Текст книги "Медные лбы. Картинки с натуры"

Приемка приданого

Вечером, за день до свадьбы, жених и его шафер-дружка приехали к отцу невесты принимать приданое и прямо прошли в контору. Отец невесты, небольшого роста купец с клинистой бородкой и плутоватыми глазами, ждал уже их и, сидя у стола, побрякивал на счетах. Расцеловались со щеки на щеку.

– Печальную необходимость надо исполнить, папашенька, – сказал жених будущему тестю. – Но сам я из деликатности чувств принимать по росписи не буду. Пусть вот Федя займется этим, а я сяду к сторонке, – указал он на дружку и закурил папироску. – О, злато, злато! Сколько из-за него зла-то! – послышался его вздох. – Откровенно говоря, и не хлопотал бы из-за него, проклятого, ежели бы вашей дочери не любил. Ей ведь жить-то с приданым, а не мне! А то после и близок локоть, да не укусишь. Хуже, ежели они, привыкшие к роскошному пуховому ложу родителя, впоследствии в бедности и в холодной квартире прозябать будут. Я, папашенька, человек современный и всей этой серости гнушаюсь, чтоб к приданому из-за недоданной тряпки придираться. Федя займется только главными статьями.

– Да что ты какое прение развел? Словно в семигласной думе. Будь покоен, все в порядке, – отвечал отец невесты. – Неужто я ее обижу?

– То-то, говорю, ей с приданым жить, а не мне. Я по своим понятиям и в хижине убогой… На голых камнях и с поленом в головах спать буду. А они комплекции изнеженной.

Раскрыли роспись. Дружка читал. Жених сидел в стороне.

– «Во имя Отца и Сына…» и там прочее… «Даю за моей дочерью Натальей…» и там прочее… Божьего Милосердия два в серебряных кованых ризах…

– А обещали пять, – не утерпел и заметил жених. – Во-первых, моего ангела нет, а во-вторых, ее. Хотели Трофима и Наталии выменить и дать и не дали. Неопалимой Купины тоже нет. А какой дом без Купины? Вдруг пожар? Чем я оборонюсь? Ну, да это я так, к слову… Не хотите, чтоб лишняя благодать у вашей дочери в доме была, и не надо.

– «Ложек столовых и чайных, и десертных по две дюжины, ситечко одно, ложка суповая одна, ложка рыбная одна, молочник, поднос, чайник и самовар парадный…» – читал дружка и прибавил: – Тут показано двадцать три фунта серебра, а мы вешали, и вышло одиннадцать.

– Не может быть… – смутился отец.

– Очень может быть-с, – отвечал жених. – Будьте покойны – верно, как в аптеке. Во-первых, вы, должно быть, по ошибке вместо серебряного самовара мельхиоровый подсунули. Мы смотрели, папашенька, пробы нигде не нашли.

– Ну уж это жена. Она закупала. Может быть, и мельхиоровый.

– Однако вы его в серебро закатали. Не мне из него, папашенька, пить, а вашей дочери, только зачем же обещать? Ну, да все равно. Клади, Федя, на счеты двенадцать фунтов. Папашенька деньгами дополнят. Серебро-то в деле, кажется, по двадцати восьми рублей фунт.

Отец невесты разинул рот от удивления и почесал затылок.

– «Колье бриллиантовое, а также серьги, две булавки, четыре кольца, браслет, все с бриллиантами белой воды, всего на сумму семь тысяч пятьсот», – читал дружка.

– Этой радости, папашенька, мы совсем не видели! – возгласил жених.

– В свадьбу увидишь. На ней будут надеты. Нельзя же впредь присылать тебе на квартиру, – проговорил отец.

– Хорошо-с, но вы счеты от бриллиантщика к росписи пришейте, и чтоб было подписано: «Деньги получил сполна». А вдруг напрокат взяты? Что тогда?

– Да за кого ты меня считаешь? Что ж я, по-твоему, мошенник, что ли?

– Я не о себе, папашенька, хлопочу, а о вашей дочери. Ей носить, а не мне, – уклонился от ответа жених. – Там еще золотые вещи не совсем в порядке, ну, да бог с ними! Читай, Федя, далее. Меха…

– «Два салопа: один будничный на желтых лисах, крытый сатентюрком, и один праздничный, черно-бурых лисиц, с таковым же воротником…»

– К слову сказать, папашенька, только полочки черно-бурые, а сзади мех совсем подгулял. Да и бархат-то ой-ой какой! Да и чернобурость-то я пробовал платком – крашена.

– Трошка! Трошка! Как ты можешь так в критику?

– Отчего же, папашенька! На то у меня глаза на лбу. Вот о бархатной шубке с собольей опушкой я ничего не говорю, коли она хороша. Ну, да вы наличными подравняйте, так оно и ничего. Летние верхние вещи, Федя, пропусти. Читай дальше спальню…

– «Кровать двухспальная ореховая под воск с резьбой и к ней тюфяк, два пуховика и шесть подушек. Одеяло атласное розовое… Одеяло байковое».

– Это все в порядке? – спросил отец.

– Все-с, но только в перине не пух, а полупух. Я рассматривал.

– Пух, говорю тебе. Счет даже покажу.

– Не спорьте, папашенька, мы этим товаром сами торгуем. Я пух-то от полупуху в хмельном образе и зажмуря глаза отличу. Ну, да вашей дочери спать! Пусти, Федя, я сам буду читать, – проговорил жених и взял роспись из рук дружки. – Будем вразбивку проглядывать только сомнительное. «Медная посуда… Самоваров пять…» Это в порядке и за оное благодарю от лица вашей дочери. Кастрюля… Тут, папашенька, кастрюли показаны все медные, а у вас наполовину. Бог знает, какие попались. Вот хоть бы два рыбных котла…

– Кастрюли наполовину белой меди. Они сверху вылужены. Котлы тоже.

– Нет, уж это – ах, оставьте! Скоблил я полуду на рыбном котле и до меди не доскоблился. Просто железные кастрюли. А ведь тут разница. Медь-то шесть гривен фунт. Возьмем теперича пьянино. Чудесно. Обещали новое дать, а дали старое. Трюмы простеночные три показано, а дали два.

– Да ведь у тебя зало-то о двух простенках, так куда же третье-то зеркало?

– Какое вам дело до этого? Может, дочка ваша намерена оное на чердак поставить. Опять же, бронзовая люстра. Привесили к потолку и думаете, что я не разгляжу? Лазал и осмотрел-с. Нешто это бронза? С бронзой рядом лежала, вот и все. Потом столовый сервиз… Сервиза вовсе нет, а есть тарелки да миска с парой блюдьев.

– Сервиз после свадьбы дадим.

– Папашенька, все люди смертны. А вдруг после свадебного чревообъедения вы, чего боже оборони, дух свой скончаете? Тогда что? И будет ваша дщерь без сервиза. Нет, уж я вас попрошу завтра озаботиться покупкой оного. Теперь самое важное… Пятнадцать тысяч в билетах второго восточного займа. Где они?

– Это в день свадьбы, после венчания.

Жених развел руками.

– Совсем нельзя этому быть-с, – сказал он. – После смерти покаяние не бывает. А вдруг? Ведь уже обвенчаешься, так уж потом развенчивать не будут.

– Чудак-человек, если ты во мне сомневаешься, то могу и я в тебе сомневаться. А вдруг ты деньги-то возьмешь да сбежишь? – отрезал отец.

– Зачем же нам сбегать, коли мы влюблены в вашу дочь. Но будем говорить прямо: сколь я ни влюблен в Наташеньку, но ежели перед венцом истинник сполна не получу – венчаться не поеду. Папашенька, это для ее же блага. Ей без денег тоже нельзя. Скреплю свое сердце и, обливаясь слезами горючими, удалюсь на холостую постель. Но ежели у вас сомнение во мне, можно так сделать: завтра положите билеты в банк на хранение, на ее имя, а квитанцию мне в руки. И волки сыты, и овцы целы. Согласны?

– Согласен. Ох и кулак же ты, посмотрю я на тебя! – вздохнул отец.

– Сами вы, папашенька, кулаки. Но ведь нельзя, наше дело купеческое, торговое, – отвечал жених. – Только коли уж класть деньги будете, то кладите не пятнадцать тысяч, а накостите двести рублей на божие милосердие, которого не хватает, четыреста рублей на серебро да за рояль, медную посуду и полупух с трюмой хоть девятьсот, итого шестнадцать тысяч пятьсот. Да счет от бриллиантщика и сервиз, а то я и венчаться не поеду. Люстра вам прощается. Ходит, что ли?

– Делать нечего! Тебя на кривой не объедешь.

Будущие тесть и зять протянули друг другу руки.

– Федя! Разнимай! – кричал жених дружке.

Купец окрутился

Январь. Сезон свадеб. Купец «окрутился» и справляет свадебный пир у кухмистера. Вот он, во фраке и белом галстуке, сидит за обеденным столом, рядом со своей новобрачной, но невесел и то и дело похлебывает из бокала. Это средних лет мужчина, в усах и завитый в буклю. Его подруга жизни – совсем бесцветная личность с забитым взглядом – наклонилась и смотрит в тарелку. Против новобрачных сидят тятенька и маменька невесты – оба древнего суздальского письма: лики с морщинами по уставу и колер темный без румянца. Музыканты жарят увертюру из «Калифа Багдадского», дав волю трубам и барабанам. Суп отъели, за здоровье новобрачных уже пито, понесли заливное с «фокусом». Новобрачный нарушил форму заливного, и из середины его вылетел живой воробей и сел на люстру, в чем и заключался фокус. Гости радостно вскрикнули и стали следить за воробьем, а новобрачный пробормотал сквозь зубы:

– Нет, уж мне теперь не вырваться, как этому воробью. Шабаш! Окрутился!..

– Что ты говоришь, зятюшка? – нагнулся к нему через стол отец невесты.

– Ничего-с, проехало! Ругаю себя, что чудеснейшего дурака сломал.

– Да что ты, что ты! Сказал, не обижу насчет приданого, и не обижу.

– Этого мало нам, тятенька, что вы не обидите. Еще бы вы меня обижать вздумали! А вы не сулите нам журавля в небе, а пожалуйте синицу в руки.

– Завтра приедешь с визитом к нам и все получишь.

– По-нашему, это буки-с! В сговор вы сказали – завтра, в девичник – завтра, вчера – завтра, сегодня опять завтраком кормите, а нам уж пора и пообедать.

– За здоровье батюшки новобрачной Трифона Матвеевича и матушки Матрены Андреевны! – возгласил басом бульдогообразный официант.

Музыканты заиграли туш, гости забили ножами в тарелки. Кто-то крикнул «ура». Отец новобрачной протянул бокал к новобрачному. Тот чокнулся и сказал:

– Не следовало и пить-то по-настоящему за ваше здоровье. Надувать ловко умеете.

– Да чего ты, в самом деле?.. Дал слово, что дам все обещанное, и дам. Слово купца Андронова – закон!

– Слово купца Андронова – тьфу! Обещали четырьмя божьими милосердиями по четыре фунта благословить, а благословили двумя, да и в двух-то двух фунтов серебра нет. Салоп черно-бурых лисиц сулили, а дали красных и черно-бурым воротником только подкрасили. Сулили самоигральные фортепьяны, а где они? Да и в мебели-то – вместо шелкового баркана на ситце отъехали.

– Григорий Кузьмич, умоляю вас, оставьте! – шепчет новобрачная.

– Зачем оставлять? Ведь мне вас целую жизнь кормить придется, значит, должен я себе сострадание сделать, – огрызнулся новобрачный.

– Ну, полно, помиримся, выпьем, – приставал отец.

– Выпить я выпью, но только для того, чтоб пьяну напиться, а ваше слово – тьфу!

– Будь покоен, завтра я тебе все до копеечки выложу.

– Но отчего же не сегодня-с? Ведь вам стоит только за голенищу слазать, и я успокоюсь.

– Да пойми ты, что у меня билеты в банке на хранении.

– Можно и без билетов обойтиться: взял в табачной вексельной бумаги и написал документ по предъявлению. Тогда у меня и улыбки появятся.

Хлоп! И жених опрокинул себе в утробу стакан хереса. Две тетки новобрачной покачали головами.

– Вы чего, кувалды, гирями-то на кулях качаете! Свое пью, а не ваше. С вашей стороны три посула и два стула в приданое получил.

– Ах, боже мой! – вскрикнули те. – Господи помилуй! Какие слова!..

– Вот это так, грехи замаливать насчет тятенькина обмана и ярыжничества ваше дело, а гирями на кулях качать – атанде, оставьте!

– Гриша, Гриша, главное, не беспокойся. И фортепьяны отдам, но нельзя все вдруг… Дом у меня есть, но ведь от дома не откусишь.

– Вексель, говорю, пожалуйте. С ним, по крайности, я вас всегда припереть могу. А то выманили вы меня из приказчицкого чина: женись на моей дочке, я тебя выведу в люди, и вдруг такой коленкор!

Официанты понесли козу с позолоченными рогами на третье блюдо. Гости со стороны новобрачной не ели козы и зашептались.

– Ну уж, что уж!.. Нешто возможно православным купцам такую еду подавать? – послышалось у них.

– Вы чего цыганите, тятенькина свора? Надуть сумели по-басурмански, а есть хотите по-православному. Лягушками, по-настоящему, вас накормить следовало бы.

– Ах, ах, какая необразованность в своем составе! И это в день свадьбы!

– А после свадьбы помелом вас всех погоню!

Но тут оркестр грянул марш и заглушил слова. Отец полез в бумажник.

– На тебе пятьсот рублей в задаток, только не безобразь, – протянул он новобрачному через стол деньги.

– Мерси. С паршивой собаки хоть шерсти клок. На пятьсот рублей мы вашим гостям и учтивости подпустим.

– Да развеселись ты! Завтра все получишь.

– Тогда завтра и улыбки на лице своем покажу.

– За здоровье дядюшки Вакула Матвеевича и тетушки Анфисы Поликарповны! – снова возглашает официант.

– Чокнись с дядей и теткой невесты-то. Ведь он мне брат благоутробный.

– Тьфу! Вот ему чоканье! Пусть благодарит Бога, что я его чем другим не чокнул.

– Да уймись ты! Ну постой, я у брата еще триста рублей возьму и тебе передам, только чокнись с ним.

– За триста рублей извольте, а даром – ни-ни!

Отец новобрачной принес новобрачному еще триста рублей и сунул в руку. Тот чокнулся с подошедшими к нему дядей и теткой.

– Теперь четыре тысячи двести, тятенька, за вами, окромя фортепьян.

– Завтра, завтра все до копеечки получишь.

– Уповаем на вашу цыганскую совесть, но ежели не получу – детище ваше в моих руках: хочу с кашей ем, хочу – масло пахтаю, дров и лучин из нее нащиплю.

Новобрачная заплакала.

– Ах, срам какой! – всплеснула руками ее мать. – Дай ты ему хоть еще пятьсот рублей, – обратилась она к мужу. – Ведь у тебя есть с собой.

– На, подавись! – сунул новобрачному отец еще пятьсот рублей.

– Деньгами, тятенька, не давятся. Они, как бланманже, проходят. Еще пятьсот с костей долой. Три тысячи семьсот за вами!

– За здоровье батюшки крестного Парфена Мироныча! – рявкнул официант.

Отец новобрачной вздрогнул:

– Гриша, Гриша! Христа ради, ему не согруби. Ведь это мой главный кредитор. Обидится, так задавит меня, – шептал он.

– Пошарьте еще за голенищей, авось найдется. Тогда не согрублю.

– Ей-ей, две трешницы и одна синявка остались.

– Посбирайте у гостей на бедную невесту да уж меньше тысячи и не несите.

– Гриша, пощади!! Конфузу уж больно много. Вексель у меня есть на Макара Савельева. Он человек верный. Его возьми. Вексель на тысячу четыреста пятьдесят.

– С вашим бланком так давайте! Идите скорей в официантскую и ставьте бланк.

Бланк написан. Вексель вручен новобрачному.

– Две тысячи триста за вами. Пятьдесят рублей за учет проценты беру, – проговорил новобрачный и заорал пьяным голосом: – Батюшка крестный Парфен Мироныч, ура!

– Видишь, сколько у нас честности-то! Хоть отбавляй! – хвастался отец новобрачной.

– Еще бы, коли я вас за шиворот взял. Да не больно бахвальтесь. Настоящую-то честность завтра еще увидим. За вами все-таки две тысячи триста. Давайте-ка триста для ровного счета. Тогда ровно две тысячи будет. Займите у братца. А то я сейчас следующему здоровью в бороду наплюю.

– На триста. Пусть они поперек глотки у тебя застрянут!

– Застрянут, так не провалятся и целее будут.

Оркестр жарил «Фенелу». Официанты понесли ананасное желе с горящим огарком внутри.

– Тятенька, я намерен скандал удрать, ежели вы мне сейчас остальных двух тысяч не отдадите! – заявил совсем уже пьяный новобрачный. – Пошарьте у дяденьки в кармане. Не найдется ли у него еще векселька подходящего. С парочкой бланков чудесное дело, ежели от него и от вас!

– Мерзавец ты, мерзавец!

– Вы-то уж очень прекрасный человек! Ни сальных свечей не едите, ни стеклом не закусываете. На артиста я сам художник. Пожалуйте, пока из-за стола не вышли…

Вексель нашелся и вручен.

– Ну, теперь квиты, окромя фортепьян и прочего. Позвольте расцеловаться и с вами, и с маменькой, и с дяденькой, и с папенькой крестным, а опосля всего этого кричите «горько», так я и супругу мою три раза в уста чмокну.

Новобрачный обнимался с родственниками новобрачной. «Горько!» – кричали они. Он поцеловал и новобрачную. Гости задвигали стульями. Свадебный обед кончился. Новобрачный получил деньги сполна.

Приметы

– Поликсена Онуфревна, вот несчастие-то! Левой ногой сейчас в кровати встал! – воскликнул, как ужаленный, отставной чиновник и пенсионер Сава Лаврентьич Вавилкин, сползая поутру с постели и выпрямляясь во весь рост.

– Да какое же тут тебе-то несчастие? – откликнулась жена, фыркая около умывальной чашки и плескаясь водой. – Нам, домашним, это точно, что несчастие, потому изругаешь ты нас всех, что ни на есть хуже. Мы терпи, а ты королем останешься.

– Но ведь ты знаешь, что у меня аневризм и мне сердиться вредно. Я болен после каждой перебранки. Сердце у меня тогда, как маятник в карманных часах, а доктор говорит, что в это самое время может и удар случиться.

– Так влезь опять на кровать и встань снова правой ногой, коли уж так боишься.

– Перевставать ежели, так никакой пользы не будет. Все равно уж я встал первый раз левой. Ах ты, господи! И как это я промахнулся! Просыпаюсь и всегда держу в голове правую ногу, а тут вдруг забыл. Это черт знает что такое! А все ты, тараторка. Как за язык повешанная: «Вставай да вставай, десятый час». Вот я спросонья, не подумавши, и спрыгнул. К пожарному бы дышлу тебя вместо колокольчика привесить.

– Ну, началось уж! Значит, я теперь: терпи, казак, атаманом будешь. Ругайся, ругайся.

– Да как же не ругаться-то! Что ни шаг, то скверная примета! И все одно к одному: вчера луну увидел слева, значит, деньги отдавать.

– Как же ты можешь их отдавать, коли их у тебя нет? До получки пенсиона-то еще десять дней осталось.

– Но я могу у тебя взять и отдать.

– Так я вам и дала! Дожидайтесь. Нет, батюшка, у меня, что вы мне отпустили, в обрез на пропитание осталось.

– Пустяки! Ты можешь в долг в лавочках пропитание взять, а деньги, какие у тебя есть, я могу у тебя отнять.

– Не больно-то нам и дают в долг-то. А отнять – ну-ка, попробуй!

– Поликсена Онуфревна! Не серди меня! А то назло возьму отниму и уйду в трактир бражничать, а ты сиди дома на кофейных переварках. Да и следует тебя наказать.

– Ах, как это хорошо! Ах, как это чудесно так с женой поступать, двадцать восемь лет в законном браке проживши! А я еще тебе вчера все носки перештопала, заплатки на рубахи наставила, пуговицы к ним пришила…

– А кто третью свечку вчера в комнату втащил из кухни, когда я сидел и вписывал в календарь на память день рождения племянника? Это тоже хорошо? Это тоже чудесно? Ведь это значит к покойнику. А вдруг этот покойник – я? Или уж тебе так хочется вдовой остаться?

– Вовсе даже и не свечку я втащила, а лампу. Ты сидел с двумя свечками, а я подошла к столу с лампой. И наконец, у тебя были не свечки, а огарки.

– Это все равно, тот же свет. Тут важны огни, светильники.

– Врешь! Тогда бы и говорили: три огня в одной комнате к покойнику, три светильника, а то говорят: три свечки.

– Не раздражай меня!

– Какое же раздражение? Напротив, я тебя успокаиваю. Муж и жена сели за стол пить чай. Жена налила мужу стакан чаю, и при этом попала туда нераспустившаяся чаинка.

– Вот тебе и подарок в стакан чаю попался, – проговорила она. – Чаинка – это к подарку. Видишь, не все же я тебе неприятное подстраиваю. А еще попрекаешь меня, что я хочу вдовой остаться.

Муж был по-прежнему мрачен.

– Знаю я эти подарки-то! – воскликнул он. – Дождешься от вас настоящего подарка, как же! На прошлой неделе тоже попала мне в стакан чаинка через ситечко, а какой подарок? Кошка шестью котятами окотилась – вот тебе и подарок!

– Деятельные люди и из кошек пользу извлекают. Вон Дарьи Ульяновны брат, так у того кошачий завод в Тульской губернии. Нарочно кошек разводит, откармливает, бьет их потом, а шкуры продает.

– Это имея на себе девятый-то класс, кошкодавом сделаться? Слуга покорный! Братец Дарьи Ульяновны – хам, был когда-то дворовым человеком, а я чиновник.

– Что и честь, коли нечего есть?

– Дворник пришел и за квартиру деньги требует, – доложила, выглянув из дверей кухни, кухарка.

– Видишь, видишь! Нет, уж луна даром с левой стороны не пройдет. Говорил, что придется деньги отдавать – так и вышло, – заметил муж.

– Да ведь ты не отдашь их, – стояла на своем жена.

– Нет уж, сударь, отдайте, – послышался голос дворника из кухни. – А то хозяин сказал, чтоб квартиру очищать. Шутка – второй месяц не платите. Вам даже и дров не приказано давать.

– Как ты смеешь грубить, дурак, чиновнику! – вскочил муж и бросился в кухню. – Вон сейчас из квартиры, шельма ты эдакая! Всякий мужик и туда же, наставления!

– Сава Лаврентьич, Сава Лаврентьич, ведь у тебя аневризм! – дергала его за халат жена. – Сам же ты говорил, что тебе вредно горячиться.

– Я уйду-с, а только уж теперь сам управляющий придет и вьюшки у вас из печей вынет. Сидите в холоду и мерзнете, как тараканы, – хлопнул дверью дворник, выходя из квартиры.

– Болван эдакий неотесанный! – крикнул ему вслед муж и, обратясь к жене, сказал: – Вот видишь, значит, как ни вертись, а деньги отдавать придется. Делать нечего, надо будет часы тащить к ростовщику в мытье.

– Дадут ли за твою луковицу-то двадцать три рубля? – проговорила жена. – Ведь за квартиру двадцать три рубля.

– Попытаюсь. Все-таки часы золотые, хоть и старые. Тут уж как счастье. Раз и двадцать пять рублей под них жид дал, а другой раз только восемнадцать. Ну, я пойду и заложу, а то, чего доброго, они, подлецы, и в самом деле дров не дадут и вьюшки из печей возьмут, – сказал муж, сбрасывая с себя халат и надевая сюртук, и тут же прибавил: – Дай-ка мне, Поликсена Онуфревна, рюмочку водчонки на дорогу да кусочек хлеба с солью.

– Можно бы, кажется, и без водки, – отвечала жена, однако налила ему рюмку, подала кусок хлеба и соль и тут же опрокинула солонку.

– Быть ссоре! – воскликнул муж. – И быть ссоре большой. Опрокинутая солонка без ссоры не обходится. Верно, с жидом поссорюсь и ни копейки за часы не получу. Вот наказание-то! Примета за приметой, и все прескверные. Идти ли уж?

– Иди и воздерживайся от ругательств. Ну, что за радость без дров мерзнуть!

Муж накинул на себя шубенку и выбежал из квартиры, но через две минуты снова звонился у своих дверей.

– Что такое? Что такое! Или табакерку дома забыл? – встретила его жена.

– Какая тут к черту табакерка! – плюхнулся он, не раздеваясь, на стул. – Нет, Поликсена Онуфревна, как ты хочешь, а я не пойду. Все равно никакого толку не будет. Иди ты сама.

– Да что такое случилось-то?

– Поп встретился. Только выхожу из ворот, а он и переходит мне дорогу. Не пойду и не пойду! Поп – всему препятствие. Вернее этой приметы и быть не может. Поп поперек дороги перейдет, так никакое задуманное дело не выполнится.

– Ах ты, баба, баба старая, на приметах помешанная, а еще мужчиной считаешься! – воскликнула жена.

И началась великая перебранка.

– Вот оно что значит, солонку-то опрокинуть! – кричал муж, пуская в жену мягким валеным сапогом.

– Убил, убил, мерзавец! – завизжала она.