Текст книги "Медные лбы. Картинки с натуры"

Праздники дают себя знать…

В простом купеческом доме вечеринка накануне крещенского сочельника. Гости играют в стукалку, но как-то вяло. Не слышно восторженных возгласов, сопровождаемых обычными остротами у выигрывающих купцов. Купеческие дамы сидят нахохлившись и не грызут поставленные на стол миндальные орехи, не жуют изюм и пастилу. Разговор как-то плохо клеится. Лишь изредка какая-нибудь дама вздохнет и скажет:

– Сижу, а сама о доме думаю. Что-то у нас там теперича? Уходила, так у Васеньки живот как болел! В крик кричал. Надо полагать, на святках гусем объелся. Ох уж эти святки!

– Да вы бы мятных…

– И мятных давали, и утюги грели.

– У нас так лучше, у нас все приказчики объелись, потому тут на праздниках с одного зарядили гусь да поросенок, поросенок да гусь. Гусей-то с поросятами Федор Никитич дешево купил перед Рождеством, так вот мы и истребляли. На еду глядеть тошно.

Не щебетали веселыми голосами и девицы, а то и дело ели мятные лепешки от тошноты вследствие жирной еды.

– Не знаю, как у кого… А меня прямо мутит от рассольника с гусиными потрохами, – рассказывала какая-то побледневшая девица. – Не заболеть бы грехом…

Тогда в Крещеньев день и на парад не попадешь, а мы хотели идти на Иордань солдат смотреть.

«Учительша» хозяйских детей, исполнявшая роль тапера, несколько раз садилась за фортепьяно и наигрывала ритурнель кадрили, но кавалеры не шли приглашать девиц на танцы. Попробовала она заиграть вальс, какой-то купеческий сынок с «капулем» на лбу подскочил было к хозяйской дочке, но та отказала.

– Ах нет, у меня что-то под сердцем колет. Мерси вас.

– Гусем, верно, изволили ошибиться?

– Ах нет. Ездили мы это вчерашний день ряжеными к Трубиным, и я была тиролькой в коротеньком платьице одета, так думаю, что ноги через ажурные чулки простудила.

– Но разве возможно, чтоб от ног и под сердце?

– Отчего же, там все жилы сходятся. Ноги-то я потом натерла водкой, а уж сердца не могла натереть. Ну, кроме того, была с открытым лифом, декольте.

– Сердце действительно нельзя натереть, но его можно согреть пылкой любовью.

– Это только одна насмешка с вашей стороны. Ах, оставьте, пожалуйста!

– И танцами в Италии лечат. Это я недавно читал в одной книжке, – продолжал кавалер. – Там танцами лечат, которые ежели бесноватые…

– Но разве я бесноватая? – обиделась девушка.

– Теперь на святках все бесами одержаны. Кто маску надевал или гадал – тот и бесу празднует. Вот после Крещеньева дня крестов на дверях наставим и водой окропимся, тогда чисты будем. Окромя того, вы сегодня бесом злобы супротив меня одержимы.

– Ну и пущай.

– Иван Павлович, да оставьте ее. Видите, она больна и надулась как мышь на крупу, – останавливали кавалера другие девицы.

– Тогда позвольте вас просить, – обратился он к пухленькой блондинке.

– Я тоже больна, но у меня болезнь душевная, – отвечала та.

– Тогда позвольте вашу душу комплиментами разогреть.

– Этого никак невозможно, потому что я теперь от мнительности как бы не в себе и ни на что внимания не обращаю…

– Она гадала накануне Нового года, лила воск, а ей вышел гроб на тени, – прибавила другая девица. – Вот она теперь и пужается через свое сумнение.

– А почем вы знаете, что гроб? Может быть, вы нехорошо разглядели. Вышел свадебный ларец, а вы его за гроб приняли.

– Кроме того, я выходила за ворота спрашивать имя. Спрашиваю какого-то мужчину: как вас зовут, а он отвечает: «Покойник».

– И что ж, вы думаете, что это был настоящий покойник?

– Нет, он даже папироску курил, и я очень хорошо знаю, что покойники таким баловством не занимаются, а только уж одно к одному: на тени – гроб, а имя – покойник.

– Но ведь за покойника вы не можете выйти замуж.

– Почем знать, может, на том свете и выходят замуж, а уж там за живого выйти нельзя. И наконец, я тот сюжет держу, что он мне смерть пророчествовал.

– Само собой, когда-нибудь да умрете. Без этого нельзя.

– Ах, какие вы пронзительные! Гаданье должно в тот же год и сбыться, а он мне сказал «покойник».

– Опять-таки, покойник, так вы покойника и ждите. Но ежели вы умрете, то будете покойница, а не покойник. Значит, все его слова – одна пустая словесность и больше ничего.

Кавалер отошел от девиц.

– Что, взял? – встретили его товарищи.

У них тоже было мрачно, и велся невеселый разговор.

– Каждый день трясусь, словно осиновый лист, – рассказывал завитой бараном франтик.

– Жуки с перепою казаться стали, что ли? – спрашивали его.

– Что жуки! Жуки наплевать. У нас вон дяденька Анисим Федорович кажинный месяц доходит то до жуков, то до чертей, а нынче вон даже такое видение, что слоны у него изо рта идут. Жуки что! Жуков можно с хлебом есть. А у меня дела хуже. Повестки от мирового судьи жду.

– С кем и где междометие вышло?

– В «Ливадии» и с барином. Барин-то рвань, а на отступное не поддался.

– Чем оскорбление-то?.. Словом или действием?

– И тем и другим, по-моему, но адвокат говорит, что нос – не действие.

– Как нос? Что ты такое городишь? Ну, брат, у тебя жуки!

– Никаких жуков нет. Я барина за нос схватил и артистом его обозвал.

– При свидетелях?

– При свидетелях. «Ах ты, – говорю, – артист!» А потом цап его за нос да и потряс. А из чего дело-то вышло? Из-за пустяков. Поют это на амвоне тирольки. Я сказал, что они поют на тирольском языке, а барин говорит, что на немецком диалекте, потому тирольского языка нет. «Как, – говорю, – нет? Коли тирольская нация есть, значит, и тирольский язык должен быть». Слово за слово, да и заспорили; он меня лавочником, а я его артистом, он меня за рукав, а я его за нос, да и давай раскачивать.

– За нос штраф, – отозвался кто-то.

– Штраф наплевать, но я боюсь как бы в газету не попасть. Засмеют. Кроме того, и отец о моих блуднях узнает.

Звонок. Вошел еще гость.

– А что же супруга? – встретила его хозяйка.

– Животом страдает, да и сам я еле ноги двигаю. Так уж, что обещал только прийти к вам.

– Видно, гусем объелась?

– Нет, она поросенком, а гусем я повредился.

– Винца с дорожки-то…

– Ни боже мой! И глядеть-то на него, проклятое, не могу, до того опротивело на праздниках.

Гость зажмурился, потряс головой и отвернулся.

Подписчики на журналы и газеты

Время перед Рождеством. Книжный магазин. Приказчики принимают подписку на журналы и газеты.

Входит пожилая дама, сильно нарумяненная и набеленная, с целым огородом перьев на шляпке… Тут и страусово перо, и петуший хвост, и тетеркино крыло, и так называемый «павлиний глаз».

– На газеты подписываться у вас можно, мосье? – спрашивает она.

– Сколько угодно, сударыня, – отвечает приказчик. – На какую прикажете?

– Ах вот, в этом-то и вопрос. Нет ли у вас стакана воды? Сейчас я видела возмутительную сцену, и у меня сердце так и бьется, будто выскочить хочет. Представьте вы себе, извозчик-мерзавец хлестал кнутом свою лошадь. Да ведь как хлестал-то! А я член общества покровительства животным. Каково это мне! Monsieur parle français?[18]18
  Господин говорит по-французски? (фр.)


[Закрыть]

– Нет, сударыня, я не говорю по-французски. Сейчас вам подадут воды. Дайте воды даме!

– Ах нет, я не дама, я девица. Вот вам и член я, но что я поделаю, слабая, беззащитная женщина? Конечно, ежели бы я была мужчина, я бы сейчас извозчика в зубы. Призываю городового, говорю: бери его и отведи в кутузку, он сейчас лошадь свою бил и истязал. А городовой смеется. Просила, чтобы он его поколотил хорошенько. «Это, – говорит, – нам не велено».

– Так на какую же газету, сударыня, прикажете подписаться? – перебивает ее приказчик.

– И ума не приложу. Я хотела бы на такую, где всего больше об обществе покровительства животным пишут. У меня, мосье, шесть собачек дома. И ежели бы вы видели, какие собачки! Так вот для них больше.

– Но ваши собаки, сударыня, читать, надеюсь, не умеют.

– О, да неужели же вы думаете, что я так глупа и этого не понимаю? Но я для себя. Смерть люблю, когда громоносные статьи в защиту животных пишут. Я всех животных люблю.

– Тогда подпишитесь на «Петербургский листок». Мне случалось там встречать статьи…

– Ах нет, нет, нет! Ни за что на свете! «Листок» в прошлом году на меня так напал, что я не знала, куда мне глаза девать. На девицу и напал! И из-за каких пустяков! Вообразите: схватила одна из моих собак за ногу мужика, а уж он пишет – укусила и называет меня собачницей, и советует мне запастись намордником. Это штаб-офицерской-то дочери! Мой папашенька был полковник. Да и как она может укусить, ежели у ней зубы как бархат? И ведь в статье так сказано, что я намордник должна принять на свой счет. Это ужасно!

– Тогда на большую газету подпишитесь: на «Новое время», на «Молву».

– Ах нет! Там совсем игнорируют интересы животных! Впрочем, вот что: лучше уж я на «Собрание иностранных романов» подпишусь.

Появляется отставной военный в шинели и в форменной фуражке. Дряхл, еле идет.

– На газетку бы на будущий год подписаться, – шамкает он. – Только вот не знаю, на какую. Подписан я был на «Инвалида», да поприскучил что-то. Думаю, не подписаться ли уж на «Пчелку».

– Это вы на «Северную пчелу»? – задает вопрос приказчик.

– Да, да… Не знаю, как теперь, но очень интересная газета была.

– «Северная пчела» лет пятнадцать уже не издается.

– Не может быть! Как же это она не издается, коли я ее очень недавно видел. Впрочем, и то сказать: не так чтобы очень недавно. После Крымской кампании я ее видел в Курске. Стояли мы с полком в Курске. Так не издается? Жаль, жаль, а какая хорошая газета-то была! Ну, тогда на «Северную почту». Это тоже газета основательная.

– И «Северная почта» не выходит. Давно прекратилась.

– Что вы! Да у меня зять недавно еще ее получал. В семьдесят первом году он ее получал. Меня тогда хватил паралич, а он ее получал. И как сейчас помню, была там статья о графе Аракчееве… Прекратилась. Ай-ай!.. Все хорошие старинные газеты прекратились. Ну, на что же можно подписаться?

– «Новое время», «Молва», «Голос»…

– Вольнодумно уж очень пишут новые газеты. Бог с ними! Старые получше. Какие старые-то живы?

– «Петербургские ведомости», «Сын Отечества»… Это самые старые.

– Ну вот, вот! Эти будут поосновательнее. «Сын-то Отечества» – очень хорошая газета. В Венгерскую кампанию об нас в сорок восьмом году какая была там статья! Тогда я еще подпоручиком был. Читали и плакали. Или нет… вру я… это в «Петербургских ведомостях», а не в «Сыне». Тоже, ох, какая почтенная газета! Да в «Ведомостях» об Аракчееве статья была, это действительно. Как сейчас помню… Ну так вот: на «Сына» или на «Ведомости»?

– На какую хотите. «Сын» стоит семь рублей в год, а «Ведомости» – шестнадцать рублей.

– Разница, большая разница. Почему же это так? О старине в «Ведомостях»-то больше пишут, что ли?

– Да вы о старине больше хотите читать?

– Да, да, о старине. Что мне о новом-то? Старина-то лучше. Читаешь и радуешься.

– Так вы и подпишитесь на «Русскую старину». Такой журнал есть. Там только пишут о том, что в старину было, лет пятьдесят тому назад, но уж зато о новом ни слова.

– Да мне нового-то не надо. Из новых-то я никого не знаю. А не слыхал, не слыхал, что есть такая газета «Русская старина». Так она называется?

– Да, «Русская старина». И стоит она семь рублей за двенадцать книжек в год. Журнал это, а не газета. Раз в месяц книжка выходит.

– Да мне больше и не надо. Я ведь сам не читаю и не вижу, а мне дочь читает. Так вот на «Старину»… Так и запишите меня. Отставному майору Савве Тихонову Толоконникову. Только верно ли это, что там о старине пишут?

– Ах, боже мой, да зачем же мы будем обманывать! Мы заслужить стараемся.

Вваливается простой русский купец в лисьей шубе.

– Господам почтение! – говорит он. – На газетку бы нам подписаться. Получаем мы «Полицейские», да что, одна канитель! Конечно, торговому человеку, особливо кто ежели по подрядам, то лучше и не надо, потому все торги в ней, опять же, и насчет банкротства по несостоятельной части, но на ночь читать не могу. Как прочту о мертвых телах, вынутых из воды, или о том, кто удавился или застрелился, так во сне покойники и начнут сниться. И интересно, а как заведешь глаза, так на тебя мертвые тела и полезут. Что поделаешь! Ставишь каждый день свечи за упокой – разорение. Так уж думаю переменить «Полицейскую»-то на другую.

– На какую же именно газету вы желали бы подписаться?

– Только не на такую, где купцов утюжат. А то этот самый «Листок» и «Петербургская газета» заездили нашего брата. Там у них и толченый, и вареный, и жареный, и пареный купец, а для нас такая еда – не бламанже. Мы не самоеды, а то уж самого себя есть приходится.

– Тогда уж на какую-нибудь большую газету подпишитесь.

– Побольше-то, конечно, лучше. По хозяйству всегда требуется. Только вот на какую? «Биржевка»-то что стоит? Там, кажись, на нашем брате купце не ездят.

– «Биржевые ведомости» теперь переименованы в «Молву», «Молвой» они зовутся.

– Как же это так? Не может быть! Нешто белую собаку арабкой кличут? Верно, уж статья не та в ней пишется.

– Без перемены издается, а только название другое. Даже и направление все то же.

– Да нам направления и не надо. Какое тут направление! Газета – не лодка. Ну, а другие какие газеты есть? Только смотри, чтоб такие были, где купца не чехвостят. А то как начнут нашего брата взмыливать, так куда я с газетой-то?..

– Тогда, кроме «Молвы», «Новое время», «Петербургские ведомости»…

– А в которой бумаги больше? Только нам и бумагу нужно поплотнее. А то нынче все такая бумага, что сделаешь из нее картуз, а она и разъедется.

– В «Новом времени» и бумаги будет больше, да и бумага поплотнее.

– То-то. Ну, а как цена?

– Шестнадцать рублей в год.

– Фю-фю-фю! – просвистел купец. – Однако цена-то тоже архаровская! Ведь за шестнадцать-то рублей сапоги с калошами купить можно, да еще и голенищи бутылками дадут… «Полицейские-то ведомости» много дешевле и бумаги воз. Нет уж, видно, при них надо остаться, а только про утопленников не читать.

– Тогда на «Сына Отечества» или «Новости» подпишитесь. И каждый день выходят, и бумаги достаточно, и по восьми рублей…

– А купца там не взъерепенивают во все лопатки?

– Кажется, что нет.

– А коли тебе кажется, то перекрестись. Я наверное спрашиваю. А вдруг чехвостить начнут? Восемь рублей… Нет, наша «Полиция» все-таки дешевле. Да и скучно без нее будет. Как я тогда узнаю, какой такой купец сегодня обанкрутился? В трактир бежать – гривенник на чаю зря пропьешь, вали уж «Полицейские» и получай за них деньги! А мы лучше вот что: мы какую ни на есть с картинками газету пристегнем. И самому побаловаться, и бабы пусть побалуются, и ребятишки, а потом, как надоест, то картинки-то кухарке да приказчикам на сундук… И им-то лестно. Выбери-ка какую поинтереснее.

– «Нива», «Огонек», «Стрекоза», «Живописное обозрение».

– Постой, постой! А где генеральских портретов побольше?

– В «Ниве» будут побольше. То есть всего больше в «Иллюстрации», но та дорога.

– А женское сословие в «Ниве» есть? Чтоб мамульки эдакие на манер статуев в пеленах были. Вообще насчет женской нации изображение…

– Для женской нации тогда «Стрекозу» возьмите.

– А купца обухом по лбу там не бьют?

– Изредка случается.

– Ну, изредка-то ничего. Ради мамулек и простить можно. Так жарь ты мне на «Полицейские», а на прибавку к ним «Стрекозу»!

Купец полез в карман и начал вытаскивать бумажник.

В балете «Млада»

Первое представление балета «Млада». Партер и ложи битком набиты публикой. Переполнен и раек. В нем хоть парься, несмотря на то что занавес еще не поднимался. Залезшие туда дамы вынули уже из карманов яблоки и едят, чтоб как-нибудь освежиться и утолить жажду.

– Вы, Машенька, кожу-то с семечками выплевываете в руку, так не вздумайте их вниз на публику бросать. Это не в тоне высшего общества, – говорит своей даме военный писарь.

– Что вы! Да за кого вы меня считаете! Я политику-то аристократов получше вас знаю. Неужели думаете, что я о двух головах?

– То-то. Через это перед полицией ответить можно. Здесь не Александринский театр. Вон сколько генералов-то понасажено! В Александринке свободно, а здесь надо держать себя в струне.

– Ну вот, учите еще!

Сзади них пробирается к себе на место серый пиджак в бакенбардах, спотыкается, упирается им в спины и говорит «пардон».

– Пожалуйста, полегче! Что мне из вашего пардона, коли вы чуть яблоко из рук не вышибли! – огрызается дама. – Вы думаете, вы легонький? Тоже пудов шесть в вас есть. Нешто можно так наваливаться? Опять же и руками в спину… У меня платье светлое.

– Да ведь что ж поделаешь-то, коли между небом и землей застрял! Вперед проходить – не пускают, а сзади пихаются. У меня руки чистые, и изъян вашему платью не будет, – поясняет пиджак.

– Знаем мы вас с чистыми руками! Поди, как лампы заправлял, так прямо и сюда… – замечает писарь.

– Ну уж, это шалишь! У нас насчет ламп подручный есть, а мы только при господах. Это вот у тебя, может статься, в чернилах лапы-то. А мы в нитяных перчатках служим.

Разговор начинает делаться крупным. Им шикают.

– Пропустите, господа! Сделайте одолжение! Дайте уйти от греха! – восклицает пиджак и наконец добирается до своего места. – Графу Калинову толстое почтение! – обращается он к франтоватому блондину с крупной фальшивой бриллиантовой булавкой в галстуке и протягивает ему руку.

– Князю Танскому-Медвежинскому таковое же ответное! – отвечает блондин. – Какими судьбами? Верно, князь прислал?

– Он. Евонная мамзель сегодня танцует, так чтоб в ладоши хлопать.

– Ну, и я таким же манером. Я здесь даже сам-третей. Наш граф нас троих прислал.

– А у нас подымай выше. У меня тут шестеро под командой, и все горластые. Я в нашей портерной понабрал. Двое певчих даже есть. Как рявкнут «браво», так даже газ затрясется. Только вот надо за ними смотреть, чтоб они чужой мамзели не захлопали, вместо нашей-то. Тогда нашему евонная мамзель все глаза выцарапает. Я вот придумал платком махать. Как махну им – значит, кричи и хлопай.

– Да ты сам-то свою мамзель твердо ли знаешь?

– Ну вот! Второй год он с ней валандается! Видали мы его с ней и в Красном Селе, и к нам она сколько раз приезжала.

– Смотри не ошибись. Ведь они штукатуру-то подпустят, так и на себя не похожи. Совсем извращение лица делается. Мел да бадяга так раскрасят, что и не узнаешь.

– Нет, уж она чем хочешь вымажись, хошь сажей, я и то ее узнаю, потому она, когда приезжала, всякий раз мне рубль в руку. Опять же, когда и я ей от него какие подарки носил – то же самое.

– Хорошо вам, холостым-то. К вам ездят. А вот к нам, женатым, как мамзель приедет? Наш все больше контрабандой действует. Жене скажет, что в клуб едет либо в комиссию, а сам к мамзели. Ну, так вот я и не похвалюсь, чтобы евонную мамзель хорошо знал. Раз носил ей письмо, так видел, но теперь все-таки боюсь перепутать, так надо будет у соседей поспрашивать.

– Как фамилия-то вашей?

– Букашкина. Наш сказывал: «Как, – говорит, – выскочит с правой стороны голубое платье в серебре, так и жарь! Потом, – говорит, – жарь, когда она, натанцевавшись, своему кавалеру на руки ляжет и ногу кверху подымет».

– Букашкина… Букашкина… – ищет в афише бакенбардист. – Вот: «Танцевать будет Букашкина»… Ваша еще не скоро. Наша раньше отпляшет. Вот она. Подсоби нашей-то похлопать, а мы вашей…

Блондин колеблется.

– Чудак-человек! Я-то и всей душой бы, да боюсь, чтобы чего-нибудь не вышло, – говорит он. – А вдруг наш в креслах обернется да наверх взглянет, так что тогда? Ведь он из меня тогда перечницу и уксусницу сделает. Мне уж и то за прошлогодний балет досталось. Сижу я это вот так же и вижу прекрасно, таково одна таракашка ножками перебирает, из себя такой амурчик, а не то, что наша выдра. Я не утерпел да и закричал: «Браво» – и в ладоши забил. Сердце мое не выдержало. А на ту пору он и оглянись на меня. Тогда я у самого барьера сидел. Так что ж ты думаешь? Ведь даже кулаком погрозил. А дома уж он ругал, ругал меня! «Как, – говорит, – ты смеешь, мерзавец, чужим танцоркам хлопать! Нешто я тебя для того, скота, посылаю?..» Чуть места из этого самого не лишился. Ей-ей, согнать хотел. А уж теперь-то, пожалуй, и кассацию до физиономии сделает!

– Ну, как знаешь. А только ведь здесь рука руку моет. Я со своими молодцами вашей похлопаю, а ты с своими – нашей. Зато у меня какие горлопятины-то подобраны! Один из них голосом даже рюмку разбивает. Кроме того, вас трое, а нас семеро. Ты так и своему скажи.

– Да, может, ваша-то мамзель под нашу интригу подводит?

– Так нам-то что из этого? Они промежду себя и разберутся, а мы сторона. Да чего ты боишься-то? Вот ежели бы мы у барьера сидели, то дело другое, а то здесь на задней скамейке нас никто и не увидит. Я бы потом тебя пивком попотчевал…

– Мне что! Я пожалуй… – соглашается блондин. – Конечно, отселева ему будет не видать, ежели вперед не податься. Ну, а нашей-то буду хлопать, так я выставлюсь.

– Ты не очень вперед-то вылезай. На публику упасть можешь. У меня уж давеча, как я сюда на место шел, скандал вышел.

– Не упаду. Ты меня сзади за фалды подержишь. Нельзя… надо же ему свое старание показать. Извините, господин, но позвольте опрос сделать, – обращается блондин к соседу, – вы танцорку Букашкину по облику хорошо знаете?

– Нет-с, мы нездешние, мы из Калязина, – отвечает тот. – Думали вот голоса послушать, да ошиблись театром и вместо пения, кажется, в танцы попали. Протопоп нам наш советовал: «Будете, – говорит, – в Петербурге, так навестите оперу. Я, – говорит, – сам, будучи семинарист, неоднократно млел от восторга, слушая оперное пение».

– Вот так загвоздка! – восклицает блондин. – Ну, как тут быть? И взаправду, пожалуй, какой-нибудь чужой голоножке ручную зарю отбарабанивать начнешь.

– Вы, очевидно, тоже ошиблись театром? – пристает к нему сосед.

– Нет, мы по своей охоте. Господа, вам неизвестна танцовщица Букашкина? – спрашивает блондин соседей, сидящих впереди него.

– Это от Аларчина моста, что ли? – откликается синий кафтан с жирно намасленными волосами.

– Она самая.

– Знаем. Мы ей говядину продаем на книжку. Деньги каждый месяц без задержки…

– Ну, вот и отлично. Так укажите мне ее ужо, как она выскочит.

– Да мы в лицо-то ее не видали, потому куфарка ейная за провизией ходит, куфарка и деньги платит.

– О, чтоб тебя! Я думал, ты ее настоящим манером знаешь.

– Ни боже мой! Плюнь она мне в глаза, так не узнаю.

– Позвольте, но ежели пения не будет, так неужто одни танцы без разговоров? – пристает к блондину первый сосед.

– Ручные и ножные разговоры будут, а словесности никакой. Видали вы, как немые разговаривают? Ну, вот таким манером, – отвечает блондин и восклицает: – Ах ты, господи! Ну, как я теперь свою мамзель от других отличу!

– Да ведь не в первом действии она. Ну, а потом в антракте у капельдинеров спросим. Те знают, – утешает его пиджак. – Вон у меня молодцы-то подсажены! Эво, какая морда торчит! Вон направо-то, промеж двух дам. Сам черт такой морды испугается, ежели она рявкнет «браво».

– Ну вот, поди ж ты! – вздыхает блондин. – Сумнение меня берет, что я опростоволошусь на чужой мамзели! А опростоволошусь – на месте не жить.

Оркестр начинает играть. Занавес взвивается.