Читать книгу "Аахен – Яхрома"

134. Гюльрипш
1983

Мы – Маша Порудоминская, ее подружка (как же ее имя?), Коля Козлов, Витя Савинов, приехавший на следующий день, и я – поселились в доме, где Маша с родителями и сестрой отдыхала с детства. Дом стоял прямо у моря, до воды метров десять. Хозяйка была пожилая симпатичная армянка, ее муж – не то русский, не то украинец, бывший пограничник. Каждый вечер он напивался и мешал нам жить. Мы покойно сидели на берегу, выпивали и разговаривали, он появлялся и требовал, чтобы мы шли в дом, потому что мы шпионы и подаем сигналы туркам и американцам. Однажды полез в драку, но жена его утихомирила.

Соседним домом была дача Евтушенко. По вечерам был виден его птичий профиль, он сидел перед окном за столом и барабанил по пишущей машинке. Кто-то из нас ехидно сказал: «Это он специально, чтобы все знали: вдохновение его не покидает».

Не знаю, Евтушенко действительно плодовитый автор. Может, не притворялся.

В другом доме жил Автандил, торговавший чачей и домашним вином. Днем он спал, а наливала выпивку его слабоумная дочка-подросток. К ночи Авто просыпался и собирал причитающиеся ему деньги. Это называлось «Автосервис».

В одно из утр я рано вышел на море искупаться и обнаружил спящих в черте прибоя Леню Бажанова и Мишу Рошаля. Оба были в белых чесучовых костюмах.

Через несколько дней Коле, Вите и мне надоело в Абхазии, и мы отправились в Крым.

135. Гюмри
1998, 2008

После выставки «Вопрос ковчега» в 1995 году в Ереване у нас появились хорошие друзья-коллеги в Армении. Они пригласили нескольких московских художников участвовать во втором издании Международной биеннале современного искусства в Гюмри.

Что такое мелкие периферийные биеннале, я уже более или менее знал – был на таких мероприятиях в Цетинье и в Тбилиси. Ничего и не ждал, просто хотелось в Армению.

Про Гюмри слышал мало. Что до революции, после того как Россия отхватила кусок Турции, город назывался Александрополь, потом Ленинакан, что это второй после Еревана город Армении и что он сильно пострадал в Спитакском землетрясении 1988 года.

Мы вылетали из Внукова на Ту-154 компании ArmAvia, похожем на слепую лошадь, работающую в забое. Пассажиры втаскивали на борт тюки, плотно упакованные в полиэтилен, и автомобильные покрышки.

В Гюмри нас встретили Азат, Артак, Сус Гюламирян и инициатор гюмрийской биеннале Вазо Пахлавуни, с которым я до этого не был знаком. Вазо давно живет с женой-француженкой в деревне где-то в Оверни.

У меня были кое-какие познания из армянской истории. Я спросил Вазо, имеет ли он отношение к древнему княжескому роду. «Ну да, Никита-джан». Армянские друзья с истинно британским understatement, присущим армянам не менее, чем англичанам, кивали головами.

Раньше я видел те части Армении – страны жесткой, а иногда жестокой, – которые можно назвать благодатными. Гюмри – не то. Он стоит на высоте полутора тысяч метров на сухом, почти бесплодном нагорье, где свищет ветер. Летом зной, зимой мороз. В нескольких километрах граница с Турцией, за ней руины Ани – древней армянской столицы.

В городе расквартировано несколько тысяч российских военных – место стратегическое.

Город был страшен. Землетрясение уничтожило Спитак полностью, Гюмри – наполовину. Выглядел он так, будто землетрясение случилось не десять лет назад, а от силы год тому. На выжженной рыжей земле стояли бетонные остовы фабрик, десятки тысяч людей жили в жестяных бытовках. В блочных панельных новостройках некоторые секции были обитаемы, другие смотрели мертвыми окнами. Старые дома в центре почернели от дыма, зимами валившего из печек-буржуек.

Но дело не только в разрушениях. Я думаю, что Гюмри никогда не был красивым городом. Я вообще не видел в Армении ни одного красивого города, и это может показаться странным: армяне – очень хорошие строители.

Дело в том, что армяне горожанами стали недавно. Они изумительно знали, как построить церковь или крепость, как их вписать в ландшафт, но нейроны и синапсы городской ткани не пронизали их сознание.

Ереван до конца позапрошлого века был не городом, а заштатным поселком, местом пересечения нескольких не слишком важных торговых потоков. В те времена Александрополь был серьезнее: русский форпост перед Турцией. Сейчас Ереваном можно любоваться, но только как безуспешной попыткой создать гармоничный город. Да, прямоугольная сетка улиц, замкнутая овальными бульварами, террасный подъем в верхнюю часть города, великолепно подобранный строительный материал. Туф разных оттенков.

Люди это обживают, и я уверен, что, если не случится очередное безобразие, Ереван будет становиться все более гуманным, хотя прекрасным не станет никогда.

Гюмри, боюсь, и это не светит.

При царях там построили титаническую крепость, проложили парочку улиц, разбили площадь, а местная буржуазия сделала себе несколько десятков домов, в которых глуповато смешались турецкая традиция и желание, чтобы было «как в Петербурге».

При большевиках распахали улицы и площади дебильной ширины, которые под летним солнцем физически тяжело перейти, а насчет зимы и думать боюсь.

Итак, приехали. Нас поселили на окраине, на улице Маргарет Тэтчер – рядом стоит Lord Byron School, аккуратненькое школьное здание, будто в пригороде Лондона, подаренное британцами жертвам землетрясения. Вокруг была разруха, шастали собаки с присохшими к хребту животами.

Мы жили в оставшихся от британских строителей длинных пластиковых времянках, стоявших рядом со школой. Временами в душе была вода (роскошь!) и не было перебоев с электричеством. Рядом с нашим жилищем женщины, одетые в черное, веяли зерно средневековым образом – при помощи простыни. Это рационально: в Гюмри почти всегда дует ветер.

В магазинах, кроме сигарет, водки и пива, было шаром покати. Армянские друзья нас старались всячески ублажать, нам было стыдно, но наши попытки поучаствовать в расплате за застолье они пресекали тут же.

Мы пошли смотреть исторический музей Гюмри, располагавшийся в родовом доме скульптора Меркулова, уроженца Александрополя. Оказалось, что там хранится жуткая коллекция посмертных масок, снятых Меркуловым, а снял он их сотни. Меня более всего привлекли физиономии коммунистических бонз. Жалко, там не было искривленных timor mortis ликов Троцкого, Рыкова, Зиновьева, Бухарина и Радека. И выяснилось, что Вазо – почитатель Гурджиева, родственника Меркулова.

Когда-то по соблазну Коли Паниткова мне был любопытен этот персонаж, как я теперь уверенно знаю, неприятный. Сочетание Гурджиева с меркуловскими мертвяками оказалось занимательным.

А выставка? Не помню, да и не особенно интересовала она меня. Думаю, что лучшей работой была «Лечение стены» Дани Филиппова: в рассевшуюся после землетрясения, плохо побеленную стену одного из помещений Гюмрийской академии художеств он натыкал игл для акупунктуры.

В 2008-м меня, как ветерана, снова позвали в Гюмри. Мы летели с Андреем Филипповым из Домодедова на свеженьком Airbus армянских авиалиний, покрышки в него уже не запихивали.

В Гюмри нас встретили Азат и Вазо. Сус приехала позже.

Нас поселили там же, на улице Маргарет Тэтчер. Так же слонялись тощие собаки, но очень многое изменилось.

Оставались жестяные времянки, но руин уже не было. Кое-где стояли новые сооружения, по большей части отвратительные, но старательные. Везде кафе и рестораны – пустые. Везде магазины и магазинчики со стандартным набором товаров – в основном пустые. Пустые улицы, по которым туда-обратно ездят старые советские машины, чьи владельцы занимаются извозом: махнешь рукой – извозчик тут как тут.

«Что делать, джан, я инженер, работал на комбинате, надо семью кормить».

Поставили очень большой памятник Шарлю Азнавуру, много сделавшему для восстановления Гюмри. Говорят, увидев его, старичок расплакался: «Неужели я такой страшный?»

В центре что-то вроде московского Арбата: торговля всякой ерундой, и даже вьетнамцы, пытающиеся продать заводные игрушки, и индийцы с «сердоликовыми» бусами стоят.

В ресторанах на столах – пластмассовые розочки в пластмассовых вазочках.

Нас повезли ужинать в заведение возле Черной крепости. Там, в глубоком ущелье под ее стенами, рядом с источником, местный молодой предприниматель попытался создать рай. У него и садки, где растут форель и осетры, и неплохой ресторан, где дивный, только что испеченный хлеб, свежая рыба, отличный хоровац и что-то, что он называет рокфором. К рокфору это отношения не имеет, но вкусно. Хозяин заведения сказал: «Ведь не хуже, чем в Швейцарии, джан, правда? Я же там бывал». Не хуже.

По-другому.

Но жить в «гостинице» на улице Тэтчер было невыносимо. Вода текла, лампочка светила, но Андрей впал в запой, да и возраст у меня уже не тот, чтобы спать в бараке. С утра на пустыре, где десять лет назад женщины веяли зерно, местный скульптор вырубал из блока белого известняка статую какого-то героя армянской истории, не то философа, не то поэта: бородатый, кудлатый четырехметровый истукан в монашеской рясе. Тюкать рубилом он начинал в семь утра, по прохладе. Когда я вставал с больной головой, он внимательно разглядывал свое творение, натруженной рукой гладил параллельные складки на рясе.

В соседнем британском бараке было общежитие девушек по вызову. Вечерами туда приезжали очень дорогие – по гюмрийским понятиям – автомобили, увозили товар.

В один из вечеров, когда мы сидели на верандочке перед бараком, появился не то пьяный, не то обкуренный русский майор. Потребовал, чтобы ему налили стакан. Не жалко – налили. Дальше пьяный Андрюша начал с ним дружиться по поводу величия русского оружия, майор сначала был благодушен, а потом стал куролесить. Вел себя так, как, наверно, вели себя пьяные британские офицеры в колониях. Но разница в том, что у британских мудаков оставалось хоть какое-то понимание собственного достоинства, а этот был просто хам.

Я спросил у старичка Вазгена, сторожа заведения, не стоит ли общими усилиями послать майора на хуй? «Ты что, джан, нам здесь жить». Тут на черной «Волге» с черно-белыми номерами подъехал подполковник, ему и майору выдали девушек, и защитники Армении от НАТО укатили в свое расположение.

А выставка в 2008 году?

Я расклеил по городу двести синих листочков с золотыми рисунками и надписью на древнеармянском языке «Это есть».

До того я клеил красные рисунки с надписью на средневековом греческом «Этого нет» в Салониках и кофейные «Это есть. Этого нет. Это есть» – в Москве.

В Салониках меня забрали в полицию, решив, что я антиглобалист, в Москве православный священник пригрозил, что не даст благословения. В Гюмри всем было безразлично. Только какой-то мороженщик деловито сорвал мое послание со своего киоска.

…самолет в Москву задерживался. Только-только закончилась гнусная война, устроенная в Грузии. Из Москвы в Гюмри мы летели через Калмыкию, Дагестан и Азербайджан, а обратно пуще того. Над Карсом, Черным морем и Сочи.

Пассажиры ждали самолета возле бетонного ангара гюмрийского аэропорта на посадочной полосе. Курили рядом с бензиновой бочкой, наполненной водой и окурками, распивали спиртные напитки. Между плитами посадочной полосы пробивались, страшась солнца, травинки.

Я люблю этот город. Трудно объяснить почему.

Д

136. Давос
1998

Он мне показался скучным и некрасивым городом. Понятно, санаторное и горнолыжное дело в кантоне Граубюнден – дело сравнительно новое, началось во второй половине XIX века, а до того, видимо, Давос был глухой горной деревней. Из старины там лишь ратуша с резным деревянным декором, каких в Швейцарии полно, да угрюмая готическая церковь.

Посмотрел на гостиницу Steigenberger Belvedere, построенную в начале прошлого столетия, самую роскошную в Давосе. Она – прототип санатория из «Волшебной горы» Манна. Меня позабавило, что подъем к «Штайгенбергеру», у Манна оказавшийся символом расстояния между жизнью и смертью, в действительности длиной метров пятьдесят.

Все остальное в Давосе – послевоенной постройки, кубических очертаний. Почему-то с плоскими крышами, что, по-моему, странно для снежного альпийского климата.

Посмотрел на параллелепипед здания, где проходит ВЭФ. Поглядел, как на катке по соседству играют в керлинг, – странная игра.

Нас поселили в Seehoff, второй по важности отель Давоса. Думаю, мне достался номер из плохоньких: его окно впритык выходило на заросший травой бугор позади здания гостиницы. Но он все равно впечатлил – площадью метров сорок, с необъятной кроватью, а когда я пошел в туалет, там тут же включился телевизор, настроенный на канал с биржевыми новостями. Долго не мог понять, как его выключить, пульт был мудреный.

Озеро еще было покрыто льдом, но на берегу уже цвели крокусы и нарциссы, порхали первые бабочки.

На следующий день поднялись на гору. Там свистал ветер и было под десять градусов мороза. Те, кто хотел, надели лыжи и поехали вниз. А я взял большие металлические санки и спустился по пологой трассе для начинающих. Это было приятно. Сначала склон с выступающими кое-где скалами, потом еловый лес, и становилось все теплее, меж снегом кое-где уже виднелась трава. Трасса закончилась, и пришлось несколько сотен метров тащить тяжелые санки на себе.

137. Дарданьи
2000

Гена Габриэлян приставил ко мне гида – ухоженную даму средних лет, – и мы отправились смотреть женевские виноградники. Только покинули Женеву, как начались деревенские места. Холмы, луга и виноградники, обсаженные шпалерами роз, вдали под бледным зеленовато-голубым небом темнели Юрские горы. По дороге то тут, то там попадались игрушечного вида особнячки, мы проехали местечко Мейрен, где базируется CERN, то есть где-то здесь под землей проходил кольцевой туннель коллайдера.

По дороге беседовали о жизни в Швейцарии. Моя попутчица – франкофон, ее муж – немецкий швейцарец. «А вы по-немецки говорите?» – «Понимаю, конечно, но чтобы на этом собачьем языке говорить? Ни боже мой! Это пусть муж говорит со мной по-французски». – «А дети?» – Они говорят, но не при мне». Так и живут. Похоже, живут неплохо.

Приехали в деревню Дарданьи на границу Франции, всю погруженную в виноградники, серо-бело-рыжую, уютную, будто спящая пожилая собака. Перекусили в ресторанчике, с террасы которого расстилался широкий вид на Женеву, озеро и обрамляющие его горы. Вино было превосходно, сыр и провесная ветчина тоже.

И поехали обратно в Женеву через Сатиньи.

138. Дебрецен
1998

От Дебрецена осталось воспоминание, что это не город, а сплошной сад. Возможно, потому, что мы долго подъезжали к нему по пустой ковыльной пуште, последнему щупальцу Великой степи, протянувшемуся в центр Европы. Очень смутно помню его достопримечательности (наверно, их там особенно и нет), а вот улицы и дворы, засаженные абрикосовыми деревьями, яблонями и персиками, запечатлелись в памяти хорошо.

Выяснилось, что Дебрецен – второй город в Венгрии, центр кальвинизма («венгерская Женева», и до знакомых мне с юности мрачноватых венгров-протестантов в Закарпатье рукой подать), что здесь важный университет. Действительно, на улицах было много молодежи.

Еще оказалось, что Дебрецен происходит от славянского «добра земья».

Нам показали очередные термальные источники, мы переночевали в пышной эклектической гостинице «Золотой бык», наутро поехали дальше по Венгрии.

139. Девелики
2002, 2003, 2006

Спуск от деревни Гомати идет по холмам, заросшим колючим падубом, – и открывается море. Вдоль него разбросана между оливковыми рощами и пшеничными полями горстка домов. Справа виднеется полуостров Ситония, слева конус Афона, Айос-Орос, перед ним зеленеет островок Аммулиани.

Дом, маленький, но удивительно складный, стоящий в пяти минутах от моря, построила покойная мать Марии. Рядом с ним колоссальная – в два обхвата, высотой метров тридцать – дикая груша. Настоящее мировое древо, в кроне которого щебечут и поют птицы, жужжат, стрекочут и попискивают насекомые.

Возле дома несколько оливковых деревьев, роща мощных эвкалиптов, со стволов которых белыми змеями сползают полосы коры, и блекло желтеет в сторону моря скошенное пшеничное поле. Сидеть в тени на веранде и смотреть на это – счастье.

На полпути к берегу – пансион «Белая башня», который содержит бывший салоникский таксист Илиас, большой любитель циппуро. В «Белой башне» почти никто не останавливался.

Хотя море совсем близко, преодолеть это расстояние в жару через раскаленный, вибрирующий воздух, тяжело. Зато потом можно не вылезать из моря. На пляже пусто, только по выходным иногда кто-то приезжает из города. Вдоль пляжа два раза в день пастух с крючкообразно загнутым, как у епископа, посохом гонит стадо овец. В заросшем тростником устье речонки, стекающей с холмов, живут водяные черепахи: высовывают из темной воды головы с горбатыми клювиками.

В Девелики нет магазина. Два раза в неделю приезжает фургон молочника, он же булочник, один раз – зеленщика, иногда появляется торговец рыбой. В двадцати минутах ходьбы в сторону деревеньки Ксеропотамон есть две таверны, где можно поесть жареной рыбы и запастись вином.

В Девелики к нам прибился живший у Илиаса белый кудлатый песик Рокки, нелепо названный в честь Рокки Бальбоа. Это был собачий ангел. Он был с нами не потому, что мы его кормили, а потому, что ему просто было с нами хорошо. Нам же с ним было чудесно: от него исходили волны любви. Он трусил рядом на коротеньких ножках, когда мы отправлялись в таверну; плелся с нами на пляж. Там выкапывал ямку, лежал на сыром песке, пыхтел. Время от времени подходил к воде, недоверчиво смотрел на нее.

Когда мы уезжали, он бежал вслед за машиной, отставал, грустно сидел белым столбиком на асфальте.

В два наших приезда, два лета, Рокки жил с нами. Потом пропал. Илиас объяснял невнятно. Не то его забрала с собой греческая поп-дива, дом которой стоял неподалеку, не то его растерзали дикие собаки, жившие на холмах.

140. Дельменхорст
1992

Наш хозяин – архитектор из Гандеркезее сказал, что обязательно надо поехать в городок Дельменхорст: там отличный ресторан с настоящей местной кухней. У въезда в Дельменхорст я увидел дорожный указатель с гербом города, на котором была изображена башня.

На главной площади стояла массивная прямоугольная башня, не то романская, не то югендштиль. Оказалось – водонапорная, 30-х годов.

Ресторан находился в парке возле руин замка местных графов. Один из них, как нам тут же сообщила пожилая официантка, был жутким злодеем.

Ели вкусно приготовленное жаркое из оленины.

На руинах сидели павлины, время от времени с чудовищными воплями тяжело спархивали на газон, распускали звездчатые хвосты.

141. Джанкой
1983

Как я понимаю, Джанкой по-тюркски значит «село души, село жизни». А лучше перевести так – Душевное.

Ничего душевного в Джанкое я не видел. Впрочем, я только много раз проезжал мимо. Однажды часа полтора проторчал на джанкойском вокзале, когда, сев в Феодосии на электричку, ждал московского поезда в надежде договориться с проводником подсадить меня. Ни в Судаке, ни в Феодосии билет до Москвы купить не удалось.

С проводником договорились. Что же, возможно, сыграла роль джанкойская душевность.

А так – пыльный, пахнущий мазутом железнодорожный узел в крымской степи.

142. Дмитров
1981

Я туда поехал просто так – посмотреть, что за город, – в июле. Оказалось – вполне симпатичный старый русский городок. Высокие крепостные валы, очень интересный Успенский собор XVI, что ли, века. Внутри красивый иконостас, но самое впечатляющее – огромный изразцовый желто-зелено-белый рельеф на боковой стене храма, изображающий святого Георгия. Ничего подобного я в русских церквях не видел. Такое скорее можно представить в Италии – но из терракоты или белой майолики.

Недалеко монастырь, тоже старинный. Вокруг деревенского свойства сонные улицы. Год был очень яблочный, деревья гнулись под плодами. Тявкали собаки, купались в пыли воробьи.

Я пошел искать дом, где доживал жизнь князь Кропоткин, улицу нашел легко – она называется Кропоткинская. Дом тоже обнаружил быстро. Не помню, был ли уже музей в этом стариковском полугородском-полудеревенском доме, но калитка оказалась запертой.

Сейчас, говорят, туда совершают паломничество анархисты.

143. Доброе
2008

До Симферополя оставалось километров пятнадцать, но водителю, везшему меня из Гурзуфа в аэропорт, срочно понадобилось заправиться. Почему именно в Добром – я не понял. Может, там бензин дешевле или лучше? Я не спешил, до самолета было много времени.

Возле заправки росли высокие тополя, где-то за ними должна была течь речка Салгир. Дальше виднелся поселок, построенный за последние годы татарами. Водитель, залив бензин, пошел покупать сигареты.

Рядышком торговал красным луком и дынями пожилой татарин. Я его спросил, как село называется по-татарски. «Доброе-то? Махмут-Сюлтан».