Текст книги "Медные лбы. Картинки с натуры"

У живописца

Утро. В скромную квартиру, на дверях которой написано: «Художник Тарас Данилович Корабленко» и помещающуюся на дворе в пятом этаже, звонится подстриженная рыжая борода, в енотовой шубе с воротником, поднятым на манер кибитки. Ему отворяет кухарка в тиковом переднике.

– Господин художник дома?

– Да уж не знаю, как вам и сказать… – заминается кухарка. – Вы не из лабаза?

– А что, видно, ваш хозяин в лабазе-то набрал да не платит? Нет, умница, мы не из лабаза, а подрядчики, по строительной части будем.

– То-то, смотрите. Вам все равно ничего не очистится, а мне за вас перепадет от хозяина ловко. Жида и купца из лабаза пущать не велено.

– Говорю, что не из лабаза. Двор со строительными материалами у нас есть, это точно. Я не за деньгами, а сам с деньгами пришел.

– Ну, так, дома, пожалуйте в комнату.

Купец снял шубу и калоши и, поскрипывая сапогами, вошел в гостиную. Гостиная была очень бедно омеблирована и совсем с голыми стенами. Купец озирался по сторонам. Из другой комнаты вышел гладко стриженный средних лет мужчина в усах и поклонился, спросив:

– Что вам угодно?

Купец попятился.

– Неужто господин художник будете?

– Он самый.

– Вот уха-то! Кабы не в вашем доме был, ей-ей, не поверил бы. Ведь у художников такая мода, чтоб по долгогривой вере ходить, на манер попов, а у вас и волос-то в умалении и даже с проплешиной. То же и насчет бороды… Художники все с бородатым косматием, а у вас усы гвардейские.

Художник улыбнулся.

– Это прежние художники носили длинные волосы и бороды до чресл, как у Иоанна Многострадального, а нынешние ничем не отличаются.

– Ну вот! Еще в прошлом году строил я дом на Васильевском острове, так видел их по трактирам: и зверское косматие, и длиннобрадие, и попона вместо пальта. А шляпа так и не разберешь, гнездо воронье или шляпа. Ну, да все равно. Купец Подстегин я, подрядчик по строительной части. Товарищ ваш, архитектор Трезубцев, меня к вам прислал. Работка для вас есть.

– Очень приятно. Прошу покорно садиться.

– Сидя-то толком не расскажешь, да и пояса у меня ноне все ноют от сиденья. Пейзажик бы мне вот с себя снять требовалось. Только уж очень вы не похожи на этого самого живописца. Опять же, и на стенах у вас ни одной картинки. Конечно, портной всегда в дырявом сертучонке щеголяет, а у сапожника сапоги каши просят, но все-таки на вашем месте и зная живописное рукомесло, я бы все стены себе картинами обвесил да и по потолку-то купидонов с букетцами пустил бы.

– А для себя, господин подрядчик по строительной части, выстроили вы домишко? – спросил художник.

– Нет, не стоит возжаться с домом! Для чужих строить лестнее.

– Ну вот, видите ли. И так, к делу. Вы желаете, чтоб я с вас портрет написал?

– Так точно. Есть у меня, признаться сказать, малеваньице моего лика, делал тут один вывесочных дел мастер, да без медалей и без мундира; а я теперь и медали, и мундир получил, так во всем параде хочется. Цену-то, поди, страсть какую заломите?

– Двести пятьдесят рублей я с вас возьму.

– Фю-фю-фю! – просвистел купец. – Цена-то совсем трежуравле! А с меня в те поры тот молодец, вывесочных дел мастер, две красненькие взял за портрет-то.

– Так ведь то вывесочных дел мастер, а я классный художник.

– Ну, вдвое и возьми, а уж ты ломишь несообразное. Правда, там без мундира и без медалей, но все-таки… Ну, на мундир еще двадцать рублев накинь да на медали десять.

– Мне решительно все равно, что в сюртуке вас писать, что в мундире, что в халате, а только я меньше двухсот рублей ни с кого не беру. Ну, двести рублей извольте.

– Значит, и треуголку можно под ту же стать на коленку поставить?

– И треуголку, и шпагу, а только двести рублей – последняя цена.

– Шпага-то на мундире будет настоящего золота?

– Золотом никогда портреты не пишут. Живописи не будет.

– Ну, вот видишь! А хочешь две радужных сорвать. За что же тогда?.. Ежели бы еще золотая краска, то я понимаю – позолота дорого стоит, а то вохры напустишь. Слышишь, возьми сотенную…

– Нет, я вижу, нам долго торговаться.

– И сотню с четвертной не возьмешь?

Художник отрицательно покачал головой. Купец подумал и сказал:

– Тогда нельзя ли к старому моему портрету мундир и медали приделать? Ну, и чтоб треуголка… Возьми посходнее и переодень меня.

– Можно-то можно, но только я за это не возьмусь. Пускай уж вся моя работа будет.

– Больно уж дорого ценишь лик-то с одежей. Вижу уж я, что тебе полторы сотенные взять хочется, – погрозил художнику купец и прибавил: – Ну, не кочевряжься, бери полторы-то сотенные. И так барыша-то барка. А коли напишешь мне портрет схожий, то у меня для тебя и другая работа найдется. Жену на старом портрете подмалевать маленечко надо. Тоже вывесочник ее писал. В те-то поры она была субтильная, ну а теперь, в пять-то лет, поокруглилась, поплотнее стала, так вот мне и хочется телеса-то ее подправить. Сам знаешь, баба полнотой красится. Да серьги бриллиантовые ей к ушам приделать. Прежде у ней серег не было, а теперь я, как разбогател, то купил ей вот с какими бриллиантами! Ну, и платьице пофигурнее… Теперь она стала всякой моде подражать. А то на старом-то портрете ейное платье, должно быть, полиняло, что ли…

– И полноту сделать, и серьги, и платье новое! – всплеснул руками художник. – Да ведь это совсем новый портрет. Какая же тут подправка?!

– Зачем новый? Нового она еще не заслужила, – отвечал купец. – А ты старый подмалюй. Ну, думай!

Художник подумал и сказал:

– С вас за портрет я, так и быть, полтораста рублей возьму, а исправлять чужие работы не стану.

– Эдакий ты чудак-человек! А отчего же мы, по нашей строительной части, чужие работы исправляем? То этаж надстроишь, то пристройку сделаешь к старому дому. Платили бы деньги…

– Вы и я – огромная разница. Я художник.

– И архитектор – тоже художник, однако к старому плану новый фасад дает. Вот и ты моей жене новый фасадец дай. За переделку жены пятьдесят рублей. Деньги хорошие.

– Нет, не возьмусь.

– Упрям, как бык. Ну, да бог с тобой. Пиши с меня одного. Когда же за работу примемся? Мне нужно, чтоб портрет был непременно к выставке готов. Ах да! На выставку-то в академию вы имеете ли право картины выставлять?

– Я классный художник, и у меня уже для выставки приготовлена картина.

– Так вот и с моей физиономии пейзажик на выставку выставьте. Зато только и полтораста рублей плачу. И чтоб внизу была надпись: «Купец и кавалер Денис Савельев Подстегин». Да чтоб и в каталог мне попасть.

– Это зачем же вам?

– А чтоб все видели, что вот, мол, какой он, купец и кавалер Подстегин. Зачем? Само собой, чтоб повеличаться в мундире и в медалях. Мы почет тоже любим. Из-за почета в приюты и за мундир вносим. Сиротам ежели, то у нас и свои сироты есть.

– Этого я вам не могу обещать.

– Отчего же? Уж ты мне обещай. Этого мне только и надо. Из-за этого я только к тебе и пришел, а то с меня вывесочник и посейчас за мундирный портрет пятьдесят рублей просит. Но вся штука, что от него на выставку картин не принимают, так вот я тебе и переплачиваю. Нет, ты реши, а то мне и портрета не надо.

– Как вам будет угодно, – упрямился художник.

– Эдакий ненасытный! – вздохнул купец. – Прибавки хочешь? Ну да ладно, бери двести с выставкой. Только уж дай подписку, что наверно выставишь. И чтоб каталог…

– Не могу.

– И двухсот пятидесяти не возьмешь?

– Не возьму, потому что не могу успеть к выставке.

– Коли так, прощай! Пойду другого мордомазку искать. Пятьсот рублей за портрет просолю, а уж добьюсь, чтоб на выставке покрасоваться! – закончил купец и вышел в прихожую.

– Марфа, шубу! – кричал ему вслед художник.

Уриель Акоста

В бенефис актера Сазонова, 4 января, в Александринском театре идет трагедия Гуцкова «Уриель Акоста». Театр полон. Так как дело на святках, то публика наполовину серая, немудрая, заглядывающая в театр только на праздниках да на Масленой. В ложе третьего яруса сидит многочисленное купеческое семейство: двое мужчин, четыре женщины и трое ребятишек. Сам глава семейства в сизой сибирке, жена его в шелковой повязке на голове и в длинных серьгах. Тут же старшая дочь с мужем, одетая по моде, дочь-девица и какая-то пожилая дальняя родственница с подвязанной скулой, время от времени смотрящая на публику в кулак. Занавес еще не поднимали.

– Игра будет занятная. Жидовскую команду актеры будут представлять, – рассказывает купец. – Вишь ты, на афише-то: Зефир, Юдифь. Только Ривки нет. Уж Вейнберг худой игры не придумает!

– Очень я люблю, когда Вейнберг жидовские сцены рассказывает, – чудесно предвкушает наслаждение старшая дочь. – Мы как-то с Митрофан Митрофанычем в клуб ходили его слушать. Вот смешил-то! У меня даже живот заболел от смеха. А вы, папенька, почем знаете, что это вейнбергская игра будет?

– А вот на афишке обозначено, что перевод Вейнберга. Жаль только, что он сам не играет, а то бы уже он почудил! Действительно, жида в первом сорте докладывает. Все животики надорвешь. Ну, да и то сказать: нынче уж многие актеры под его жидовский манер потрафляют. Вот Пушкин в «Ливадии»… Так жидом садит, что самому Вейнбергу не уступит.

– И Петипа с Сазоновым тоже будут жидов играть? – спрашивает вторая дочь.

– Петипа будет играть жида, а Сазонов – жидовку, эту самую Уриель Акосту-то, – поясняет отец семейства.

– Как жидовку? Переряженный?

– Само собой, переряженный. Не знаю, как только сыграет. В женской роли я его ни разу не видал.

– И я не видала, – отвечает жена. – Ну да, может быть, это он нарочно для святок взял женскую ролю. Теперь на святках все переряживаются – вон и он, чтобы угодить в бенефис публике.

– Да вы, тятенька, почем знаете, что Сазонов жидовку будет играть? Может быть, Уриель Акоста-то – мужчина, а не женщина, – вмешивается в разговор зять.

– А отчего же имя-то женское? Уриель Акоста – имя женское, а не мужское.

– По словесности, как будто, и действительно женское, – соглашается зять. – Но ведь у жидов иногда и заблуждения в именах есть: вон Берка и Мошка, кажись, и женские имена, а ими жидов зовут. Может быть, у них в ихней жидовской вере какое-нибудь распоряжение на этот счет есть.

– Занавес, занавес поднимается! – шепчут женщины.

Все смотрят на сцену и обратились в слух. На сцене Киселевский в роли де Сильва и Петипа в роли Бен-Иохая. Оба в испанских костюмах.

– Ах, боже мой! Да ведь это Петипа! – говорит вторая дочь. – Как же, папенька, вы рассказывали, что Петипа будет жида играть, а он шпанского принца играет.

– А может быть, он принцем только вырядился, а на самом деле жид. Почем ты знаешь, может быть, тут костюмированный бал на сцене, – оправдывается отец. – Нешто богатого жида-подрядчика сын не может шпанцем вырядиться? Молодые-то жиденята, которые побогаче, нынче тоже не плоше наших русских купеческих ребят чертить любят.

– Действительно, Маша, Петипа еврея играет. Не спорь. Он сейчас сам сознался, что еврей. «Наше, – говорит, – еврейское племя», – поясняет сестре замужняя дочь.

– Ну конечно, еврей, только из чистяков, – стоит на своем отец. – Закладчик там какой-нибудь или насчет поставки солдатской подметки. Жид, что старым платьем торгует, не вырядится в шпанский костюм и в маскарад не пойдет – это верно, а который почище и уж немцем прикидывается – тот пойдет. А что тут на сцене маскарад – это тоже будьте покойны. Вон и Киселевский в балахоне, а сам доктора играет. Коли бы ежели не маскарад, то доктор был бы в черном фраке, а не в лиловом балахоне.

– А отчего же, папенька, они промеж себя не на жидовский манер разговаривают, коли они из себя жиды? – все еще не унимается младшая дочь.

– Да просто оттого, что Вейнберг не успел их выучить, как следует. Да и когда было учить на святках, коли театральная игра в театрах утром и вечером!

– А вешать жида будут? – спрашивает отца маленький сынишка. – На Масленой в балагане у Малафеева жида вешали, так так смешно было, что ужасти!

– Да отстаньте вы от меня! Ну, что пристали, как пьявки! – огрызается отец. – Почем я знаю? Нешто я Вейнберг? Нешто я пьесу написал? Разыщите его самого да и спрашивайте.

– Опять же, вы говорили, что занятная жидовская игра, – продолжает дочь. – А на самом деле одни русские разговоры и даже без любовного интереса.

– Да замолчишь ли ты, Танечка! Ну что, словно колокол, звонишь! Дай представление-то слушать, – останавливает ее мать. – Погоди, выйдут на сцену женщины – будет и любовный интерес промеж мужчин. А уж ты хочешь, чтоб сейчас тяп-ляп – да и клетка!

На сцену выходит Сазонов в роли Уриель Акосты. Бенефицианта встречают аплодисментами.

– Ах, вот, верно, это сам Вейнберг и есть, и сейчас будет еврейские сцены рассказывать! – восклицает старшая дочь, обращаясь к мужу. – Как ему обрадовались.

– Какое Вейнберг! Вейнберг за кулисами, Вейнберга не будет, а это Сазонов. Сегодня его бенефис – вот ему и уважение хлопаньем, – поясняет ей муж. – Вот и венок подносят.

– А как же папенька говорил, что Сазонов женщину играет? А тут даже с бородой и тоже шпанец.

– Что папенька! Папенька так зря говорил, может быть, пошутил, а вы и поверили.

– Зачем же мне шутить-то? Я по афишке… А афишка – документ. Верно, в афишке что-нибудь перепутано. Видишь: Уриель Акоста – Сазонов. И имя женское, и фамилия женская.

– Это, тятенька, у жидов ровно ничего не составляет, – говорит зять. – Вон и Киселевский свою игру под женским именем докладывает. На афишке сказано, что будет играть Сильву, а на деле он доктор.

– Лечиться, что ли, Сазонов-то с Петипой к Киселевскому пришли? – задает вопрос зятю мать семейства.

– Сидите, маменька, смирно и не тревожьтесь. Сейчас мы их разговорную часть выслушаем и объясним вам, об чем дело идет.

Публика перестала аплодировать бенефицианту. Сазонов начал говорить.

– Кажись, ежели бы мне такой венок поднесли, так я бы даже обиделась, – опять начала мать семейства.

– Отчего же-с? Тут сердечность чувств от публики и больше ничего. Такое уж обыкновение. На именины крендель или пирог подносят, а на бенефис – венок.

– Крендель все-таки – хлеб-соль, а венок – словно на могилу, как будто смерть пророчат.

– Ах, боже мой, какая скука! – зевает младшая дочь. – Уж хоть бы поскорей жидовки на сцену выходили и любовная интрига начиналась, а то просто рот разорвешь от зевоты. Зачем же, папенька, Сазонов пришел к Киселевскому? Что он у него просит?

– Что просит! Что просит! – горячится отец. – Ну, что жид просить может? Само собой, какой-нибудь подряд просит. Киселевский доктора играет. Ну, Сазонов и просит у него, чтоб ему сукно да полотно на ту больницу поставлять, которой Киселевский заведует.

– А Петипа-то чего хорохорится?

– Вот пристала-то! А Петипа тоже подрядчик и сердится, зачем Сазонов у него цену сбивает. Оба по одному и тому же подряду забежали к нужному человеку перед торгами по секрету переговорить, встретились и смотрят зверем друг на друга. Порядок известный! Вот Петипа даст Сазонову отступного, и помирятся.

Разговор делается шумным. Публика шикает.

– Нет, я вижу, мне лучше в буфет идти да опрокинуть рюмку померанцевой, а то вы меня замучаете своим приставанием! – говорит отец семейства, поднимаясь с места. – Пойдем, Митрофан, попотчую. На игру-то еще насмотреться успеем, – прибавляет он, обращаясь к зятю, и уводит его из ложи в коридор.

В крещеньев день

По Дворцовой набережной, против Иордани, построенной на льду Невы, двигается целая вереница экипажей. Это обычное крещенское катанье, выставка дорогих бобров, черно-бурых лисьих воротников, накинутых поверх бархата. Гордо поматывая головами и фыркая, выступают заводские кони. Публика наполовину купеческая. Только кой-где промелькнет коляска, поставленная на полозья, с ливрейным гайдуком на козлах. Много и пешеходов. Купеческая холостая молодежь выстраивается в ряд на широком тротуаре и смотрит на катающихся. Вон ильковая шинель только успевает снимать шапку, раскланиваясь.

– Однако, Микешенька, у тебя и знакомых же! – замечает ему пальто с седым бобром.

– До Москвы не перевешаешь. Мы как-то раз с папашенькой считали, что ежели мне свадьбу играть по-настоящему и всех знакомых созвать – то особый балаган на Марсовом поле строить надо для гостей, а то и помещения подходящего не найдешь.

– Это кто такая на паре вороных?

– Вдова подрядчика Разухабина. На вид кусок аппетитный.

– Вдовушка – всегда божий дар. А много ли клюнуть можно?

– Годика два тому назад закуска была бы важная, а теперь досыта не пообедаешь. Велико нашествие иноплеменных на нее было. Как только выскочила она из ежовых рукавиц после смерти мужа, так и начала чертить во всю цивилизацию. Ну, а тут один артист наскочит – возьмет контрибуцию, другой, третий. Художеств-то много было, ну, и расклевали истинник-то. Дома остались, да ведь дома в Кредитном в мытье.

– Ой! Значит, бабенка – забалуй?

– Чего уж больше, коли один дьякон из-за нее расстригся. Теперь кассу ссуд открыл.

– Вдовый дьякон-то?

– Само собой, вдовый. Думал законным браком капиталы ее к рукам прибрать и только расстригся – на нее акробат из цирка налетел и стал брать контрибуцию. Этот целиком мыловаренный завод проглотил и уж в прошлом году на какой-то Берте Карловне женился. За акробатом телеграфист пришел – урвал кусок и теперь зайцем на бирже бегает. За телеграфистом – фотограф. Этот уж место купил и дом пятиэтажный строит. Были двое певчих: один тенор, другой бас.

– Рассудок у нее в умалении, что ли?

– Просто умственности никакой не существует, да и поучить некому. Сама-то она хорошего трактирного рода. У отца семь трактиров было, но она в юношевском отрочестве осталась сиротой, и при опекуне замуж выпихнули за старика. После смерти мужа деверь пробовал ушить, помял даже раза два шиньон ейный, да нешто она деверя послушает?

У катающихся другой разговор.

– Вон Иван Сидорыч с супругой нам навстречу едут, – говорит мужу жена.

– Притупи взгляд и будто не внимаешь, а я отвернусь, – отвечает муж.

– А что?

– Задумали мы на двадцать тысяч бланковыми подписями поменяться и дисконтировать в кредитке, а он мне отказал.

– Кучер-то какой у них толстый! Слону подобен, что в цирке представляют.

– Будешь толст, коли наполовину на вате настеган.

– Все-таки шик.

– Какой же тут шик? Сам толст, а рожа средственная. Нет, уж коли у тебя настоящая лошадиная охота, то ты натурального зверя на козла посади, а не наваченного.

– Сирота миллионная с теткой едет! – опять возглашает жена.

– А, Балабахина! Вот эту Плевну купеческому жениху взять приятно. Смотри, как шапки-то у юнцов заснимались!

– Пускай снимаются – все равно она за купца не пойдет. Сваха Ульяна ходила к ней с купеческими женихами, а она ей такие слова: «Лучше, – говорит, – я, душечка, какого-нибудь полковника осчастливлю, потому мне эта купеческая-то серость давно надоела». А у Ульяны были полированные купцы с заграницей и с французским языком.

– Разуму настоящего не имеет, оттого так и говорит. Тут ведь неоперившийся купец не сунется, а посватается ежели, так такой, который с фундаментом. Полковника только она осчастливит, а фундаментальный купец сам десять помирит и пятьдесят в гору.

У пешеходов опять свои разговоры. Двигается купеческий енот с брадой суздальского письма под руку с женой.

– Теперь уж святочные-то бесы перестали носиться в воздусях? – спрашивает жена.

– Со вчерашнего дня перестали – как водоосвящение сделалось, так и святочным бесам конец. Полуденный бес оставлен, но тот на скоморошество не наущает. Тот на обман, на блуд, на жестокосердие и зависть…

– Уж я вчера как все двери-то мелом крестила – страсть!

– Что ж хвастаешься, – ласково отвечает муж. – Хочешь, чтоб похвалил? Изволь: умница. Ты маски-то у ребятишек сожгла ли?

– Конечно, сожгла! Нешто можно эдакую погань после Крещеньева дня дома оставлять? У меня теперь каждый угол водой богоявленской окроплен.

– Похвальная, ты дом соблюдать умеешь. На Дарью задери хвост будешь именинница, так я тебе браслетку панцерную подарю, – утешает купчиху муж и останавливается около гранитной набережной. – Ну что ж, помотались около Иордани, да и будет. Пора домой ко щам. Чем сегодня мужа на второе блюдо чествуешь?

– Само собою, гусем. Я ваш-то вкус знаю и потрафляю.

– А за потрафление – медальон к браслетке прицеплю.

– Пойдемте, Калина Калиныч, домой. У меня ноги застыли и на манер как бы не в себе.

– А вот только на крепость посмотрим да полюбуемся. Слышала, как давеча отсюда со стен жарили?

– Еще бы не слышать. Я у нас на Лиговке форточку отворяла. Такая бомбардировка была из пушек, что боже упаси!

– Вон они вдали, махонькие-то, чернеются и на тебя смотрят. Это из них палили.

– Как на меня? Где, где?..

– Вон, на стене. Так тебе прямо на ноздрю и наведены.

– Ах! Что вы пужаете?

Купчиха вскрикнула и отшатнулась от гранита.

– Позвольте, сударыня! Нешто можно так толкаться! – замечает ей какой-то франт.

– Не хрустальный, не разобьешься! – дает ответ на его слова купец и, обратясь к жене, говорит: – Ну, поворачивай оглобли! И в самом деле, домой пора!