Текст книги "Медные лбы. Картинки с натуры"

Щенки, ковер и орган

В газетах было напечатано: «Продаются по ненадобности щенки легавой породы, персидский ковер и орган. Тут же молодая особа желает управлять хозяйством у пожилого одинокого человека». Адрес – там-то и там-то. Петербург велик. Нашлись и желающие купить вещи. Первой явилась пожилая барыня. Ей отворила грязная кухарка, высморкалась в передник и, посмотря на нее с ног до головы, сказала:

– Ждите, сударыня, обратно. Нечего вам покупать. Здесь дураков ищут.

– То есть как это? А я хотела ковер для мужа… – недоумевала та.

– Ковер тут – только приманка… Да и, наконец, вы дама, а здесь мужчин-дураков ищут.

– Но это ничего не значит. Ежели хороший персидский ковер, то я настоящую цену дам.

– И смотреть не стоит-с. Ведь все равно вы жениться не можете или, к примеру, интригу подводить? А наша хозяйка мужчинского интереса ищет.

– Ах, так вот что здесь! Ну, скажите на милость, а я с Петербургской стороны! Близко ли место в Коломню, к Михаилу Архангелу! Я жаловаться буду. Я пришлю мужа. Он статский советник и так твоей хозяйке задаст, что в лучшем виде!

– Мужа вашего мы примем-с. Пускай приходят-с. Они мужчины.

– Тьфу ты, окаянная! Даже и мужа прислать нельзя. Пожалуй, придет и застрянет на целый день, а там и проторит дорожку! – плюнула барыня и начала уходить.

Кухарка хотела запирать за ней дверь. По лестнице поднимался отставной военный в форменной фуражке и с длинными усами.

– Не затворяй, милая! Здесь легавые щенки продаются? – крикнул он.

– Здесь, пожалуйте. Только у нас всего один щенок, да и тот с переломанной лапой.

– Вот так происшествие! А публикуете: щенки! Можно ли, по крайней мере, видеть молодую особу, желающую управлять хозяйством у одинокого человека?

– Можно-с. Извольте войти в гостиную.

Отставной военный ловко сбросил с себя шинель, поправил воротник мундира и вошел в гостиную. В гостиной, полулежа на диване, сидела в сером капоте с розовыми бантами рыхлая женщина внушительных размеров и средних лет, держала в руках книжку кверху ногами и делала вид, что читает.

– Ах! – вскрикнула она и вскочила с дивана.

– Пардон, но я желал бы видеть легавых щенков. Кстати, не вы ли та особа, которая желает занять место у холостяка? – спросил военный.

– Щенков у меня нет, все распроданы, а особа я.

– А я старый холостяк. Извините меня, но что же понуждает вас покинуть собственный рай для создания чужого рая?

– Прошу покорно садиться. Вот, видите ли, я не привыкла жить в одиночестве.

– Изволите недавно вдоветь? Мадам вдова?

– Да… – замялась хозяйка. – Я по своей эмансипации была знакома с одним армянином, но он уехал на Кавказ.

– Ах он мерзавец! И покинул без средств к существованию?

– Он оставил мне квартиру вот с этой обстановкой и при отъезде подарил на память щенка с переломанной лапой, ковер персидский и орган.

– Подлец! Разве может благородный человек так бросать прекрасную девицу в беспомощном виде среди разврата обширной столицы?

– Захотели вы искать нынче благородства! Уже после армянина призрела я одного молодого телеграфиста, почти юношу… Я подарила ему меховое пальто, часы с цепочкой, халат и бисерную ермолку с кисточкой, и что же он сделал? Он украл у меня бриллиантовую браслетку и серебряную сахарницу и теперь глаз ко мне не кажет.

– Скажите, какая ракалия!

– Но из этого вы не должны заключать, чтобы я была совсем без средств. Я с вами буду, как с благородным человеком, откровенна. Вы чашку кофию, полковник, не хотите ли?

– За откровенность – откровенность. От кофию увольте, а дайте лучше рюмку водки и кусок чего-нибудь солененького. Ваше имя, отчество?

– Дина Васильевна.

– А я отставной ротмистр Расстегаев. Прошу любить да жаловать, Дина Васильевна.

– Мавра! Принеси сюда графинчик водки и очисти селедку! – крикнула хозяйка кухарке и продолжала: – Но из этого, говорю, вам не следует заключать, чтоб я совсем была без средств. Купец Разшивин, он торгует на Калашниковой пристани хлебом, так вот он положил на мое имя пять тысяч, и они целы. Вот, скажу вам, изверг-то был! Бывало, ни с того ни с сего схватит за косу в хмельном виде, сядет на стул с колесиками и говорит: «Вези меня». Да еще подтяжками начнет подстегивать.

– Ах он протобестия!

– Добрейшей души человек был, но уж очень драчлив, и я сама его бросила. Браслетку, вот что телеграфист украл, он мне подарил. А браслетка шестьсот рублей…

– Позвольте, сударыня, теперь мне быть вашим защитником… Так как же насчет управления хозяйством-то?

– Не знаю уж, право… – замялась хозяйка. – Это я так публиковала, в рассеянии чувств.

– Понимаю-с. Вы желали бы лучше, чтобы кто-нибудь принял у вас бразды правления? Я готов-с, ежели не противен, но предупреждаю: кроме деревянного дома на Выборгской стороне и пенсиона, у меня ничего нет. Будем помогать друг другу. На пять тысяч можно табачную лавку открыть. Согласны вы?

– Так вдруг нельзя. Говорят, с человеком надо пуд соли съесть, чтоб узнать его. Знаете что: сначала мы недельку-другую по клубам поездим и приглядимся друг к другу. У меня был один знакомый майор, но как я, бывало, упаду в обморок, сейчас он меня из графина водой поливать, а потом нагайкой…

– О нет, я нрава кроткого. У меня две слабости: гитара и трубка табаку.

Подали водку. Военный налил рюмку, чокнулся с графином и сказал:

– За здоровье Дины Васильевны! Не смею вас принуждать к употреблению оного же, так как женский пол пьет больше виноградное.

– Нет, я и очищенной рюмочку пропускаю, но только перед едой. Сейчас я велю себе пива подать. Мавра! Подай сюда бутылку пива!

В это время раздался звонок, и вслед за сим послышался в прихожей возглас:

– Орган бы нам!..

В гостиную вошел кудрявый рыжеватый купец средних лет и в длинном сюртуке.

– Желаем здравствовать, – сказал он. – Органчик любопытно бы видеть. Ежели из русских песен он нажаривает, то денег не пожалеем.

– Продан орган. Я его купил, – отчеканил военный. – Пошел вон!

– То есть как это «пошел вон»? – спросил купец. – Здесь разная публикация была. Может быть, я мамзель к себе в экономки нанять хочу?

– И мамзель я нанял. Ну, налево кругом, марш! Дубина!

– Полегче, барин! Что больно куражишься! Мы сами с усами! – встал в угрожающую позу купец.

– Ну! – крикнул военный и, вскочив с места, сверкнул глазами и сжал кулаки.

– Тьфу ты! Провалиться тебе! – плюнул купец и выскочил в прихожую.

– Протоканалия! – произнес ему вслед военный и, обратясь к хозяйке, сказал: – Вот видите, какой я защитник хороший! За мной как за каменной стеной…

– Мерси вас… – отвечала хозяйка. – За ваше здоровье!

И чокнулась с ним стаканом пива.

Депутация

К высокопоставленному лицу явилась депутация от какой-то дальней столичной окраины благодарить за разрешение чего-то. Все поместились в приемной зале и ждали выхода лица. Тут был купец в мундире и с двумя медалями на шее, отставной военный в мундире без погонов и в орденах – очень древний старик, мещанин в новом синем кафтане, застегнутом на все крючки и с простроченной елкой на груди, пожилой фрачник из ходатаев по делам, купец в длиннополом сюртуке и чиновник в вицмундире, выбривший себе ради торжественного случая подбородок, губы и щеки до болячек. Все сидели и разговаривали шепотом. Бойчее всех держал себя ходатай по делам, которого товарищи звали адвокатом.

– Псой Калистратыч, ты не пяться к двери, когда он выйдет, а прямо следуй за нами. Подойдем мы, подходи и ты сзади нас, – говорил мещанину адвокат.

– Да уж буду стараться, как следовает. Господи! Который раз все одно и то же говорите! – отвечал мещанин. – Неужто мы не люди?

– Нет, я к тому, что человек-то ты дикий. Знаете что, господа: высморкаемтесь мы теперь все, чтоб говорить свободнее, а то спросит о чем-нибудь, начнешь отвечать, и вдруг сморкаться захочется, так неловко, – предложил адвокат.

– Что ж, высморкаться завсегда можно, – отвечал мундирный купец и достал платок.

Полезли и остальные в карманы за платками.

– Только уж, пожалуйста, не все сразу сморкайтесь, а поодиночке, – остановил адвокат. – А ежели хором, то ведь это на военный оркестр будет похоже. Нехорошо. Арсений Игнатьич, вы как всех старше, то и начинайте первый, – обратился он к военному.

– Я никогда не сморкаюсь. Разве раз в неделю, – отвечал тот. – У меня нос чистый.

– А я так сморкнусь. При табаке нельзя без этого. Я раза три в час, – сказал адвокат и проиграл носом фиоритуру с помощью платка. – Псой Калистратыч, не забудь и ты, а то у тебя всегда нос залегши, и ты так сопишь неприятно.

Мещанин встал с места и начал выходить из залы.

– Куда ж ты? – спросил его мундирный купец.

– А на лестницу. Платка-то я с собой не захватил, так, думаю, там… А здесь неловко.

– Какая же ты депутация, коли без платка! Ну, ступай!

– Теперь, господа, вопрос вот в чем, – опять начал адвокат. – Надевать мне белые перчатки или не надевать? У меня есть! Чищеные, правда, но есть.

– Я думаю, что лучше без перчаток, – отозвался военный. – А то что ж это: вы будете в перчатках, а мы без перчаток. Я вот себе перчаток с шестьдесят второго года не покупал.

– Арсений Игнатьевич, вы, как военный человек, должны это знать. В какой руке мне лучше треуголку держать: в левой при шпаге или в правой? – спрашивал мундирный купец.

– По гражданскому положению, кажется, в правой.

– Но как же я тогда буду разговаривать? Правая рука должна действовать при рассуждении свободно.

– Вам и не нужно, Иван Евстигнеич, разговаривать. Ведь мы порешили, что говорить буду я один, – перебил его адвокат.

– Зачем же мы тогда сморкались?

– А это на всякий случай, ежели он спросит, сколько у вас детей, каких лет, где учатся. Тогда отвечайте.

– Но как же я без действия правой руки покажу, какого роста мои дети? Левой, так я не левша.

– До этого дело не дойдет. Ульян Калиныч, да ты, бога ради, не спи. Ведь здесь не дома.

Купец в длинном сюртуке действительно, сидя на стуле, клевал носом.

– Да что ж поделаешь, коли сморило, но только я не сплю, – отвечал тот, позевывая.

– Не робеете? – спросил отставной военный мундирного купца.

– Ну вот! Это уж я шестому генералу представляюсь. Мне не впервой. Да ведь они ничего… Они не только всегда смирные при приеме, но даже ласковые. Только смотрят всегда так пронзительно, словно хотят узнать, что у тебя внутри. А вы?

– Еще бы мне-то робеть! Я, батюшка, самому светлейшему представлялся и даже в Зимнем дворце в Егорьев день обедал. Что же это Псой Калистратыч пропал? Ушел на лестницу и пропал.

– Действительно, господа, надо сходить за ним и позвать его, – отозвался до сих пор молчавший чиновник. – А то ведь он, пожалуй, сейчас там дружбу со сторожами да с курьерами заведет. Начнет с ними курить из одной папироски и уронит достоинство депутации. Ульян Калиныч, сходи за ним и приведи его, – обратился он к купцу в длинном сюртуке. – Только смотри, сам-то не пропади.

Купец двинулся.

– Нашли уж, кого послать! – упрекнул адвокат. – Мелочного лавочника! Этот сейчас начнет ундеров про войну расспрашивать. У него в лавочке это самое любезное дело.

– А вот ежели через минуту не вернутся, так я их обоих за шиворот притащу, – отвечал военный.

– Это тоже урон депутации будет, – проговорил мундирный купец. – Что тогда сторожа подумают! Что это у вас лицо-то? – спросил он чиновника. – Даже кровь сочится.

– А это я думал почище побриться. Сначала в цирюльне выбрился, а потом усумнился, что нечисто, и начал дома собственноручно бриться, да и перерезался. Руки дрожат. Как хотите, а ведь он все-таки по нашему ведомству, значит, мне, служащему человеку, начальник.

– Знаете что? От вас водкой пахнет. Вы бы закусили чем-нибудь.

– Ой?! А я всего одну маленькую.

– Тут не одной пахнет.

– Ну, две. Да ведь какие рюмки-то! Наперстки. И не пил бы, но для храбрости. Как хотите, ведь вот уж сам в чине коллежского асессора, имею Станислава, а не могу видеть полного генерала без трепета. Чем бы заесть?

– Дайте сторожу двугривенный, и пусть он вам за мятными каплями сбегает.

– Так я пойду и пошлю. Не лучше ли жареного?

– Тогда сторож прямо догадается, что вы винный запах будете заедать. А мятные капли – ну, разве не мог у вас живот заболеть с перепугу?

– Идите, идите, да присылайте тех двух мерзавцев, – сказал адвокат. – А то вдруг выйдет он, и вся депутация разбежалась. Господи! Уж не послали ли они там за пивом?

– А что вы думаете? От них, при их сером невежестве, станется. Ведь они совсем без цивилизации, – сказал мундирный купец и поправил медали на шее.

Мещанин в кафтане со сборами и купец в длиннополом сюртуке явились.

– Где же вы пропадали? И не стыдно это вам! – упрекнул их адвокат.

– Дело такое было, – отвечали они ему и шепнули что-то на ухо.

– Ну, то-то. А уж я думал, что вы за водкой там посылали.

– Оборони бог! Что нам водка? Мы после депутации лучше вдвое выпьем.

– Да вот что, господа: бога ради, вы не суйтесь разговаривать. А то ведь вы сейчас такое словоизвержение: «Вы наши, а мы ваши». Что тут хорошего в этих словах? Одно невежество.

– А я уж скажу после вас, – заявил военный. – У меня десяток таких чувствительных слов придумано, что и вам даже ими нос утру.

– Вы можете. Вы все-таки интеллигентный человек европейской культуры.

Дверь кабинета распахнулась. Оттуда выскочил чиновник с портфелем.

– Идет! Идет! – послышалось со всех сторон. – Но где же наш Иван Иванович?

– Я, господа, теперь еще раз сморкнусь, – сказал мундирный купец.

– Сходите за Иваном Ивановичем-то! Или вот он. Не надо!

– Я бумагой зажевать винный запах, – отвечал чиновник.

– Держите рот закрывши и дышите одним носом, тогда ничего не будет! Сам идет!

В дверях показалась особа.

Бенефициантка

В самом лучшем номере гостиницы «Европа», помещающейся на Дворянской улице губернского города Бублинска, сидит на диване, поджав под себя ножки, драматическая актриса Звонцовская, приехавшая на гастроли, и покуривает тоненькую папироску. Лета – под тридцать, глаза подведены, брови тоже и на лице толстый слой пудры. Она в капоте из турецкой шали. Роскошные ее волосы сложены на темени каким-то тюрбаном, и в них воткнута громадная булавка, изображающая золотую шпагу. Плюгавый молодой человек, причесанный Капулем, в золотом пенсне на прыщавом носе, в кургузом пиджаке и воротничках декольте, помещается за письменным столом и в раздумье грызет ручку пера.

– Ну, что же? Придумали, кому еще можно послать ложи? – спросила его актриса.

– Божество мое, я уж и так перебрал всех наших театралов, – отвечает он, прикладывая руку к сердцу.

– Сколько раз я вам говорила, чтобы вы не смели меня называть божеством! У меня имя есть. Знаете, что я не люблю приторности. И наконец, зачем мне театралов? Посылайте и не театралам, но только таким, чтобы они деньги заплатили. Понимаете ли, я желаю, чтоб театр во время моего бенефиса был полон.

– Да он и будет полон, блистательная Ольга Петровна! Поклонники вашего таланта ждут не дождутся воздать вам должное.

– Подите вы! А интриги вашей премьерши Затворовской? Она здесь всю зиму играет, а я приехала на гастроли. Я для нее – нож вострый. Она видит мой успех, и это ее бесит до болезни. Мы ведь даже теперь и не кланяемся. Знаете, что она хочет сделать? Она хочет устроить в день моего бенефиса у себя вечер и пригласить всех театралов.

– Я первый не пойду, хотя, как театрал, и бываю у ней. Зачем я буду около маленькой звездочки, когда я могу взирать на лучезарную звезду первой величины?

– Пошли-поехали! Теперь уж вас и не остановить. Вы лучше придумайте-ка мне еще пяток мест, куда можно ложи послать и деньги получить.

– Купцам разве?.. Но наш город дик, Ольга Петровна, здесь среди купечества все папуасы. Они юродивому, который их ругает и плюет им в бороды, и новый тулуп купят, и десятирублевку дадут, а таланту актрисы они и рубля жалеют. Ежели вы хороши с полицеймейстером, то обратитесь к нему: он на купцов имеет влияние.

Актриса иронически улыбнулась.

– Ах, боже мой, какой вы еще ребенок! – воскликнула она. – Полицеймейстер сидмя сидит у Затворовской, и естественное дело, что она уже ему напела!

– Но полицеймейстер еще вчера млел перед вами от восторга…

– Все вы млеете, а как до дела коснется – и пас. Вот и теперь: ни за что я никогда не поверю, чтобы у вас не было ни одного знакомого купца, которому бы можно было послать ложу.

– Извольте, я пошлю двоим. Но вдруг они ложи возьмут, а деньги не пришлют?

– Возьмите ложи, свезите им их сами и получите деньги. Ну, постращайте их чем-нибудь, ежели они будут упрямиться. Ведь вы здесь в городе что-то и для чего-то.

– Для вас – лечу! Давайте билеты!

– Ну вот, за это мерсишеньки. Вот вам левая рука. Прикладывайтесь, пока не тесно. А вернетесь с деньгами – правую дам поцеловать. Ах да! Не можете ли вы раздать штук двадцать билетов в галерею? Хоть даром отдайте, но только надежным лицам, чтоб они меня поддерживали аплодисментами. А то, представьте себе: носятся слухи, что Затворовская наняла архиерейских певчих, чтобы мне шикать.

– Не может быть. Она до этой низости не дойдет.

– А я вам говорю, что может быть. В первый же день, как только началась продажа билетов на мой бенефис – тридцать мест в галерею как не бывало! Ну, да благословит вас Бог! Вот вам двадцать мест в раек и три ложи. Да с непроданными ложами прошу не возвращаться, а то я вас и не приму. Места в раек передайте хоть сторожам из окружного суда, что ли…

– Зачем же сторожам? Мы лучше передадим слесарям из паровозных сараев на железной дороге. Слесаря – заклятые враги архиерейских певчих.

– Ну, вот и чудесно! Прощайте! Плюгавенький молодой человек чмокнул рукав капота актрисы и выскочил из комнаты в коридор.

– Даша! – крикнула актриса горничную. – Покажи мне коробку с букетом искусственных цветов, который мне поднесли в Полтаве на ярмарке. Я хочу посмотреть, не измялся ли он.

– Нисколько, сударыня. Извольте посмотреть, – отвечала горничная. – Вот только сбоку бутончика не хватает, но тогда вы сами же его отдали на память этому старенькому графу.

– Сбоку, так это будет и незаметно. Прикрепи к нему самую широкую ленту и найди надежного человека, чтобы он мог его завтра отнести в оркестр для передачи мне на сцену. Сама не носи, а пусть другой кто-нибудь.

– Я слышала, сударыня, что вам и без того уже Павел Павлович поднесет венок и букет и даже из живых цветов. Цветы где-то за тридцать верст в поместье заказаны у оранжерейного садовника, а надписи на лентах белошвейки-метильщицы вышивают. И будут по голубому фону такие слова: «Таланту от города Бублинска»; а потом ваши имя и фамилия.

– Чудак! Как он меня балует! Ну, да все равно, чем больше поднесений, тем лучше.

– И ведь, сударыня, безо всякой подписки. Предложил, говорят, подписаться одному, другому – никто денег не дал; махнул рукой и заказал все на свои деньги. Вот-бы вам в муженьки его себе поймать.

– Да он женат, но только с женой не живет.

– Ну, так как-нибудь… Должно быть, он очень богат. Вчера мне дал трехрублевую бумажку…

– Напротив. Он в долгу, как в шелку. У него гроша своего за душой нет, но кредит кой-какой есть. У него сестра богатая в чахотке и на ладан дышит. Вот он и нанял у кого-нибудь на венок и на букет за жидовские проценты. Какая ты, Даша, дура, посмотрю я на тебя! Ничего-то ты не знаешь. Человек сто рублей занимает и в триста рублей вексель выдает, а она: богат!

– А тот серебряный венок не будете себе подносить, где у вас написано: «От студентов»? – снова спросила горничная.

– Даша! Да ты даже глупее, чем я думала! – всплеснула руками актриса. – Разве в здешнем городе университет есть? Ведь тут не Киев, не Харьков. Какие же мне студенты будут венок подносить!

– Да ведь и в Одессе же вам не студенты этот венок подносили, а инженер с железной дороги…

– Но в Одессе все-таки есть университет… И там могли поднести студенты. А здесь с этим венком можно так влопаться, что ой-ой! Вот ежели бы тот кубок поднести, который мне поднесли в Николаеве братья Купоросовы с надписью: «От учащейся молодежи», то можно бы еще подумать, что от здешних гимназистов или семинаристов, но там год и число, к несчастию, вырезаны. Нет, подарков довольно! В клубе идет подписка на браслет.

– Купец Банкин пришел и желает билет на ваш бенефис купить, – доложил коридорный.

– Проси, проси.

В дверях показался молодой купец с пробором посередине и в пестром жилете. В правой руке он держал бобровую шапку, а левой приглаживал волосы, то и дело мусля ее слюнями.

– Наслышаны мы от господина губернаторского чиновника Лещова, что вы изволите сами собственноручно билеты продавать, и так как мы вас ценим и почитаем, то и пожелали навестить храм вашей славы, дабы узреть самою богиню в ее натуральном виде, – проговорил он.

– Храм славы на площади, а здесь только скромное убежище артистки, – сказала актриса. – Прошу покорно садиться.

– Ничего-с, постоим. В лавке-то целый день на дыбах, так уж что четверть часа больше, что меньше – все едино. Окроме того, перед таким прекрасным талантом и постоять вместо свечки не грех.

– Боже, какие комплименты! Какой же вам билет прикажете?

– А какой ваши ручки выберут, тот и будет чудесен. Само собой, первый сорт пожалуйте. Мы в силе…

– Вот вам кресло первого ряда.

– В самый раз будет-с. Может быть, желаете парочку нам продать? Мы купим-с.

– А вы вот лучше купите ложу для ваших знакомых или родственников.

– И ложу нам все равно, что наплевать. Пожалуйте-с!

– Раздайте-ка вот кому-нибудь десяток билетиков в галерею. Только чтобы мне хлопали.

– И это можем-с. Мы приказчикам из гостиного раздадим. Да ежели еще водкой их в буфете подпоить, так все ладоши у себя отобьют. Пару кресел, ложа, десяток галерок… Сколько это составляет?.. Ну, да что считать! Через это люди сохнут. Извольте получить, не смотря. Довольны останетесь, – сказал купец, полез в бумажник, вынул оттуда деньги и спрятал их под подсвечник на столе. – Только ежели в нашей лавке вам случится быть, вы нашему папашеньке ни гугу насчет того, что я у вас свое существование имел. К театральным идеям у нас большое сочувствие, но от папашеньки-то уж очень велика пронзительность. «Для театра, – говорит, – Масленица показана, а в иное время туда болтаться не смей». Прощенья просим-с, Ольга Петровна. Видите, мы и имя ваше знаем. Только уж позвольте и напредки быть знакомым.

– Милости просим. Я всегда рада вас видеть у себя, – сказала актриса и протянула ему руку.

– Поцеловать ручку можно?

– Целуйте.

– Отдай все серебро и все медные, да и то за этот скус мало! – проговорил купец, чмокая руку. – Ну-с, прощенья просим! – прибавил он еще раз и скрылся за дверью.

Актриса подняла подсвечник. Там лежала радужная бумажка.

– Вот дурак-то! Сто рублей положил! – воскликнула она и даже захлопала от радости в ладоши.