Текст книги "Медные лбы. Картинки с натуры"

На людях

На Неве, по гладко расчищенному льду, мужики перевозят публику с одного берега на другой на креслах, поставленных на полозья. Зрителей больше, чем переезжающих. Разумеется, у глазеющих толки и разговоры. Каждый молодец толкует на свой образец.

– Харчи-то свои или хозяйские? – спрашивает перевозчика баранья чуйка, крытая сукном.

– Свои ноне. А харч-то почем? Купишь вон хлеба да трески… Да что! Только что лишнее от публики перепадет, тем и живы. Не ожиреешь.

– Это верно, а только уж такое и рукомесло, чтоб отощавши. Напрешься щей с кашей до икоты, так много не набегаешь. Ну-ка, сытый-то. Сытого сейчас сон клонить начнет. Поди, ведь и у вас больше рысистые ценятся?

– Что говорить? Особливо, ежели хмельной переезжает. Он сейчас требует, чтоб с градом… Я вот на рысях скор, так меня позаприметили и любят. Все ко мне супротив других…

– Коли так, то капиталы наживешь, – ввязывается лисья шуба, нос луковицей.

– Еще бы. Дом каменный сколочу и тебя управляющим поставлю. Нет, купец, только уж из-за бедности и пошел я в эти самые лошади. Бедность одолела.

– А ты уповай, – утешала перевозчика лисья шуба. – Зато там будет хорошо. Богатому не внити в Царство Небесное. Даже так сказано: лучше верблюду в игольные уши… Святыню-то помнишь?

– Святыню-то мы помним чудесно, а только трудно. Вон как упарившись! Рубашка-то смокла и даже к телу прилипши. К вечеру-то руки-ноги что твои песты, во всем ломота.

– А ты кровь жильную пущай. Дрянь всякая печенками выйдет, и легче будет.

– И пущал бы, да скупятся ноне доктора-то насчет крови. Записки не дают, а цирульник без записки и шкуру не сечет. Подай, говорит, записку от доктора, тогда и кровь пущу. Я, вон, и то тут как-то скубента перевозил, так говорил: и с чего это вам чужой крови жаль? А он мне: я, говорит, тебя машинами вылечу да спиртом, приходи ко мне.

– Да скубент не лечит. Скубент для того, чтоб ребятишек обучать, – замечает чуйка.

– Который ежели из акабении, тот лечит, а который из нитриситета, тот обучает. Жил я на Петербургской в фонарщиках, так разговоры-то эти самые с ними производил. Ведь на Петербургской их, как тараканов, во всех щелях понапихано. И барышни-скубентки лечат. Летось мне одна глаз выворачивала и сор оттедева выгребала.

– Да, бабенки-то они к леченью способнее, – согласилась лисья шуба. – По-настоящему, это их настоящая статья и есть. Ты возьми в деревне… Нешто мужики лечат? На редкость. А все больше бабы, потому им и с нечистой-то силой знаться легче.

– Ну и что ж, помогла скубентка тебе? – спросила чуйка.

– В самом лучшем виде помогла. Сначала сор выворотила, а потом снадобье дала. И такой, братец ты мой, у нас тут манер вышел, что уму помраченье! Я думал, что снадобье-то пить надо. Взял да и выпил банку, а нужно было примачивать. Встречается она со мной. «Ну что, – говорит, – примачивал?» – «Нет, – говорю, – выпил». Так даже с диву далась: «Как, – говорит, – ты не умер, ведь это яд был!» – «Жив, – говорю, – извольте посмотреть. Кому яд, а нам во спасенье». И действительно, братцы, щемило у меня нутро, а как выпил, так словно рукой сняло!

Лисья шуба вздохнула.

– Это господам яд-то, а простому человеку всякая снедь – божий дар, – сказала она.

Подошла еще шуба енотовая.

– Опять начали прошлому году подражать! – кивнул енот на перевозчиков. – Я думал, что хозяин ихний прогорел давно и в трубу вылетел с этими санями. Ан нет, жив курилка!

– С чего прогорать-то? – заметила лисья шуба. – Человек не лошадь, его прокормить дешево стоит. Вот лошадь по нынешним кормам – беда. Лошади подавай овес да сено, она другого есть не будет, а человек всякую дрянь ест.

– Что верно, то верно, а только я так полагал, что уж даже и запрет на эту музыку положен, чтоб на людях езда.

– Да ведь хлеб рабочему человеку, так как же тут запретить, милый человек? – возразил перевозчик.

– Мало ли, что хлеб, а все-таки по Писанию грех. Нешто по Писанию человек на езду положен? Ты прочти-ка в книгах-то. На то скот есть. Да и скот-то не всякий показан. Конечно, эта самая людская акварель с заграничных земель взята, но нам-то не след под них подражать. У них неверность в религии, а у нас сила. Они вон ладонью молятся, а то так и не крестясь, так неужто и нам то же самое? У нас на езду лошадь да вол предназначен, а у них и на слонах, и на козлах, и на ослах, и на верблюдах…

– Нам странник один рассказывал, что на Афонскую гору он даже на собаках ездил, – поддакнула чуйка.

– Врет твой странник. Ну, статочное ли дело, чтоб монахи к своей святой горе псов подпустили? На собаках ездят, это точно, но только не на Афонской горе, а в жарких странах. В холодных – на олене, а в жарких – на собаке. Жарко, ни одной скотине не вынести, а собак впрягут, и они бегут. Потому собака бежит язык выставя, и у ней жар и пот на языке. С языка он исходит, а тела не соприкасается.

– Этот же странник сказывал, что он по Капказу на птицах летал. «Впрягут, – говорит, – нам, богомольцам, в тележку десяток орлов, они нас и везут».

– Еще того чище! На тараканах твой странник не ездил ли?

– Мне что! Люди – ложь, и я тож, – согласилась чуйка.

– А ты облыжные сведения не распространяй. За это ответишь!

– Не тебе ли, толстопузому, отвечу? – пятится чуйка.

– Нет, не мне, а кому-нибудь другому. В бараний-то рог согнут! Ты зачем веру колеблешь?

– Ну тя в болото! Вот пристал-то, словно банный лист!

Чуйка поспешно начала отходить. Ей смотрели вслед и хохотали.

– Не перевезти ли, господа купцы, на ту-то сторону? – спросил перевозчик лисью и енотовую шубы.

– Чтоб я на человеке да поехал? Сшутил тоже! – отвечал енот. – А кто мои грехи потом замаливать будет за езду на людях? Берешься полпуда свечей расставить, так, пожалуй, подавай сюда свою коляску, – закончил он. – А на пропой тебе надо, так мы и так пятачок прожертвуем. На, бери на стаканчик. Нас с этого не убудет.

И енот подал перевозчику пятак.

Во все свое удовольствие

По Каменноостровскому проспекту по направлению к Черной Речке во весь опор мчится тройка поджарых лошадей. Ямщик, стоя на дыбах, кричит, свистит и гикает. Звенят бубенчики, играет кнут. В санях сидят два чистокровных купеческих савраса: один в ильках, другой в собольих лапках. На головах бобровые шапки. Против них, на первых местах, две мамзели.

– Легче, легче! – предостерегает ямщика стоящий на посту городовой и грозит ему пальцем.

– Как легче? – восклицает ильковый саврас, вскакивая в санях, и обертывается к ямщику. – Пошел! Жарь вовсю! Жарь в мою голову! Твоя голова будет отвечать после моей, да и то спервоначала карман заденет, а карман у нас ноне тугой! Али фараона послушался? Кто тебя нанимал: фараон или я?

– Вы, ваше степенство, – отвечает ямщик. – Фараон нам что!

– То-то. Кто тебя на чай красненькой бумажкой подрумянит: фараон или я?

– Вы, ваше степенство! Захотите, так еще большим помилуете.

– Ну, и действуй, коли во все наше удовольствие потрафить взялся. Дуй белку в хвост и в гриву, а вот тебе легкое предчувствие!

И саврас принялся тыкать ямщика кулаком в шею.

– От ваших ручных карамболей, ваше степенство, нам не обида, а все равно что дамский куплет и никакого предчувствия мы не чувствуем.

– И будешь награжден. Мамзель, коман? Правильно я? – обращается саврас к француженке.

– О, cochon![11]11
  О, свинья! (фр.)


[Закрыть] Сидить, пожалста! Ну, что вы стоить?

– Мерси, кислое слово ваше понял. Только об нашей клади вы не заботьтесь. Наш груз что сидя, что стоя – в одном интересе.

– Мишенька! Каково она слово-то сказала! Кошон! Ведь это свинья.

– А ты ей в ответ поросенка пошли. Вот и будет комплимент, – мурлычет пьяным голосом соболий саврас и клюет носом.

– Поросенка! И послал бы да на французском диалекте поросенка не знаю. Разве по-папенькиному загнуть! Шваль!

– Молчить, пожалста, mon chien-chien, mon brebis[12]12
  Мой собака-пес, мой баран (фр.).


[Закрыть].

– Пас, мамзель, супротив ваших слов! Мишенька, да ты никак спишь? Настоящей еще препорции по нашему чину не выпили, а он уже и спит.

– Ни в одном глазе…

– А коли ни во одном глазе, то хочешь гулять вовсю? Сколько в бумажнике портретных есть?

– Достаточно. Я без счету. Трафь!

– И мы изрядно из выручки прихватили! Так что мамзелям даже оккупацию в шампанском можем сделать. Мишенька, да чего ты носом-то долбишь, словно дятел! Давай чухон с санями опрокидывать ради плезиру. Вон их сколько едет. Ходит, что ли?

– Жарь!

– Василий! Слышал? – кричит ильковый саврас ямщику. – Поставь кверху тормашками лайбу! Вон вдали чухна едет. Понял?

– Довольны останетесь, ваше степенство! Вам не угодить – черту не согрешить! А вы кнут возьмите да и погладьте им чухонскую морду.

– Давай! Как он смеет спать на большой дороге, пес эдакой!

И зазвенели бубенчики с большей силой. Ямщик ловко наехал на мужицкие розвальни, ловко задел их углом своих тяжелых саней и опрокинул чухонца именно в тот момент, когда ильковый саврас успел, уже в свою очередь, «сдействовать» кнутом. Хохот, визг, послышались ругательства, летела снежная пыль, а бубенцы так и продолжали заливаться.

– Encore un moujik russe![13]13
  Еще один русский мужик! (фр.)


[Закрыть] – указала француженка.

– Можно и его, Василий! Сделай повторение бенефиса! Опрокинули и второго мужика.

– Больше уж, ваше степенство, нельзя, – заметил ямщик. – Фараон свистать в свистульку начнет, и тогда нас на цугундер могут…

– Кому ты потрафляешь: фараону или мне? Мы вчерась от воинской повинности освободились, а он фараоном пугает! Анкор! Мамзель, кричи «анкор»!

– Aprésent assez![14]14
  Теперь достаточно! (фр.)


[Закрыть] Не надо, извозчик, не надо! Мы не пожарник.

– Ну, жарь вхолостую. Я думал только дамский пол потешить, – согласился саврас.

– Куда прикажете, ваше степенство? Скоро распутье будет. Сворачивать надо.

– Само собой, к татарке в гости!

Приехали в ресторан, ловко вкатили на двор и осадили взмыленных лошадей. Из ресторана выскочили лакеи-татары с канделябрами и повели гостей в отдельный кабинет, ублажая их титулом «вашего сиятельства».

– Чем угощать прикажете вашу честь, ваше сиятельство? – почтительно спросил лакей с салфеткой под мышкой.

– А кто мы, по-твоему? – подбоченился соболий саврас.

– Само собою, графчики купеческие.

– Ну, и тащи графского, да чтоб всякого жита по лопате было, закуски – двадцать сортов!

Подали закуску, хлопнули пробки, пили мамзели, но ничего не принимала душа саврасов. В тепле совсем развезло их. Они икали и клевали носом. Тщетно одна из француженок напевала им «Mon père est à Paris, ma mère est à Versaille»[15]15
  «Мой отец в Париже, моя мать в Версале» (фр.).


[Закрыть] – веселости не было. Один из них затянул было «Загуляла ты, ежова голова», но, икнув, махнул рукой, сказал «аминь» и посоловелыми глазами посмотрел на товарища.

– Пей, Мишенька!

– Не могу!

– Да ведь деньги-то все равно заплотим. Эво, сколько одного красного вина выставлено! Ямщику выслать – лопнем, и домой нас не довезет.

– Это верно, это правильно… Пейте, мадамные мамзели, для вас выставлено!

Француженки дали отрицательный ответ.

– Ну, тогда шатошкой мы стены красить будем, а из шампанского в фортепьянах ботвинью сделаем, – сказал другой саврас.

– Ходит! – откликнулся товарищ, хватил бутылку шато лафита, вылил из нее вино в свернутые в комок две салфетки и принялся ими мазать стену.

– О, barbare! О, cochon! О, moujik![16]16
  О, варвар! Свинья! Мужик! (фр.)


[Закрыть] – хохотали француженки.

– Постой, Мишенька! – остановил его ильковый саврас. – Эка дурья голова! Эка песья немощь! Взялся стену красить, а стена еще не отштукатурена. Прежде краски надо по ней известкой пройтись.

Он взял со стола кусок честеру и, в свою очередь, начал смазывать стену сыром.

– Затягивай штукатурную! А вы, мамзели, берите по тарелке да сглаживайте нашу штукатурную работу, так дело-то и пойдет как по маслу. Что глазищи-то выпучили? Берите по соколку! Ну!

И раздалась песня «Собачка верная залает у ворот».

– Накаливай, накаливай! А где трещина – сардинкой помажем. На масле-то краска лучше пристает.

Француженки, схватясь за бока, хохотали до истерики. Вбежал француз-ресторатор и остановился на пороге в удивлении.

– Mais, messieurs!..[17]17
  Но, господа!.. (фр.)


[Закрыть] – заикнулся было он.

– Что «мусье»! Куплю, перекуплю и выкуплю! За все плачу! – крикнул ильковый саврас.

– Брысь! – поддержал его соболий саврас и показал ресторатору кулак.

Дифтерит

В Катеринин день жена содержателя табачной лавочки, отставного истопника Плесова, была именинница, вследствие чего вечером в маленьком помещении за лавочкой собрались гости. Было душно и дымно от табаку. Накурено было так, что хоть топор повесь. В деле угощения хозяин главным образом напирал на папиросы.

– А вот попробуйте-ка, господа, какие папиросы у меня генерал Отрубев покупает, – предлагал он курево. – Ведь это не папироса, а бревно и такой крепости непомерной, что даже махорочника с одной штуки смутит, а он по полсотни в день уничтожает.

– Ах, дайте, дайте попробовать! – восклицали женщины, прикладывали папиросу к губам, закашливались и говорили: – Фу, какой яд!

Громадная папироса ходила по рукам.

– Яд, а вот подите же – никаких других папирос курить не может, – докладывал хозяин.

– Большие чины всегда большую крепость любят, – пояснил кум хозяина, повар. – Жил я у графа Семерицына. Чин на нем был такой, что и не выговоришь, втрое больше, чем генерал, а тоже удивительно, как всякую крепость любил. Бывало, стряпаешь ему почки по-русски и уж столько кайенского перцу положишь, что рот жгет, сам от одной пробы готов на стену лезть, а ему все еще мало, и он на столе присыпает.

– А вот эти папиросы сосет известный миллионер Разгильдяев, – опять возгласил хозяин. – Не табак, а сенная труха, но ему нравится, и главное – потому, что дешево. Удивительный скряга! С извозчиком из-за пятачка торгуется, лакея в стеариновом огарке усчитывает.

– Позвольте, пожалуйста, курнуть. Это очень интересно узнать, что миллионеры курят, – протягивали руки женщины и прибавляли: – Фу, какая мерзость!

– Теперь вот вам сигары, которые, можно сказать, из мочалы пополам с махорхой и обернуты капустным листом, а курит их…

– Ни за что бы я за этого миллионера замуж не пошла! – восклицает какая-то девица.

– Да сигары не миллионер и курит-с, а один немецкий актер, который все любовные роли играет. Из себя просто купидон, а глаза синие и самые чувствительные.

– Ну, это другое дело. Тогда бы я вышла за него и предложила ему «Лаферма» курить.

Так как хозяева были около гостей, а в магазин время от времени приходили покупатели, то там в качестве караульного был поставлен хозяйский сынишка, который, лишь только звонила дверная пружина магазина, выкрикивал слова «гость» или «покупатель» и тем давал знать, кто идет.

– Гость! – крикнул он после только что раздавшегося звонка, и вслед за сим в помещение за магазином влетел молодой фельдшер в мундире и возгласил:

– С ангелом-с, с именинницей!

– Покорнейше благодарим-с, – отвечали хозяева. – Что так поздно? А уж мы ждем, ждем вас!.. Даже и гостей до сих пор за карты не сажали.

– Невозможно было. Помилуйте, все с дифтеритом возимся, – отвечал фельдшер. – Сейчас в семи местах был: у одного полковника – вот какой дифтерит вынул из горла.

– Ах, боже мой! Что же это, опять какая-нибудь поганая муха по помойным ямам летает? – воскликнули гости.

– То есть вы хотите сказать «миазма»? Нет, какая же миазма в такие морозы! Она давно подохла, а это зловредный препарат злокачественного патологического объема. На него даже и гигиена не действует, а мы больше калеными щипцами по фармакологии действуем.

– Уж и не говорите! – поддакнул гость-око лоточный. – А уж мы-то как тоже бьемся из-за этого дифтерита. Приказано искоренять всякую дрянь, а как ты ее искоренишь, коли она под снегом? Купорось ее сколько угодно, а она все-таки останется.

– Да вы-то тут при чем? – спросил фельдшер околоточного.

– Как при чем-с? Миазма хоть и дохлая, а все-таки в нашем ведении, потому она эпидемия, ну и гоняйся за ней с купоросом. А все скоты-дворники виноваты. За них и отвечай. Он налопается пивища и спит, а ты действуй.

– Позвольте-с, тут гомеопатической точки зрения и не надо, а нужна по анатомии операция, так сказать прозекция.

– Аристарх Федорыч, какого же вида этот самый дифтерит? – приставали к фельдшеру дамы.

– Виду он нарывного, но только белый и с большим налетом, как бы вата.

– Мохнатый?

– Особенной мохнатости нет, но на манер как бы хлопья снега.

– Скажи на милость! – заметил кто-то. – Как это все премудро устроено! Зимняя болезнь и зимний вид имеет. Вы говорите, белый как снег?

– Да, это в первом фазисе развития, но потом он может сделаться похожим на вареного рака, и тогда уж надо полгорла долой, а то конец.

– Ах, господи! Уж не дифтерит ли этот самый у меня! С утра боль чувствую! – воскликнула какая-то женщина.

– Покажите-ка, покажите-ка! Пожалуйте сюда, поближе к свету.

– Да как показывать-то… При гостях неловко разуваться.

– А у вас где дифтерит-то?

– Да на ноге.

– Ну, ножной дифтерит не опасен. Это даже и не дифтерит, потому на ноге очень редко бывает. Возьмите вы камфорного масла.

– От ушиба это у меня. Выкинуло у нас по соседству из трубы… Бегу я по лестнице – вдруг…

– Дифтерит, сударыня, только от простуды и почти всегда в горле.

– Да и горло у меня что-то… Пришивала это я мужу пуговицу к брюкам, взяла ее в рот и вдеваю в иголку нитку, а он торопит и кричит: «Скорей». Только хотела ему слово сказать да и проглотила пуговицу. И вот с тех пор…

– Горло – это другое дело. Покажите-ка, покажите-ка. Сейчас мы вам и хирургическую гидропатию завинтим… Одно только, что я без инструментов. Отдал их нашему главному доктору. Хозяюшка, нет ли у вас вилки?

– Это зачем же вам вилка? – спросила женщина.

– А проткну вам этот дифтерит, да и делу конец.

– Что вы! Что вы! Да я ни за что на свете! Нет, уж тогда и смотреть не дамся.

– Да и что за смотрение! – сказал хозяин. – Садись-ка лучше в стукалку. Давно уж мы ждем твоих денег.

– А ведь у меня деньги-то, господа, дифтеритом зараженные, – отвечал фельдшер.

– Ничего! – махнул рукой околоточный. – Мы их потом купоросом да карболкой спрыснем.

– Предупреждаю, зараза прямо в горло летит.

– А мы его предварительно водкой промочим.

Фельдшер вынул карту.

– Удивительно, какие эти доктора бесстрашные! – сказала какая-то девица и умильно скосила на фельдшера глаза.

Опера

В купеческом доме средней руки был званый именинный вечер. Гости, как вообще это бывает в купеческих семействах средней руки, были разные: кто с бугорков, кто с горок, кто с бору, кто с сосенок. Был приходский протопоп, был полицейский чиновник, был ходатай по делам из когда-то уволенных чиновников Управы благочиния, был доктор, повивальная бабка, актер, учитель музыки, обучающий хозяйских дочерей игре на фортепьяно, но главное ядро приглашенных составляли все-таки купцы и их жены. Играли в карты. Учитель музыки, средних лет мужчина в очках и длинных волосах, проиграл хозяину рублей двадцать на мелок и сказал:

– Как-нибудь сочтемся.

Хозяин глубоко вздохнул и поморщился. Дабы как-нибудь задобрить его и утешить, учитель сказал:

– Сейчас я вам сыграю отрывки из моей оперы. Ведь я оперу пишу в часы досуга. На прошлой неделе я играл ее у графини Тарабаровой, а сегодня у вас сыграю.

– У графини Тарабаровой? Ах, это очень интересно, – сказал хозяин и стал сзывать в зало гостей.

Из хозяйкиной спальной шли дамы слушать оперу, из более отдаленных комнат бежали девицы, подплыл к роялю протопоп, держа руку на желудке, оторвался от закуски ходатай по делам, прожевывая кусок селедки, заинтересовался музыкой и полицейский чиновник, встав у притолки. Сели и купцы. Хозяин поместился около учителя-композитора. Учитель тряхнул волосами, поломал пальцы и предварительно начал рассказывать:

– Опера написана на русский сюжет и называется «Сила-богатырь». Взято из сказки. Сначала увертюра. В ней сосредоточены мотивы всей оперы. Я буду играть и рассказывать.

Композитор тронул клавиши.

– Прежде всего, сельское утро. Восходит солнце, роса оседает на травы. Это было очень давно, во времена доисторические… – пояснял он.

– Извините, пожалуйста, – перебил его какой-то купец. – Разве в старину солнце под музыку восходило?

– Нет, как возможно! Но здесь слышатся утренние мотивы. Вот свирель пастуха, проснулись стада овец, и вы слышите блеяние, – отвечал композитор, продолжая играть.

– Позвольте, блеяние-то… Я недослышал… – перебил хозяин.

– Сейчас эта музыкальная фраза повторится. Вот блеяние в минорном тоне.

– Скажите, а мне и невдомек! Как тогда овцы-то… Действительно, блеяние… А я полагал, что это нищие Лазаря поют.

– Блеяние овец быстро переходит в мычание волов. Тут трубы действуют. Рогатый скот откликается также на зов своего пастыря. Вот протяжное «му-му».

– С мычанием-то есть сходство, есть…

– Звуки стадов переходят в религиозный мотив. Поселяне воздают хвалу…

– Язычники выведены? – задал вопрос протопоп.

– Язычники. Вот они воздают хвалу Перуну Громовержцу… И он отвечает им раскатами грома.

– Они Перуну молебен поют, а он им гром пущает? Так… Но где ж вы это самое языческое пение подслушали? Ведь тогда нот не было, так откуда же вы… Может быть, язычники и не так пели?

– Это уж фантазия композитора. Начинается легкий завтрак поселян. Уста жуют. Слышится звон кубков.

– Значит, это самое место, что теперь идет, выпивку обозначает?

Композитор не ответил на вопрос и продолжал:

– Завтрак кончен. Вот все принимаются за работу и поют песню труда…

– А можно так изобразить на фортупьяне, что человек ел, пил и поперхнулся? – спросил кто-то.

– В старину от выпивки никто, брат, не поперхивался. Тогда пить умели, – возразил другой гость из купцов. – Это только теперь: хватит рюмку и закашляется. Да и рюмки в те поры были с чайный стакан.

– А ведь именно что-то бульбулькает в фортупьяне-то, на манер как бы из четвертной бутыли прямо в горло, – заметил хозяин.

– Песнь труда продолжается, – поясняет композитор.

– А вы бы «Сторона ль моя сторонка, до чего ты дожила!» – делает замечание гость. – Я вот по штукатурной части, так у меня штукатуры всегда эту песню за работой поют. Вот и была бы настоящая песня труда. А то тут как будто и не похоже на русскую песню, а скорей французская кадрель.

– Молчи, Иван Силантьич. Ведь и французская кадрель из русских песен бывает.

– Теперь, господа, я обращу ваше внимание на басовую ноту, которая то и дело повторяется в песне труда. Это голос Силы-богатыря. Он тяготится сельской работой. Этот труд не по нем. Вот недовольство в голосе. Силе-богатырю хочется брани. Его тянет на брань.

– Так за чем дело стало? Взял бы да и выругался! – раздалось где-то.

– Тсс! – остановили гостя. – Слушайте и не перебивайте.

– Не брани в смысле ругани, – пояснил композитор, – а в смысле ратного дела. Силе-богатырю хочется побиться с другим богатырем.

– Так, так. В старину-то ведь солдатчины не боялись, а шли охотой.

– Лавок не было оттого. А как ты теперь от торгового-то дела да в солдаты? Ты пойдешь сражаться, а приказчики у тебя все и растащат, – идут разговоры.

– Господа, нельзя ли потише! У меня пьяно совсем не слышно, – упрашивает композитор.

– А ты, Викентий Павлыч, зачем пьяно одним перстом?.. Уж коли кто пьян, то во всю глотку… Иной и струны-то у струмента порвет.

– Пьяно значит тихо, – пояснил протопоп.

– Это верно, – поддакнул полицейский чиновник. – Ежели кто пьян до бесчувствия, то и не дышит. Вот у нас вчера был случай… Привозят в участок мастерового…

– Итак, поселяне, оставив сельский труд, принимаются за пляски, – надсажался композитор. – Вот плавный и грациозный танец женщин под сопел и гусли. В женский танец входит мужской элемент, пьяно переходит в аллегро.

– Да в старину лотереи-аллегри-то делали ли? Кажись, это новая модель.

– Я не отвечаю на такие вопросы и продолжаю… – сердится композитор. – Аллегро… Вы слышите нечто вроде нашего трепака или казачка. А между тем Сила-богатырь заснул, и ему снится дворец княжеский. Вот пируют богатыри у князя стольного. Звон кубков.

– Стеклянный инструмент по части выпивки зазвонит, так для нас музыка знакомая, ну а тут не слышно! – раздается пьяный голос.

– Да ведь не из стекла пили-то в старину, а из серебряных сосудов! – вырывается у композитора. – Звон кубков. Вот игры ратные… Борьба… звякают мечи. Сила-богатырь спит около своей деревенской невзрачной савраски, запряженной в соху. Она чувствует сон хозяина и сочувствует ему. Грива невзрачного коня поднимается, хвост завивается, копытами он в землю бьет, из ноздрей пламенем пышет…

– Фу, страсти какие! – махнула рукой какая-то купчиха.

– Савраска быстро превратился в боевого коня и заржал громовым голосом. Вот его ржание.

– Сделайте одолжение, повторите ржание-то. Я глуховат немного, – сказал доктор.

– Вот ржание. Извольте. Я вставлю четыре лишних такта для ржания. Сила-богатырь просыпается, вскакивает на коня и несется, вооружившись сохой вместо меча. Стон стоит, земля дрожит – так быстро мчит его конь.

Композитор отчаянно забил по клавишам, разразился фиоритурой и кончил.

– Браво! Браво! – зааплодировал хозяин, а за ним и гости.

– Теперь поднимается занавес, и начинается соединение инструментальной музыки с вокальной. Вот хор…

Но тут гости потянулись вон из зала. Кто-то икнул и громко сказал:

– Канитель! А я думал, какая такая опера! Да ну ее в болото! Только от закуски оторвали.

Учитель-композитор посмотрел по сторонам. Даже и дамы поднялись со своих мест и отправились обратно в спальную.

– Перед таким стадом, Иван Иваныч, бисера не мечут, – обидчиво произнес он, обратясь к хозяину, и встал из-за рояля.