Текст книги "Медные лбы. Картинки с натуры"

Волхвы

Члены семейства успели уже одарить друг друга рождественскими подарками – жена купца Вахрутина подарила мужу графин, изображающий медведя. Муж сейчас же счел за нужное обидеться.

– А уж не могла без того обойтись, чтоб шпильки насчет пьянства не поставить, – сказал он. – Я тебе какую ни на есть да все-таки шаль подарил. А тоже мог бы намек на твою неудержимую словесность сделать… К примеру, трещотку либо колокол…

– Господи! И в уме не держала, чтоб обидеть… Вот уж подлинно: дари да оглядывайся, – оправдалась та. – Туфель у тебя хоть пруд пруди. Все твои крестницы отдаривали тебя туфлями. В прошлом году подарила ермолку с кисточкой – сейчас ты мне такое слово: «Неужто ты меня за немца или за обезьяну считаешь?» Да и где же это видно, чтоб обезьяны в ермолках?..

– А у тальянцев на шарманках-то… В лучшем виде прыгают. Ну да полно. Это я так… Графин так графин… Медведь так медведь… Вот мы сегодня этого медведя и поводим, чтоб твое доверие оправдать… Вели поскорей накрывать закуску да и медведя на стол поставь. Сейчас после обедни я священников жду. После церковного старосты обещались к нам с первым визитом… Вот за этот почет и давай вместо синенькой-то пятнадцать целковых! О-ох!

– Христославы пришли и просят пославить, – доложила горничная.

– Какие такие?

– Да разные мальчики с нашего двора. Тут и прачкин сын, есть и швейцаровы дети. Мальчишка из типографии с ними.

– Ну зови. Да вели им получше ноги обтирать, а то сейчас натопчут…

Вошли мальчики. Один из них был с бумажной звездой, в середине которой светился стеариновый огарок сквозь промасленную бумагу. Пропели «Христос рождается», «Дева днесь», отбарабанили многие лета и поздравили с праздником.

– Ведь, поди, за деньгами пришли… А что, ежели я вас без вознаграждения оставлю? – куражился хозяин.

– Именитые купцы так не делают, – отозвался бойкий мальчик со звездой.

– А ты почем знаешь, что я именитый?

– Слухом земля полнится. Да и кучера на дворе сказывали, что у вас денег куры не клюют.

– Само собой, не клюют, потому что курица деньги не ест. Ты волхв, что ли?

– Нет-с, я швейцаров сын. Мы с того подъезда.

– Дубина! Я тебя не спрашиваю, чей ты сын, а делаю экзамент – понял ли ты свой чин. Ведь ты поешь: «Волхвы со звездою путешествуют…» Ты со звездой, значит, волхв и есть.

– Хорошо, извольте: волхв-с…

– Ну вот этого-то мне и надо. А из Писания мы знаем, что волхвы сны отгадывают…

– Да полно тебе мучить ребенка-то! – остановила хозяйка. – Дай ты, что ему следует, да и гони вон.

– Не твое дело, не мешайся, – сказал хозяин. – Коли ты волхв, то вот и отгадай мне сон. Видел я во сне, что будто я говяда, а жена моя крава и стоим мы в яслях. Знаешь ли ты, впрочем, что такое говяда и крава?

– Бикштес…

– Пошел вон! Ни копейки не дам, а вот хотел рубль вам дать, – поддразнил он мальчиков.

– Да конечно же, говяда – говядина.

– Врешь, врешь… Говяда – это такой скот, который, к примеру…

В это время на парадной лестнице раздался звонок.

– Священники, священники! – крикнула, сунувшись в дверь, горничная.

– Ну вот вам рубль целковый, – сунул мальчику бумажку хозяин. – Идите с Богом, теперь мне не до вас… А учителя своего попроси, чтоб он тебя за говяду высек…

В зало, откашливаясь, входили священники. Мальчики с визгом проскользнули им навстречу.

– Эх, волхвы, волхвы! И так уж наши доходы все хуже да хуже, а еще вы у нас хлеб отбиваете! – пошутил протопоп.

– Гляжу и умиляюсь сердцем, переносясь к ногтям юности своея, – кивнул вслед волхвам дьякон. – Бывало, мы тоже в семинарии с каким трепетом ожидали сего праздника. Мастеришь звезду, огарков накрадешь, а из чего хлопотали? Лепту получали в виде семитки да трешника. Соберешь три гривенника, так уж думаешь, что у тебя богатство Соломонова храма. Блаженные времена были!

Началось пение. Хозяин, стоя за спинами священников, вынимал из бумажника деньги, стараясь, чтоб его деяние не увидали в зеркало. Пение кончилось.

– Отец протопоп, благословите и нарушьте закуску, – предложил хозяин. – Индейка, доложу вам, такая, что на орла смахивает. Да вот, кстати, и из медведя рюмочку… Это женин подарок.

– Отменно, отменно хороший подарок, – похвалил протопоп. – А мне жена так гарусный пояс преподнесла.

– Вот видишь, Пелагея Никоновна, – сказал жене хозяин. – Вон чем жены-то мужей дарят.

– Да ведь ты поясов гарусных не носишь.

– И оказия же была с этим поясом! – продолжал протопоп. – Построение оного заняло столько же времени, сколько и построение Исакиевского собора, и все сие от меня тайком. Отдыхаю я после обеда в гостиной на диване, а она канву ковыряет и думает, что я сплю и не вижу. А один глаз у меня открыт, я и созерцаю… Семга у вас прелестная. Вы это почем покупали?

– Восемь гривен. Дорога нынче. Господа, да вы еще по рюмочке… Теперь за хозяйку…

– Нет, нет, будет. По расписанию сегодня двадцать четыре визита соборне, а уж завтра разделимся на две партии.

– По второй-то, ей не вредит. А вы что ж?.. – обратился хозяин к дьячку, стоящему поодаль.

– Нет, нет, не невольте его. Он из виночерпиев, – сказал протопоп. – Мы вот повторим, пожалуй, а ему нельзя.

– Недугом страдаю, – отозвался дьячок.

– Да, да… Понюхает рюмку, так, пожалуй, и всего вашего медведя со стеклом проглотит.

– Тс… – произнес хозяин. – У меня приказчик есть, так тоже неудержимо.

– Ну-с, теперь сему дому поклон да и вон, – проговорил протопоп. – А вас, сударыня, чем супруг ваш почествовал?

– Шалью. Прелестная шаль, но только в трех местах мышами проедена, – отвечал за жену хозяин. – Но так проедена, что ежели умеючи сложить, то и незаметно. Шаль полтораста рублей. Подумал: покупателю спулить – грех на душу взять, ну и принес из лавки жене. Зазнамо продать, так все равно больше трех красненьких не дадут, а вещь видная.

– Да у вас еще нет ли такой мышеедины – такие бы протопопице купил.

– Заходите, батюшка, найдется. Мышеедины нет, так есть гвоздями попорченная и слегка маслом деревянным… Богу лампадкой усердствовал, а себе убыток нанесли…

– Так я зайду посмотреть. Теперь нам некогда, потому у нас сенокос, а уж я после Крещенья. Ну-с, прощенья просим. Желаем здравствовать!

Священники удалились.

– Пелагея Никоновна, я полагаю, сегодня пороги по знакомым не обивать. Достаточно и Нового года. Пора уж эту модель выводить, – сказал хозяин жене.

– Да конечно, лучше. Дома-то целее будешь. А то ведь по праздникам ты и сам на манер того дьячка, что сейчас был, хоть недугом и не страдаешь, – сказала та.

Хозяин развел руками.

– Да теперь уж и дома ау, брат! Зачем медведя дарила! – развел руками хозяин и взялся за графин.

Святочный вечер

Второй день рождественских праздников. Время – к девяти часам вечера. Пьяных на улице – видимо-невидимо: их ведут, несут, волочат. Некоторые сами проходят, как мухи, наевшиеся мухомора, еле передвигая ноги, цепляются за стены, за прохожих, привязываются к встречным. Дворники наблюдают только, чтоб у их домов дебоширства не было, и отгоняют прочь, а упавших оттаскивают к чужому дому.

У ворот на толстом полене сидит дворник в тулупе и с бляхой. Около него неизбежная компания: кучер в нанковой поддевке и с трубкой, мастеровой-чистяк, горничная в байковом платке и с корзинкой, из которой выглядывают булки. Все стоят и смотрят на проходящий народ. Из ворот выскакивает на улицу молодая девушка в шляпке и пальто, очевидно, «мастеричка».

– Машенька, Марья Семеновна! Куда изволите? Аль ряжеными куда с подругами на огонек мотаться собрались? – останавливает ее дворник.

– Антиресный кавалер в «Немецкий клуб» пригласил, – отвечает она.

– В клуб? Да что в нем хорошего-то, в этом клубе?

– Известно, бал и все на деликатной ноге. А пойти ряжеными – сейчас безобразничать начнут.

– Да что ж тебя убудет, что ли? А вы будьте ласковее к мужчинскому чину.

– С тобой говорить – все одно что воду толочь. Бал или мотаться ряжеными! Какое сравнение!

Девушка нанимает извозчика.

– Наш хозяин Карла Иванович тоже для нас бал делал в сочельник, – проговорил мастеровой.

– С танцией? – спросил кучер, затянувшись из трубки и сплюнув.

– Была и танция, только для хозяйских дочерей. Приходим, это, вечером из бани, вдруг такой приказ: «Оденьтесь почище и идите к хозяину на елку». Входим – ах в бок те дышло – и в самом деле елка горит. Барышни маленькие вокруг елки хороводы водят, а немцы сидят и пиво из кружек пьют. Бочонок тут у них с краном стоит, словно в портерной. Ну, и нам по кружечке поднесли. Мальчишки наши, ученики, тут же. Стоим и смотрим, что дальше будет. Вдруг хозяйка Берта Францевна начала подарки раздавать: спервоначала немченятам, потом нашим мальчикам, потом крупным немцам, гляжу – и нам, мастеровым. Мне жестяную копилку. А Карл Иваныч встал и говорит: «Вот как русский мастеровой должен свое Рождество встречать». Сказал и подмигнул другому немцу в белом галстуке. Тот сейчас вскочил с места, сложил руки на груди и словно, братец ты мой, из него что полилось, до того словесность пустил. И все на нас напирает.

– Ругаться начал? – спросил дворник.

– Нет, на манер как бы проповедь в церкви. А по-русски говорит еле-еле. «Хотя я, – говорит, – и не ваш русский поп, а поучение вам сказать могу», да и пошел садить, как мастеровой человек соблюдать себя в праздник должен.

– Что ж это, поп немецкий был, что ли?

– Еще того чище. Говорят, что архимандрит ихний.

– Ах, боже мой! Скажи на милость! – всплеснула руками горничная. – Да ведь православному-то человеку, кажись, грех от немецкого попа поучение слушать!..

– Ну, уж там грех или не грех, а только слушали. Потом вдруг про пьянство… И уж тут на манер фонтала из него… До пьянства все стоял смирно и руки на груди держал, а тут как замахает руками! Да на нас с кулаками. Лицо зверское сделалось. Мы пятимся назад. И смешно нам, и засмеяться боимся, а немки – в слезы да так в платки и сморкаются. Кончил, сказал «аминь» и дал нам каждому по священной книжице.

– По немецкой?

– Нет, по русской. Мне псалтырь попался. «Это, – говорит, – от меня, как от духовного пастуха, на елку».

– Ну, брат Кирилка, – заметил мастеровому кучер, – пойдешь в Великом посту к попу на дух – покайся ему, что тебя немец отчитывал.

– Да неужто грех? – спросил мастеровой.

– А почем ты знаешь: может быть, такой великий грех, что и замолить трудно.

– Ну и что ж, с его немецкого поучения так вы вчера и не пьянствовали? – задал вопрос дворник.

– Чудак-человек, как не пьянствовать! Нешто это возможно? Я вон пришел к брату в гости, а у него шесть младенцев. Ту – за его здоровье, эту – за невесткино, да за шестерых младенцев по стаканчику… Нешто можно в такой праздник родственные чувства бросить? Кроме того, дома уж был хвативши. Ну, и насусалился.

– Значит, и книжка не помогла?

– Да ведь книжка – псалтырь. Там, чтобы не пьянствовать, ни единого слова.

– А мне так вот тоска, родненькие, – сказала горничная. – Хозяйка сегодня такое слово: «Раньше, – говорит, – четвертого дня праздника со двора тебя не пущу». В деревне теперь весело. Бывало, катаемся, рядимся, гадаем, имена спрашиваем. Послушайте, как вас зовут? – обращается она к прохожему.

Прохожий оказался пьяным и сказал такое слово, что горничная бросилась бежать под ворота. Мужская компания захохотала.

– Что, нарвалась?! – крикнул ей вслед дворник.

К воротам подошли двое. Один держал узел, из которого выглядывала красная шляпа с пером и рукав кафтана с позументом.

– Господам поварам! – приветствовал их дворник. – Рядиться задумали, что ли?

– Да, надо почудить малость, а то как будто и святки не в святки, – отвечал держащий узел. – Вот взял себе в табачной шпанца.

– А я в самодельщину думаю вырядиться, – сказал второй повар.

– Верно, в свой природный поварской наряд?

– То мундир. В нем каждый день щеголяем, так какой же вкус рядиться! А я сначала думал чертом вырядиться, а теперь решил скубентом. Лицо вымажу сажей и клюквой, прицеплю бороду из меха, на нос очки из проволоки, шляпа у меня есть такая скубентская, а на плечи платок у нашей судомойки возьму.

– Да ведь это, кажись, костюм пьяного немца называется…

– Ну, уж там за что хошь считай, а только мать родная не узнает – во как выряжусь. И дешево, и сердито! – закончил повар, взял из рук кучера трубку, затянулся из нее и пошел в ворота.

Елка

В один из святочных вечеров купеческое семейство звало к себе гостей «на елку с танцами». Предполагалось, что приедут и маскированные гости.

До приезда гостей, еще часов с пяти вечера, хозяйка дома – жирная дама – и ее дочери – пухленькие девушки – украшали елку сластями и расстанавливали подарки, долженствовавшие служить сюрпризами гостям. На некоторые подарки налеплялись ярлычки с именами гостей. Сам хозяин, очень солидного вида купец, не принимал участия в украшении елки, а, заложа руки за спину, ходил по залу из угла в угол и давал кой-какие советы по части распределения подарков.

– Тут у меня куплены два сорта золоченых орехов, – говорил он. – Одни получше, другие похуже; одни свежие на шелковых ленточках, а другие прошлогодние на цветных бумажках – так вы смотрите, их не перемешайте и отдельно повесьте.

– Так куда ж ты гниль-то?.. – возразила жена.

– Постой, не перебивай. Сегодня на елку я пригласил двенадцать штук самых лучших воспитанников из нашего приюта для бедных, где я состою членом, так прошлогодние орехи им отдашь. Дети неизнеженные и всякую гниль съедят, а побаловать их все-таки надо.

– А животы?..

– Ну вот уж и животы! Они привыкли. Экономот наш их тоже как кормит! Так ты орехи-то отдели. Нехорошо, ежели какому-нибудь настоящему гостю прошлогодние орехи попадут.

– Папашечка! Ивану Михайловичу Тугоносову мы вот эту фарфоровую вазочку в сюрприз предназначили… – начала старшая дочь.

– Нет, нет, не надо вазочку. Что такое ваза!.. Еще, пожалуй, обидится он. Примет за рюмку и подумает, что это намек на его пьянство. Ты с ним не шути: он тоже статский советник и для меня человек нужный. Назначь лучше какую-нибудь куколку фарфоровую для письменного стола.

– Ах вот что: какой подарок вы младшему сыну Петра Гаврилыча назначили?

– Самый лучший. Арапа, что на барабане играет.

– Вот это нехорошо. Арап… Ну его, арапа!.. Лучше что-нибудь другое. Мамаша-то уж у них – очень тонкая штучка. Пожалуй, на свой счет примет. Ты знаешь, ведь у них целая история была. Она блондинка, муж блондин, гувернер брюнет, и вдруг рождается сын совсем черномазый, как арап. Арапа можно генеральскому сыну, а этому зайца, играющего на скрипке. Осторожность все-таки лучше. Приятнее в мире жить. А то раздразнишь жену, так раздразнишь и мужа, а он в вексельном комитете банка заседает, где я векселя свои дисконтирую.

– А как насчет конфект и пряников? – спросила жена. – Тут тоже два сорта.

– Это как хотите. Для Петра Гаврилыча ребятишек и для генеральских детей у меня отдельные бонбоньерки куплены, и на дне у них красные кресты поставлены. Смотрите, только не перепутайте и не отдайте кому-нибудь другому. А то потом из-за вас только конфуз потерпишь.

В восемь часов начали съезжаться гости, а к девяти часам ими уже наполнился весь дом. Явились со своим надзирателем и дети из приюта. Пришел и генерал с маленькими сыновьями.

– Похвально, похвально, что и бедных сирот не забываете, – одобрительно потрепал он хозяина по плечу, кивая на приютских ребятишек.

– Как же, как же, ваше превосходительство, нужно и их порадовать. Я уж в полной уверенности, что за все за это на том свете мне зачтется, – впопыхах отвечал хозяин.

Зажгли елку. Тапер заиграл марш на рояле. Детей построили в пары и заставили ходить вокруг елки. Впереди шли генеральские дети, сзади дети члена вексельного комитета, ребятишки простых гостей и, наконец, приютские сироты.

– А вы, господа воспитанники, зачем ноги в передней не обтерли? – говорил сиротам хозяин. – Смотрите, как по паркету наследили. Послушай, ты, белобрысый хват! – обратился он к маленькому приютскому воспитаннику. – Ты зачем вперед забегаешь? Ведь тебе указано твое место, ну и знай, сверчок, свой шесток. Осади назад! Вот так!

– Да оставь ты, дай ему повеселиться, – дернула мужа за рукав жена.

– Пусть веселится, но надо и честь знать. Как же он генеральского ребенка за рукав хватает?

Елка догорела, и началось распределение подарков с елки. Этим занимались хозяйские дочери. По ошибке одна бонбоньерка, отмеченная красным крестом, досталась бойкому белобрысенькому мальчику из приютских, который во время маршировки забегал вперед, а сыну члена вексельного комитета не хватило таковой. Это не уклонилось от наблюдения хозяина, и он подбежал к дочерям.

– Зарезали вы меня совсем! – чуть не с пеной у рта шептал он, сжимая кулаки. – Кому вы отдали бонбоньерку? И не диво бы, ежели я вам не говорил об этом!

– Папенька, да он сам схватил, – оправдывались дочери.

– Как сам? Ну, тогда надзиратель ему покажет, как своевольничать! Отнять, сейчас отнять!

Между тем приютский сирота уже открыл бонбоньерку и ел из нее конфеты. У него ее отняли и передали сыну члена вексельного комитета. Сирота заревел; к нему подскочил надзиратель.

– Как ты смеешь, негодный мальчишка, своевольничать в доме своего благодетеля! – кричал он на воспитанника. – Позвольте мне его сейчас в угол поставить, – обратился он к хозяину.

– Да полно вам!.. Ну, что ребенка на празднике обижать, – останавливала надзирателя хозяйка.

Во время суматохи раздачи подарков явились маскированные. Один был одет рыцарем, один в польском костюме, один в испанском и с ними две дамы: одна в сарафане с позументами, другая турчанка. Походив в полумасках минут десять и заставив некостюмированных гостей делать догадки, кто скрывается под полумасками, они сняли их.

– Вот так-то лучше, – говорила какая-то дама. – А то долго ли до греха! Могли и воры забраться под масками. Признаться, я уж так боялась за бриллиантовый крестик моей дочери. Третьего года у Бирюковых ряженые серебряную сахарницу и четыре чайные ложки украли же!

– Что вы! Это наши хорошие знакомые. Это Мавзолеевы, – успокаивала хозяйка.

– А с Мавзолеевыми могли и воры забраться. Долго ли бриллиантовый крестик во время танцев с груди стащить!

Ободранную елку утащили из зала. Старшая хозяйская дочка ходила под руку с гостем в польском костюме и рассказывала ему, что в антрактах между танцев все девицы будут гадать на овсе, воде и кольцах, для чего уже приготовили живого петуха.

– Воск бы хорошо лить в воду и потом на тень смотреть, что кому выйдет, – прибавила она. – Но представьте, у нас нет ни кусочка воску, а припасти забыли.

– Полагаю, вместо воска можно и стеарин… – заметил кавалер.

– Ах нет, стеарин недействителен. В прошлом году Танечка Бабкина лила стеарин, на тени вышла ей свадьба, а она и до сих пор еще не вышла замуж. Надо непременно воск… Ах, какой у вас прелестный костюм! – переменила она разговор. – В особенности мне шпоры и шапка нравятся.

– Костюм хороший, – отозвался кавалер, побрякивая шпорами. – Я пятнадцать рублей за прокат заплатил, но вот хожу в нем и мучаюсь…

– Отчего? Узок он вам?

– Нет, но, знаете, берет меня сомнение: а вдруг он с дифтеритом?

– То есть как с дифтеритом? – испуганно спросила хозяйская дочка.

– Очень просто. Вдруг ежели до меня его надевал какой-нибудь больной дифтеритом человек. Ведь эта страшная болезнь очень часто костюмами передается. Тогда дифтерит и ко мне перейдет, и к тем, кто ко мне прикасался.

– Ах, господи! Что вы говорите! – воскликнула хозяйская дочка и, вырвав свою руку из-под руки кавалера, отшатнулась от него.

– Да что вы, полноте! Уж ежели заразиться, то вы и теперь заразились.

– Нет, нет, не подходите ко мне!

Девушка бросилась к матери и стала ей рассказывать. Через минуту во всех углах только и слышалось слово «дифтерит». От гостя в польском костюме сторонились, как от зачумленного.

– Ах, боже мой, а я с ребятами! – восклицала какая-то дама. – Назвали ребят и вдруг дифтерит пригласили!

Вот изверги-то! Васенька, Машенька, домой! Сейчас домой! Оставьте здесь ваши подарки. Может быть, этот поляк за них руками хватался.

– Уж и подарки же! Так, хлам какой-то! – восклицала другая дама. – Вдруг мне змею на блюдечке… Ну, что я имею общего со змеей?

– Покорнейше вас благодарю за доставленное удовольствие! – язвительно раскланивалась перед хозяйкой дома третья дама. – Только этого недоставало, чтобы еще заразить нас дифтеритом!

– Какой, братец, там у тебя дифтерит появился? – спрашивал хозяина генерал.

Хозяин совсем растерялся, бросился к гостю, одетому в польский костюм, и стал его упрашивать ехать домой.

– Да помилуйте, какой дифтерит! Это мне только так, в голову пришло, – отвечал тот, сконфузившись, и стал пятиться в прихожую.

Удалились за ним вслед и другие костюмированные, но гости все-таки долго не могли успокоиться и все разговаривали о дифтерите.

– Весь бал испорчен! – в отчаянии восклицал хозяин и хватался за голову.