любил, пусть по-своему и не так, как хотелось бы мне. Родители Димы явно не знакомы с таким чувством. И это чертовски сильно меня злит.

– Что с тобой? Жалко стало? – Дима отпускает мою руку и смотрит с каким-то отстраненным видом.

А я неожиданно для самой себя начинаю откровенный разговор, мне кажется, сейчас он нам очень нужен:

– Однажды я убежала из дома. Думала, мама страдает из-за меня. Я была маленькой и глупой.

– Удивительное дежавю, – не упускает возможности Дима, чтобы выдать очередную порцию сарказма. Это так в его стиле!

Но я ничуть не обижаюсь, мне даже становится смешно, невольно брошенная фраза разряжает атмосферу между нами.

– Я заблудилась и расплакалась. Ко мне подошел мужчина в черном и сказал, что знает моего папу. Он предложил проводить меня домой, а я… – С губ слетает тяжелый вздох. Поразительно, как долго могут жить негативные воспоминания, тогда как что-то хорошее легко стирается из памяти, словно из мозаики каждый день забирают по одному кусочку. Слишком быстро.

– Ника, если тебе тяжело об этом говорить… – Дима поворачивается ко мне и кладет руки на плечи. Он хочет обнять меня, но мы оба не любим жалость. Поэтому я качаю головой и убираю его руки.

– Этот человек привел меня не домой, а в какую-то квартиру без окон и дверей. Там было темно и страшно. Мне мерещились всякие монстры в каждом углу маленькой комнаты. Человек в черной маске приходил несколько раз в день и приносил еду и воду. Он не разговаривал со мной, но однажды я заплакала, и тогда он ударил меня по лицу, – на последней фразе мой голос становится каким-то ломанным, как бы сильно я ни пыталась храбриться.

– Вот же тварь… – ругается Дима. В его глазах вспыхивает ярость, а руки сжимаются в кулаки.

– Я больше не плакала. – Я сглатываю и продолжаю: – Я молча ждала, когда все закончится. Это было банальное похищение с требованием денег. Оно продлилось от силы дня три, но мне казалось, я просидела в заточении вечность.

Закончив рассказ, я на удивление спокойно выдыхаю. Будто с плеч наконец-то сняли тяжелый груз, и теперь у меня появилась возможность свободно идти. А может, и бежать. Я не могу скрыть улыбки, грудь наполняется кислородом. Наверное, так ощущается внезапно нахлынувшая свобода.

– А ты другая, – вдруг говорит Дима.

Он отходит от меня и спускается к берегу. Я спешу следом, будто если между нами увеличится расстояние, оборвется та самая нить, соединяющая наши сердца. Мы останавливаемся буквально в шаге от воды.

– Ты разочарован?

Дима кидает на меня мимолетный взгляд, а потом сам берет за руку. От прикосновения его теплых пальцев спину покрывают мурашки, а под кожей не иначе как пробуждается спящее море.

– Наоборот. Я ведь из неблагополучной семьи, – спокойно делится он. – Такие родители, как мои, не должны заводить детей. Там главное – бутылка и стольник в кармане. Но каким-то чудом у них появился я.

Внутри что-то переворачивается от этих слов. Моя жизнь всегда была другой, я никогда ни в чем не нуждалась – разве что во внимании родителей. Обижалась из-за этого, порой проливала слезы в подушку. А Дима с детства один. У него нет даже половины того тепла, какое есть у меня. Некому было подарить ему это тепло.

Эмоции пробирают, и я тянусь к Диме, прижимаюсь к его груди, обхватывая руками его талию. Мне хочется показать этому мрачному парню мир с другой стороны, хочется увидеть с ним рассветы, закаты, прекрасные горы и потоки звезд в августе. Столько всего, от чего душа расцветает, подобно цветку. Пускай все будут против наших отношений – я все равно рискну и пойду за ним хоть на край света!

– Ника…

Дима складывает четыре буквы в мое имя. Такая мелочь, но звучание этих букв из его уст напоминает успокаивающую мелодию, полную магии и волшебства. Нежно. Трепетно. Заботливо. Он будто вкладывает какие-то совершенно иные чувства, в отличие от всех людей, кто когда-либо звал меня по имени.

– На самом деле… – Дима замолкает, но не отталкивает меня. – Я вчера вечером уволился.

– Вот как? – слетает короткая фраза с губ, а сердце замирает. В этот момент я и не дышу вовсе.

– У тебя будет новый телохранитель.

Глава 24

Дима

Перед тем как пойти в кабинет Сергея Николаевича, я натыкаюсь на серебряный браслет отца. Я стащил его, когда мне было тринадцать. Как сейчас помню.

Стоял знойный майский день. У нас дома воняло рыбой и дешевым пивом, повсюду валялись вещи. Мать, еще трезвая, пыталась сварить пропавшие сосиски, а отец играл в карты на деньги с каким-то мужиком. Денег, к слову, у нас всегда было чертовски мало, их не хватало даже на еду, но в этом никто, кроме меня, проблемы не видел.

Я скинул с плеч рюкзак, порванный в трех местах, потому что опять подрался, и пошел искать иголку с ниткой. Нужно было зашить дырку, пока еще оставалось, что зашивать. Новый рюкзак мне никто не купит.

Зайдя в комнату родителей, я сморщился: запах попоек, пота и секса висел повсюду, словно ядерный гриб после взрыва атомной бомбы. На меня накатила тошнота. Я быстро взял нитку с иголкой и пошел к себе, надеясь поскорее закончить дела и убраться из дома. В последнее время я часто пропадал на улице, благо погода позволяла. Дом казался мне самым отвратительным местом на земле.

Неожиданно ко мне зашел отец. Он был вполне трезвым, даже в свежей одежде. Его темные с проседью волосы, зачесанные назад, нуждались в стрижке, щеки обвисли, а нос казался таким широким, что туда можно было запихнуть несколько сигарет. Ничего не спросив, отец выхватил из моих рук рюкзак и стал осматривать его, а когда обнаружил дырки, стянул со своих штанов ремень. Ничего нового – ни для меня, ни для этого человека, носившего гордое звание «родитель».

Закончив воспитывать, отец ушел на кухню есть сосиски с пивом и снова играть в карты. А я до самой ночи валялся в углу комнаты, тихонько постанывая от боли. Мать пыталась войти, чем-то помочь, но отец не пустил ее. Он мнил себя кем-то вроде главы семьи, а мы, как его верное племя, обязаны были слушаться. Родители громко ругались и, судя по звукам, даже подрались. Опять же, ничего нового – они частенько выходили за рамки обычных словесных перепалок. Разве что в этот раз их довольно быстро разняли. И снова послышался звон стаканов. На сцене появилась водка.

Я был так зол на отца, что когда они с матерью уснули, пролез в их комнату. Пускай мне было тяжело ходить, тело ныло от боли, я все равно жаждал возмездия. Поэтому стащил браслет – единственную ценную вещь в доме. Наследство деда. Нормального, вполне адекватного, ненавидевшего алкоголь и любившего книги. Дед был классным. Жаль только, рано сдал позиции.

Сперва я думал продать этот браслет и купить на вырученные деньги еды, сигарет и пару банок пива. Но когда зашел к знакомому, понял, что если возьму деньги, то стану таким же, как отец. А я не хотел становиться таким. Поэтому оставил браслет и каждый раз, когда оказывался на грани срыва, смотрел на него и становился сильнее.

В ненависти тоже заключается сила.

Нацепив браслет на руку, я отправляюсь в кабинет к своему начальнику. Сергей Акулов – довольно прагматичный человек. Он не строит воздушных замков, не стремится к невозможному. У него есть стержень, принципы, которым он следует на протяжении всей жизни. Пожалуй, я как никто понимаю его и уважаю за честность. В Нике, кстати, прослеживаются эти черты: открытость, искренность, желание жить по правилам, прямолинейность, которая порой граничит с наивностью. Наверное, поэтому эта девушка меня привлекает.

Когда я позволил себе слабость прикоснуться к ней, внутри что-то забавно заекало. Словно впервые в жизни мне дали шанс на что-то нормальное, обычное, какое есть у всех и чего у меня никогда не было. А потом волшебный дядя сверху забрал этот шанс, потому что если ты не можешь выкарабкаться из ямы сам, то не имеешь права тащить туда девушку.

Войдя в кабинет, я сажусь на диван, и мы заводим с Акуловым долгий разговор. Сергей Николаевич делится воспоминаниями о том, как строил бизнес, рассказывает, что подняться в лихие годы было непросто, а теперь он снова почти в самом начале пути. Ради спасения Ники он отказался от девяноста процентов своего капитала. Отдал так много, что даже дальнейшая судьба его прислуги повисла в воздухе.

– Мне жаль, Сергей Николаевич, – говорю искренне я, чувствуя за собой долю вины.

– Ты тут не виноват, Дима. Я же прекрасно понимаю, что перешел не тем людям дорогу. – Он откидывается на спинку кресла и смотрит на фотографию дочки. Его суровое лицо в этот миг приобретает мягкость, и я понимаю, что для Акулова Ника – сокровище.

– Что планируете делать дальше?

– Выдам Веронику замуж за Егора и буду строить бизнес с нуля. – Он переводит на меня взгляд, трет переносицу и едва слышно вздыхает. В этом вздохе чувствуется безысходность.

– Вы же знаете, что Ника… – пытаюсь не столько донести до Акулова правду, сколько отстоять позицию Вероники. И тут дело не во вспыхнувшей ревности, которая мне не свойственна, а в том, что Егор – дерьмо. А продавать собственного ребенка ради бабок – конченая затея.

– Я знаю, что у вас с моей дочкой какие-то шуры-муры, – Сергей Николаевич смотрит на меня все так же без злости или презрения. И я понимаю, что в целом он бы рад принять выбор дочери, но, скорее всего, не может.

– А об изменах Егора тоже знаете? – решаюсь спросить я. Хотя уверен: знает, и давно. Такие вещи быстро всплывают.

– Димка, ты хороший парень, – добродушно произносит Акулов, словно мы с ним довольно близки. – Но что ты можешь дать моей дочери? Вокруг тебя опасность, непостоянство. Это сейчас вам кажется, что романтика победит все. А завтра Ника забеременеет, и к ней вот так же нагрянут лбы – за твой какой-нибудь косяк. Что делать будете?

Мне нечего ответить. Я и сам никогда не стремился к серьезным отношениям именно по этой причине. У меня нет своего дома, нет стабильности, я даже не уверен, сколько лет проживу на этом свете. Моя работа – это опасные связи, непонятные люди и никакой стабильности. Я могу просидеть неделю в каких-то кушерах, выслеживая определенного человека, а могу из-за этого же человека перейти не тому дорогу и потом залечь на дно.

Помню, как два года назад мы нелегально прогоняли нефть через границы республик. Никто из моих знакомых не подписался на такую опасную операцию. У нас чудом получилось не попасться: если бы что-то в каком-то месте пошло не так, я бы уже либо сидел за решеткой, либо стал прислугой шишек в форме. Такое они тоже практикуют, делая из людей засланных казачков. Своих стукачей. И тут я даже не знаю, что хуже: сдохнуть сразу или стать жертвой пыток и помереть где-то в сарае…

В общем, моя жизнь не сахар.

Акулов чертовски прав, задавая вопрос, что я могу дать его дочери. Да и нужно ли мне это? Вполне возможно, между нами мимолетная интрижка.

Банальное притяжение.

– Я понимаю вас, Сергей Николаевич, – спокойно произношу, крепко сцепив перед собой руки в замок. Настолько крепко, что костяшки пальцев белеют.

– Ты не обижайся, Дим. Если бы я выбирал от души, то выбрал бы тебя. Но я не хочу, чтобы моя дочь жила в страхе и вечно клеила тебе на раны лейкопластырь. Ты понимаешь?

– Да. – Я отвожу взгляд к стене.

– И что скажешь? – Он смотрит на меня так, будто мог что-то упустить.

– Скажу, что у меня еще есть много дел, кроме любовных, – фраза выходит какая-то едкая, словно яд. Мне и говорить ее противно. – Вы абсолютно правы.

К горлу подступает неприятный ком. Знать, что ты находишься на дне, являешься чьими-то грязными руками, тупой шестеркой и слышать это от уважаемого человека – оказывается, две разные вещи.

– Егор пусть и кобель, но зато при бабках, – будто оправдывается Акулов. – А там, может, я поднимусь, окрепну, будет возможность поддержать Нику финансово. Глядишь, она и сама начнет что-то из себя представлять.

– У вас замечательная дочь, – признаюсь, сглатывая что-то похожее на обиду.

– Спасибо, – Акулов улыбается. Искренне. Я понимаю, что он в самом деле желает дочери счастья. Это даже в его интонации слышится. Он поднимается, подходит ко мне и протягивает тонкий белый конверт. – Возьми, за твою службу.

И я беру. Хотя лучше бы не брал. Этот конверт означает, что моя работа в доме Сергея Николаевича окончена. Что я принимаю выбор Акулова и добровольно отказываюсь от его дочери. Мои пальцы сжимают белую бумагу – они горят, словно конверт медленно плавится, а вместе с ним и моя кожа. Я тоже поднимаюсь, прощаюсь, как полагается, пожимаю ему руку и ухожу, аккуратно прикрыв за собой дверь.

А потом зачем-то иду к Нике, целую ее и назначаю свидание у озера. Мне сложно оттолкнуть ее одной фразой – не после похищения, не после той ночи и взглядов, от которых внутри все закипает, когда я сорвался с цепи и лишил эту девушку невинности. Надо было дать себе по морде, напомнить, что мое будущее предрешено. Его тупо нет. А не нежиться в объятиях Вероники, неожиданно почувствовав себя другим человеком. И вот мы стоим здесь, смотрим друг на друга, а над нами небо, которое вот-вот обрушится.

Ника полностью превзошла все мои ожидания: она не привязана к деньгам, хотя без них ей, скорее всего, придется нелегко. Она видит дальше, больше, глубже, она смогла разглядеть меня, дотронуться до моего сердца и оставить там след. Этого не удавалось ни одной девушке.

– Что значит… – Ника облизывает алые губы. Они у нее чувственные и до ужаса привлекательные. Их хочется целовать, кусать, срывать с них стоны. Но я понимаю, что не в моем положении желать эти губы и эту девушку.

– Моя работа завершена. – А дальше произношу на одном дыхании, потому что отталкивать ту, с которой хотелось бы засыпать, оказывается чертовски хреново: – Больше нет необходимости тебя охранять. Люди, которые охотились за деньгами твоего отца, отомстили. Я недавно узнал, что похитители и тот человек были связаны. Каждый получил свою долю. Можешь не переживать, больше они вас не побеспокоят.

– И… ты будешь… – она пытается подбирать слова, и мне это даже нравится. Девушка, которая боится ранить раба из глубокой ямы. Слишком мило. – Будешь работать на других людей?

– Да, скорее всего.

– Будешь охранять других девушек? – в ее голосе звучит ревность и жадность.

Обычно я не переношу подобное, потому что ревность как минимум показатель привязанности, а я стараюсь сразу дать понять девушке, чтобы она принимала меня таким, какой есть. Не ждала чего-то особенного, не строила сказочных замков на тему «жили долго и счастливо», не мечтала однажды проснуться с моей фамилией. Но в случае с Никой… Я бы с радостью принимал ее ревность.

– Не знаю, – жму плечами, переводя задумчивый взгляд на небо. – Я выполняю разные поручения, они не всегда легальные.

– То есть они криминальные? – Она смотрит так, что внутри словно рвутся все органы. Я и сам не понимаю, что есть такого в этой девчонке, чего я не видел в других.

– Именно так. Поэтому ты должна понять меня и мой выбор.

– Ты выбираешь криминал и опасность, но не выбираешь меня, верно? – Ника говорит это не столько со злостью, сколько с вызовом, будто собирается перевернуть Вселенную вверх ногами, пробраться через высокие заросли и как следует встряхнуть меня.

В этот момент ее взгляд полон смелости и дерзости. Таким можно бросить белую перчатку целому миру. И Ника ее бросает. Она словно пытается бороться за то, что ей не принадлежит.

– Я не выбираю. Просто принимаю реальность такой, какая она есть.

– Принимать реальность такой, какая она есть, равносильно побегу, Дима! – строго чеканит Ника.

Мне нравится как звучит ее голос, и на короткое мгновение я даже улыбаюсь. В голове вспыхивает то, как я обнимал ее ночью, как она дарила всю себя без остатка. Будь у меня возможность, я бы остался с ней. Даже если не навсегда.

– Нет, это просто желание не развалиться, подобно карточному домику.

– А если я против? – Ее милый подбородок приподнимается, а в глазах вспыхивает пламя.

– Тогда ты обречена наклеивать пластырь мне на раны вечность, – цитирую я ее отца.

Ветер касается ее коротких, цвета ночной луны, волос, игриво раскидывает их в разные стороны.

– Это мы еще посмотрим, – бормочет она себе под нос. А затем вдруг разворачивается и уходит от меня. Настолько стремительно, что я не успеваю поймать момент.

Мы были рядом – и вдруг оказались врозь. Стоит радоваться: между нами появляется то самое расстояние, которое должно быть. Но почему-то с каждым шагом Ники небо над моей головой покрывается все бо́льшими трещинами.