Текст книги "Медные лбы. Картинки с натуры"

На Варвару Великомученицу

Второго декабря дьячок Ветхозаветинский, сидя у себя дома за обедом, поел клюквенного киселя с молоком, положил на стол ложку, икнул и, глубоко вздохнув, сказал жене:

– Именинница, уж звать ли на Варвару Великомученицу гостей-то?

– А что? – спросила дьячиха.

– Да так. Дела плохи. Брачущихся в посту не полагается, да и насчет крестин что-то ноне неважно. Бывало, в Рождественском посту как крестили-то! А нынче…

– А нынче зато хоронили хорошо.

– То есть как же это хорошо? За две постные недели ни одного именитого прихожанина не преставилось. Кто умирал – голыши да младенцы. Младенцы умирали в достаточном количестве, да что толку от младенцев-то? Ведь панихид не служат. От голыша тоже не разживешься.

– Ну, врешь, были и богатые отроки с отроковицами. А купец Колодин?

– Купец Колодин из чужого прихода.

– Так что же из этого? Однако же ты на вынос и отпевание ходил и щедро получил.

– Ну, купец Колодин. Все-таки, один да и обчелся. Правда, умерла еще Перекоркина старуха. Вот и все. А остальные – ой-ой-ой! Пожалуй, хоть бы и не умирали. Так вот я и думаю: не отжилить ли на Варвару-то?

– А для чего же я себе платье-то к именинам шила из розовых венчальных подножек?

– Платье обновишь и об Рождестве. Вон дьякон Наум Грехопаденский и почище нас, да заел же вчера пророка Наума.

– То другое дело. Его именины приходились в субботу. И день банный, и всенощная.

– Мог бы перенести празднование своего тезоименитства на воскресенье, однако он этого не сделал. Злато, Ливан и смирну поутру от нас получил, а все-таки в гости не пригласил. А именинный пирог я ему послал в целковый.

– Для этого-то вот и нужно гостей звать, чтоб приношениями ответили.

– Да стоит ли? Ведь прокормим больше. Приношение человека принесет на полтину, а сам съест на рубль.

– Не беспокойся, я угощение в стукалку отыграю. Мне нынче везет, как на почтовых.

– Оно и заметно. Уж не с курьерским ли тебе везло на Егория Победоносца, когда ты четыре с полтиной проиграла?

– На Егория действительно проиграла, а на Екатерину выиграла семь рублей, на Андрея тоже два с четвертью, да и на Иакова Персианина не без барыша.

– Все это так-то так, да чем угощать в посту? К рыбе приступу нет.

– Запечем окорок ветчины – вот и все.

– А свояк отец Никита? Задаст он тебе окорок? Ведь он скоромного не вкушает.

– Отцу Никите леща зажарим.

– Да ведь он давится лещом-то. И то уж в прошлом году из-за этого леща целая история вышла. Как вы тогда со своей сестрой-то поругались!

– Мы не из-за леща, а по поводу скуфьи. Ты забыл. Вышел спор: когда он скуфью получил? Ну, да что же?

Я ему и окуней зажарю на подсолнышном масле вместо леща.

– Это на жаркое, а надо и на холодное. Нынче он уж не в скуфье, а в камилавке, так еще больше важности на себя напустил.

– А на холодное – тешки с хреном.

– Тешка, окуни, окорок ветчины! Еще чего не прикажете ли? Я об экономии хлопочу, а она так и выворачивает изобилие плодов земных! Притворись-ка лучше в Варварин-то день болящей. Злато, диван и смирну поутру от поздравляющих примем, а к нам уж милости просим на святках, мол. Да и лучше. Отславим Христа в первые дни Рождества, а там и гостей сзывать. Тогда, собрав даяния-то с прихожан, по крайней мере, при деньгах будем.

– Ну вот! Что ж это за ангел, коли болящей притворяться! – воскликнула дьячиха. – Пожалуй, еще и настоящую беду себе накличешь!

– Ну, подвяжи скулу. Будто зубы болят.

– Да уж вертись не вертись, а сестра все равно меня навестить придет, а с ней и отец Никита.

– Тогда можем на едином соленьи при закуске отъехать, без горячих яств. Все-таки без зова гости.

– Постой, я думаю как-нибудь поэкономнее угощение устроить.

– Ну?

– Позови ко мне на именины мясника Огурцова да и скажи ему: «Потешил бы, мол, вас певчими, да насчет угощенья стесняюсь». Певчих он смерть любит и сейчас тебе в подарок окорок ветчины пришлет. «Такая, мол, у меня знакомая октава есть, что уму помраченье».

– А что, ведь и в самом деле! Он на этот счет человек деликатный. Посулю ему еще дьякона впридачу. Ну, а рыбное-то для отца Никиты?

– Да неужто у тебя ни одного рыбака знакомого нет?

– Есть, да насчет пения-то не особенные охотники. Мясник действительно: ему только скажи, что певчие будут «На реках Вавилонских» петь, так он сейчас прибежит и угощенье пришлет.

– А рыбака на другую удочку лови. Подумай-ка…

Дьячок задумался и сказал:

– Имеется у меня один знакомый рыбак, который до петухов охотник и до петушиных боев, но ведь у меня ни одного петуха нет, так чем его привлечешь?

– А ты петуха-то купи, нахвастай ему, что, мол, голландский, самый необыкновенный, да и пообещай ему подарить его. Петух-то стоит шесть гривен, а рыбак-то тебе за него рыбы рублей на пять пришлет. Да и дарить не надо. А прямо так и скажи, что хочешь сменяться: на десятифунтового судака да на осетровую тешку. Понял?

– А ведь ты у меня, ей-ей, умница! – воскликнул дьячок. – Десятифунтовым-то судаком мы действительно и отцу Никите нос утрем! Чем он своих-то гостей угощает? Чуть не акридами и диким медом! Прошлый раз, вон, корюху жареную подал, да и в закуске-то была пища святого Антония.

– Ну, то-то. А ты уж и растерялся! Пускай-ка он теперь камилавкой хвастается! Он, вон, в камилавке и с набедренником да на корюхе отъезжает, а у нас тешка да судак жареный.

– Знаешь что, Варвара? Наложу я на рыбака за петуха и фунт икры кстати.

– Конечно, наложи. Что его жалеть-то! Да и семги хвостик пусть отпустит.

– Ну и ладно. Значит, дело порешено! А теперь я, похлебавши, ко сну удалюсь, – закончил дьячок и встал из-за стола.

«Фоли-Бержер»

Открытие нового егаревского кафешантана «Фоли-Бержер». Все так называемые «ключники», не пропускающие ни одного открытия чего бы то ни было, в полном сборе. Тут и юный «саврас без узды» с вечно посоловелыми глазами, тут и породистый «ташкенец», прожигающий жизнь не хуже савраса, тут и современный старик «Репетилов» на расхлябанных ногах, только что сейчас приехавший и уже вновь сбирающийся куда-то ехать; в полном сборе фельетонная клика и вся налицо беспечальная французская колония поношенных «полудевиц». Явились и отставные полудевицы, превратившиеся уже в «тетенек» и занявшиеся содержанием шамбр-гарни. Не обидели своим отсутствием новый кафешантан Егарева и ростовщики, шулера, содержатели игорных домов и иные пиявки. Все знакомы друг с другом и раскланиваются. Много и остальной гулящей публики, жаждущей новенького, как манны небесной.

Публика сидит в местах, бродит по галереям, с которых еще лучше видно и слышно, чем из местов. Мелькают военные фуражки. Пока все еще трезво и чинно. На сцене распевают французские шансонетки.

На галерее остановились два юнца в дорогих меховых шапках, смотрят на сцену и подбоченились.

– А ничего, веселенький капернаумчик завинтил нам купец Егарев, – говорит бобровая шапка.

– Чудесный, дай бог ему здоровья, – отвечает соболья шапка. – Печется тоже об нас.

– А только уж и пьяной пропаганды этой самой что здесь будет – страсть!

– Без мордомочения какое же веселье! А все-таки чудесно. Главное, что чудесно, так это вот галдарея. Сиди за столиком, вкушай, сколько в тебя влезет, и всякую прокламацию на сцене видишь.

– Хорошо-то хорошо, только опасно.

– Чем же опасно?

– Искушение велико. А вдруг при хмельном зрелище такая тебе мысль в чердак: «Сем-ка я бутылкой на сцену шкваркну!» География и выйдет. Сейчас тебя под уздцы и поведут протокол составлять. А потом порядок известный: мировой, штраф, десять помирил и пятьдесят в гору, а то так и казенный хлеб.

– Нет, я говорю в случае воздержания желудка.

– А нешто оно у нас бывает? Да и не модель. Не пополощешь себя – дифтерит хватит.

Шуршит шелковое платье. К юнцу подходит сильно раскрашенная полудевица и ударяет его рукой по плечу.

– Tiens! Bon soir![4]4
  Ну, добрый вечер! (фр.)


[Закрыть] – говорит она.

– Брысь! Ну тя в болото! – скашивает на нее глаза юнец.

– Comment? Qu’est ce que c’а veut dire?[5]5
  Как? Что это значит? (фр.)


[Закрыть] – недоумевает полудевица.

– Проходи, говорю. Нечего тут проедаться.

– Зачево?

– А затово, что я трезвый. Вот ужо выпью, так милости просим. А теперь шпацирензи дальше, без вас веселей.

– Cosaque![6]6
  Казак! (фр.)


[Закрыть]

– Ну, уж это наше дело, кто мы. А теперь с Богом! Сами семерых сбирать послали. Иди, иди. Нечего тут торчать. Вон дяденька Анисим Федорыч в единственном числе в ложе сидит. К нему приставай. Он уж совсем готов. Там примут всяких сирот.

Полудевица пожала плечами и отошла.

– Где дяденька Анисим Федорович? – спросила соболья шапка.

– А вон он, в ложе, яко древо стоеросовое, буркулы вылупил. Он с обеда приехал. Магарычи подрядчицкие запивали.

– Вижу, вижу. Только он, кажись, в настоящем виде.

– Да пьяный вид для него настоящий и есть. Какого же ты еще захотел!

Дядя между тем увидал племянника и манит его к себе. Тот отрицательно машет головой.

– Видишь, зрение еще есть, а ты говоришь «готов», – замечает соболья шапка.

– А-ля судак провансаль он никогда не бывает. Он уж семь годов тому назад намок и после тринадцатой рюмки может сколько угодно… А что насчет зрения, то в пьяном виде прозрачность глаз у него еще лучше. А ежели бутылку показать или хмельной балет рукой сделать, то глаз его словно микроскоп. Смотри.

Бобровая шапка щелкнула себя по галстуку и подмигнула. Дяденька Анисим Федорович встрепенулся в ложе и начал выходить.

– Видишь? Сейчас по телеграфу к нам прилетит. Я вот коли уж ежели выпучу глаза от бутылочного чувства, то у меня туман и огненные стрелы, а у него как у рака: как глаза выпустит наружу, так и пронзительность зрения является.

Дядя стоял уже около племянника и протягивал руку.

– Вашему купоросу наш сандал! – сказал он, приветствуя его. – Садил ли редьку-то?

– Затем и зову, чтоб садить. Здесь, слава богу, два стеклянных огорода есть. В каком хочешь.

– А я уж посадил да и полил.

– Ну, и еще раз польешь. В мокроте-то она лучше растет. Перо у ней делается зеленей.

– Води. Где здесь огород-то? В верхнем колодце я уж черпал поливку.

– А теперь для разнообразия в нижнем зачерпнем. Ну-ка, я паровозом вперед, а вы, багажные вагоны, за мной. Верти колесы-то, что стал!

– Вася, мальчик-забалуй, на пару слов. Уговор лучше денег.

Дяденька Анисим Федорыч схватил юнца за рукав и подтащил к себе.

– Ну?

– Только тетке ни гугу, что я здесь… Понял? А то она мне дома рыбьи слова, а я ей в ответ бомбардировку. Так зачем же? Лучше мирный конгресс промеж себя.

– Ага, боишься? А еще хвастался, что ты дома Наполеон!

– Еще хуже. Я иногда татарское разорение изображаю, только уж публикации-то эти самые надоели. Ведь она сейчас к тестю выть побежит. А тот каменными банями хотел нас благословить за согласие, так прямой расчет.

Юнец подбоченился.

– Пьян, пьян, – сказал он, кивнул на дядю, – а выгоду соблюдает. Впрочем, и то сказать: человек торговый.

– Чудак-человек, да просто сегодня неловко. Поехал я, видишь ты, на обед чрево тешить, а оттуда ко всенощному бдению преподобному Савве Освященному помолиться. А сам здесь. Тесть у меня грехопадения не любит. Так молчок?

– Откупайся, чтоб я молчал.

– Чем хочешь? Ходит полдюжины ледеру?

– Ты прежде коньяковым спиритизмом нас попотчуй.

– Знать ничего не хочу! За услугу ледеру и ничего больше.

– Ну пожалуй. От навалу, говорят, люди разживаются! Поезд номер первый, трогай!

Компания двинулась к буфету.

Акула

В ложе второго яруса егаревского «Фоли-Бержера» сидит толстая дама в черном шелковом платье. На шее массивная часовая цепь с бриллиантовой задвижкой; мясистые пальцы унизаны кольцами, а на кистях рук браслеты. Рядом с дамой молоденькая и свеженькая девушка – полненькая блондинка, с хорошеньким личиком и большими серо-голубыми глазами. Сзади женщин виднеется довольно потертый пиджак в пестром галстуке, с опухшим лицом и косматыми волосами. Девушка декольтирована чересчур открытым вырезом в лифе роскошного, но совсем не девичьего платья и как-то странно озирается по сторонам.

– Ну, чего ты боялась ехать? – говорит девушке дама. – Уж я в худое место не повезу. Видишь, как хорошо! Да и публика-то – аристократ на аристократе. Ты думала, что это что-нибудь на манер Марцинкевича? Нет, брат, подымай выше!

– Как я могла что-нибудь думать, коли я даже не знаю, что такое и Марцинкевич, – отвечает девушка.

– Ну, так Зимний сад какой-нибудь.

– И в Зимнем саду никогда не была.

– Не была, так от других слышала. А что не была, так это даже хорошо. Через это ты ценнее. Да чего ты идолом-то сидишь? Гляди повеселее. Подражай вон под французинок. Видишь, как они орлами смотрят, а ты словно мокрая курица. Смотри, как вон на тебя во все зрительные трубки уставились.

– Это-то, Ульяна Ивановна, меня и конфузит.

– А ты, милая, конфуз-то бы дома оставила. Чего тут?.. Здесь ты можешь большое счастье себе найти. Вон старичков-то сколько! А старички – прочный народ.

Девушка вздрогнула.

– Когда вы это говорите, мне даже страшно делается, – сказала она.

– Страшного тут ничего нет. Когда же-нибудь надо девушке свой предел перейти. Вот ежели бы ты замуж сбиралась и у тебя жених был бы – ну, другое дело. А тебя кто замуж возьмет? Разве мастеровой бедный да пьющий, так за мастерового ты не пойдешь. Я тебе, Танечка, добра желаю. Коли бы не желала – не нарядила бы так. Ведь платье-то на тебе триста рублей стоит.

– Да ведь я не просила.

– Мало ли, что не просила. Без хорошего платья и счастья не получишь. Тоже вот и шубка. Да я и не жалею. Отдашь за все, когда свое счастье получишь.

– Бог знает, что такое вы говорите! – конфузливо отвечала девушка и прибавила: – Можно мне из ложи выйти и по галерее пройтись? Все одно и одно, так устала смотреть.

– Пройдись. Только приходи скорей обратно, а то кто из хороших людей там увидит? – отвечала дама. – Евгеша, походи с ней по галдарее, – обратилась она к пиджаку.

Девушка и пиджак вышли из ложи, а на их место тотчас же вошел коренастый бородач с проседью в волосах и выпялившимся животом.

– Великая грешница, здравствуй! – сказал он, садясь и не протягивая ей руки.

– Здравствуй, великий грешник! – ответила дама. – Ребятишки твои здоровы ли, внуки?

– Что ты мне ребятами да внуками в глаза-то всякий раз тычешь! Какое тебе до них дело! Слышишь, кто это у тебя? – кивнул он на прогуливающуюся мимо ложи девушку. – Новенькая?

– Ага! Разгорелись глаза-то у старого черта. Заметил. Конечно, новенькая. Я подержанных не вожу. Ну что, какова? Рассупе-деликатес!

– Вовсе даже и не очень, а так, свежесть… Что бутониста, то это верно.

– Ну, уж это ты врешь. Такую красоту из трехсот штук не выберешь. Ты посмотри, походка-то какая! А глаза-то видал? Что твои яблоки навыкате!

– А ты не очень расхваливай, а говори толком: где подцепила?

– Приезжая из провинции. Да не то, чтобы откуда-нибудь из темного леса, а при всем своем образовании и по-французски говорит…

– Может быть, два слова: «тре бье» да и «санжулье»?

– Нет, так и садит французским языком. Словно каленые орехи на тарелку сыплет. И по паспорту барышня. В институте курзу-то покончила.

– Не в белошвейном ли?

– Да ты погляди ее на ходу-то. Нешто с такой складкой из белошвейного института бывают? А уж как на фортепьянах играет, так умрешь.

– Одним перстом «Чижика», что ли?

– «Чижика»! Возьмет какую-нибудь увертюру да от начала до конца и отмахает без запинки. И что это у тебя, Иван Иваныч, за манера товар расхаивать!

– Да ведь поверить тебе во всем, так ты тоже турусы-то на колесах наскажешь! Ты вон в прошлом году Крамольникову одесскую жидовку за французинку выдала!

– Врешь, врешь. Он сам ради хвастовства в французинку ее переименовал, а я на чести действовала. Да и чем я от него пользовалась-то? Нешто от французинки так пользуются, ежели она бутон? Выдал вексель да и посейчас каждые три месяца переписывает. А деньгами-то мне от него пустяки перепало. Ну, да что тут толковать! Нравится тебе мой новый сюжет?

– Ничего. Субтильности немножко мало.

– Полнота-то лучше. А уж какое имечко-то: Танечка!

– Да, может быть, она Домна, а ты нарочно ее Танечкой назвала?

– Паспорт покажу. Ты посмотри, застенчивости-то в ней сколько! Всего робеет.

– Это мы любим. Ну, что же, барину какому-нибудь ее прочишь?

– Нам что барин, что купец – все равно. Заплотит мне за нее да сговорится с ней – ну и владей Фадей нашей Маланьей.

– Купец-то лучше. Купец икряней и с ним слободнее разговаривать.

– Ну, какой купец. Вот ежели вроде тебя, например, так такой и из меня-то все кишки вымотает. А вот она мне уже больше тысячи рублей должна.

– А пятьсот рублей вместо тысячи-то не возьмешь?

– Ну вот и начал.

– Отчего же не поторговаться? Мне-то и спустить цену можно. Сколько я у тебя в разное время денег-то прокутил. Да тебе и пятьсот рублей – барыша барка. Ведь у тебя каждый гривенник ейного долга в полтину обращался.

– Чудак-человек, наше дело такое. Без процентов как же? Без процентов невозможно. Только, по совести говоря, никогда я ей тебя не посоветую. Девушку жалко. Человек ты во хмелю буйный да и непрочный. Мне ей старичка хочется отрекомендовать, да чтоб на ейное имя тысчонку-другую в обеспечение положил. Я к хорошим девушкам всегда чувства чувствую, за то меня потом и ценят. Вон Леночка. Я ее в ход пустила. Так как благодарна. Какие у ней благодетели-то все были. Купец с Калашниковой пристани богатый, граф, полковник… И посейчас она меня нет-нет да подарочком и отдарит.

– А почем ты знаешь, может быть, и я твой новый товар обеспечу? – сказал бородач и улыбнулся.

– Что-то трудно верится. Ну, и обеспечишь, насулишь горы золотые, а потом и бросишь месяца через три. Сколько у тебя ихней сестры перебывало! С одной Бертой только и ужился ты около года, да и то потому, что она немка хитрая и в руках тебя держала. Нет, ты отчаливай. У меня есть для нее хороший человек!

– Уж и отчаливай. Чем же мы хуже других? А ты вот что: ты торги назначь. Который повыгоднее, за тем пусть и останется.

– Нет, этого нельзя. Она девушка деликатная. Пускай кого сама выберет…

– Деликатная! Это что с ней за пристяжка ходит? Деликатная, а уж туда же: кавалеров заводить начала.

– Не бойся. Этот кавалер не опасен. Это наш музыкант.

– Ну, зови ее сюда да знакомь со мной. Или постой, погоди. Я прежде за бомбоньеркой сбегаю.

– За бомбоньеркой музыканта пошлешь. Танечка, Танечка! – поманила дама девушку. – Вот, рекомендую тебе именитого коммерсанта Ивана Ивановича Завсегдаева.

– Очень приятно, – отвечала девушка, вспыхнув, хотела улыбнуться, но только как-то искривила рот и из прекрасных глаз выронила две крупных слезы.

Французские слова

«Фоли-Бepжep». На галереях, за столиками пьяно. Где виднеется батарея пива, где – шампанского.

– Прохор Савиныч, а за обучение цивилизации мерси! – восклицает купец в куньей шапке, протягивая через стол руку другому купцу. – В гроб лягу, а не забуду. Ты меня в первый раз сюда привез и дорогу показал. Прежде, бывало, после запора лавки где мы запутывались? В Апраксином переулке, в черном трактире. А теперь я здешнее европейское место облюбовал. Деньги-то все те же пропиваем, а какое сравнение! Там я сиволдай неотесанный, а здесь я себя содержу на манер аристократа. Ей-богу. Что смеешься-то? Я уж французские слова от здешнего пения выучился. Слышишь французских мамзелей, ну и сам насобачиваешься.

– А ну-ка, заговори! – захохотала сидевшая за столиком компания.

– Что «заговори»! Теперь, конечно, одни хмельные слова знаю, а вот подучусь хорошенько, так даже в Париж товар закупать поеду. Что нам, здешним комиссионерам, лишнее переплачивать-то? Там из первых рук.

– А ты гавернантку себе из здешних французских мамзелей возьми, так дело-то скорей пойдет. Живо по-французски научит. А ей нешто много надо? Квартирку тысячи в полторы, коляску от Махры или от Сорочихи да рублей триста в месяц на тряпки.

– Вы, ребята, все шутки шутите, а я всерьез. Конечно, я уж и теперь как бы на аристократической ноге. Тут как-то перед праздниками пришли ко мне в лавку две барыни ситцу своему кухарью на платья в подарок покупать и заговорили по-французски, а я слушал-слушал и сейчас им в ту же жилу: «Бювон, шантон!»

– Ну и, поди, они тебя сейчас облаяли?

– Зачем же облаять, коли они аристократки. К тому же я самым учтивым манером и тверезый был. Напротив того, они сейчас это засмеялись и спрашивают: «Где это вы таким словам научились?» Само собой, им дико показалось, потому простой русский купец и как аристократ по-французски чешет. А я им в ответ: «В „Фоли-Бержерке“, – говорю, – свое образование получил». Теперь я и мальчишек своих в лавке не иначе кличу, как по-французски. Прежде, бывало: «Эй, Васютка!» А теперь: «Гарсон». А ежели за чаем в трактир с медным чайником посылать, то у меня для мальчишек такие слова: «Гарсон! Пиф-паф, тру-ля-ля!» И уж они понимают. Да что мальчишки! Саечник у нас в рынке и тот откликается, ежели я ему крикну: «Полисон!» Сам талант получил и в землю его не зарываю, а другим передаю. Вот почему я здешнее место облюбовал, а не потому, чтобы меня пьянство тянуло.

– Да ты пей! Что бобы-то разводишь!

– Вян руж-то? Выпью. Красное вино что! Красное вино – квас. Главное мне по душе – что здесь благородно и свободно. Сидишь в шапке на голове, захотел жилетку расстегнуть – взял расстегнул. Мамзель Жозефин! Здорова ли сердцем? Коман ву портеву? Вот санте? – кричит купец проходящей мимо француженке.

– Merci, mon biche! Très bien! Et les amours aussi!..[7]7
  Спасибо, ласточка моя! Прекрасно! И в любви тоже!.. (фр.)


[Закрыть] – отвечает та, откидывая ногой трен платья и протягивая купцу руку.

– С пальцем девять, с огурцом пятнадцать – во как мы вас ценим! Вот через нее-то я, господа, и образованным человеком стал, – рекомендует он ее компании.

– Вот которая учительша-то! – рассматривают француженку купцы. – Ну, так попотчуй ее лафитцем с апельсинчиком.

– Non, non, non, messieurs![8]8
  Спасибо, ласточка моя! Прекрасно! И в любви тоже!.. (фр.)


[Закрыть] – отрицательно машет головой француженка, поняв, в чем дело. – Merci bien. Tiens! Achète moi mieux un bouquet![9]9
  Спасибо. Вот что! Лучше купи мне букет! (фр.)


[Закрыть]

– Букет, мамзель, больно жирно будет. Ты летом насчет букета-то толкнись – тогда я и куплю, – отвиливает купец, все еще держа руку француженки и раскачивая ее.

– Батюшки! Да он и в самом деле все французские слова понимает! – воскликнула компания. – Мы вот сидим и ни в зуб, а он сейчас понял, что она букет купить просит.

– Еще бы, коли я кажинный вечер на здешнем месте, словно как на службе. Вася, смотри, ручка-то у ней какая махонькая! И перчаточка как прилажена! – толкает он в бок товарища. – Нешто у моей жены такая? У той слоновая лапа.

– Achète moi un bouquet![10]10
  Купи мне букет! (фр.)


[Закрыть] – улыбается француженка.

– Да полно тебе сквалыжничать! Видишь, она просит. Купи ей букет, – говорит товарищ. – За науку стоит.

– Разве уж только за науку! – соглашается купец. – А ты думаешь, наука-то мне дешево стоит? Одного угла уж, может статься, в лавке нет из-за науки-то. Вся надежда, что ежели сам в Париж за товаром поеду, так потом убытки наверстаю. Ну, алон кураж буке покупать! – подает он француженке руку, ведет ее и через несколько времени возвращается. – Ребята, там на сцене Илька Огай поет, – говорит он. – Нельзя, надо ее послушать.

– А что это за Илька Огай такая? Тоже француженка? – спрашивает один из компании.

– А вот, коли не слыхал, то пойдем. Штучка тонкая, хоть и не француженка. Венгерская певица из огайской нации, а песни поет все малороссийские, только на огайском языке. Летось она в «Баварии» пела, но там в черном теле была, а здесь так даже француженок залягала. Генералы даже ездят, чтоб ее послушать. Такой теперь форс задает, словно как бы тальянская Пати. Аристократы к ней: «Мамзель Илька, мамзель Илька!» А она их: «Брысь!», да и делу конец.

– Отчего же она по зверью называется? Ведь илька – зверь. Из его шкуры шубы носят.

– Ну, так что ж из этого? И из медвежьей шкуры шубы носят, однако же у нас есть фамилия Медведев. А уж как малороссийские песни на огайском языке докладывает!

– Ну, что ты врешь! – остановил купца Прохор Савиныч. – Какие такие она малороссийские песни на огайском языке… Такого и языка нет.

– Как же нет, коли она огайка, и отец с матерью у ней огайцы были.

– Ничего не значит. У тиролек тоже отцы с матерями тирольцы, однако же они по-немецки поют, потому тирольского языка нет. Об этом спор был, и я даже пару холодного проспорил, потому прежде сам думал, что тирольский язык есть. А поет она венгерские песни и на венгерском языке.

– А я тебе говорю, что на огайском. Может, тирольского нет, а огайский есть. И даже так, что иные слова совсем на русские похожи. Вон она поет. Ототкни уши-то и слушай: «Милый, милый, на чердак! Милый, милый, на чердак!»

– А почем ты знаешь, может, у них чердак не чердак обозначает, а выпивку или енотовую шубу, что ли? Вон у турка также наоборот. По-нашему «раки» – раки, а по-ихнему «раки» – водка, у нас «табак» – табак, а по-ихнему «табак» – тарелка.

– Так ведь то турки, неверные мухоедане, дерево ты стоеросовое!

– Господа, чем спорить, лучше пойдемте Ильку слушать, – говорит кто-то. – Ну, пусть она ни на огайском, ни на венгерском, а на ильковом языке поет. Ведь нам разницы не составляет.

– Что дело, то дело! Ходим, ребята.

И компания направилась к сцене.