Читать книгу "Медные лбы. Картинки с натуры"

Бракованный рекрут

Ловко остановил ямщик свою взмыленную тройку около подъезда ресторана «Бавария» и крикнул:

– Пожалуйте! Готово! Тешьтесь в свое удовольствие, господа купцы, да и нас хмельными милостями не забудьте.

– В убытке не будешь. Бракованный некрут даже обольет тебя баварским пойлом, – отвечал рыжебородый купец в лисьей шубе, вылезая из саней и высаживая закутанную даму. – Вот и в вашу нацию, госпожа баварская мамзель, приехали, – отнесся он к ней.

– О, Gott![19]19
  О, боже! (нем.)


[Закрыть] Что ви говорить! Я не ans Baiern[20]20
  Я не из Баварии (нем.).


[Закрыть], а с Насау, – отвечала дама.

– Может быть, и из Носова, а все-таки баварской нации. Я сам из Мышкина, однако же ярославцем считаюсь.

– Нет, я не Бавария, – стоит на своем дама, выпрыгивая из саней.

– Толкуй слепой с подлекарем! Племяш мне прямо сказывал, что ты семнадцать верст от пивного города родилась. «Вся, – говорит, – моя сибирь, дяденька, в том, что я на баварском диалекте с Шарлоттой объясняться не могу. Я ей любовные слова, а она такое головное воображение, что я ругаюсь. Ну, и насчет ейных баварских слов у меня тоже сомнение». Учиться ведь хотел. В Академию наук за баварским учителем ходил. Вон он, живой, лежит, так не отопрется, – указал купец на енотовую шубу, лежавшую в санях. – Сеня! Племяш! Забракованный некрут! Приехали, вставай! – потрясал он шубу, но та не подавала голоса.

– А вы ему уши потрите, ваше степенство! Живым манером очухается, – посоветовал ямщик. – Полицейское лекарство чудесно действует.

– А вдруг в нюхало съездит? Каково это дяденьке-то от племянника стерпеть! Нет, уж пускай евонная мамзель с ним орудует. Мадам Бавария, шпилензи вашего воздахтора под микитки. «Бите, мол, шнапс тринкен». Ну, хорошенько его!

Купец толкнул даму к саням.

– Я не понимайт, – отвечала та.

– Как не понимаешь, коли я по-немецки… Ну вот и значит баварка, а не немка. А по-баварски я не умею. Шпилензи ему в волосяное правление перстами и такие слова: «Ком, мейн либер, бир тринкен», – показал с помощью пантомим купец. – Как белье полощут прачки, так и вы действуйте.

– Сеничке! Земен Земенич! Mein liebster Soldat![21]21
  Дорогой мой солдат! (нем.)


[Закрыть] – тряхнула его немка и, обратясь к купцу, сказала: – Betrun ken wie die Kannone![22]22
  Так пьян, что из пушки не разбудишь! (нем.)


[Закрыть] Спит и совсем пьяни…

– Да вы ступайте, господин купец, а он здесь в санях проветрится. Уж я его укараулю, будьте покойны, – сказал ямщик.

– Как в санях оставить, коли он приехал сюда свое солдатское освобождение праздновать! Окромя того, при мне его собственная мамзель. Хоть и на беззаконном фундаменте, а все-таки его ребро, а не мое. Нет, его надо на ноги поставить. Берись, ямщик, за ноги, а я за голову… Вот так… заноси ноги-то вперед.

– Эка кладь грузная! – вздохнул ямщик, ставя шубу на ноги.

– Восьмипудовой. За толщину и в солдаты забраковали, а жребий вынул как раз под красную шапку. Теперича его ежели на салотопенный завод, то одного жиру три пуда. Ну, держи его под уздцы, а то упадет! Сеня, чувствуешь что-нибудь?

– Чувствую, – произнесла енотовая шуба.

– А коли чувствуешь, то шагай ножным инструментом.

– Не могу…

И шуба опять поникла головой.

– Волоки его по снегу. Небось, зашагает! Госпожа баварская мамзель, бери кнут из саней да подстегивай!

Купец и ямщик потащили шубу. Она действительно кой-как зашагала.

– Дяденька, Спиридон Захарыч, это ты? – послышались слова.

– Конечно, я. Встрепенись как следует, и пойдем. Твоя Шарлотта Карловна на свою баварскую родину тебя привезла.

– А меня забраковали или это я во сне? – зевнула шуба.

– Конечно, забраковали. Хмельные польки надо с радости танцовать, а ты дрыхнешь.

– Станцуем! Давай мадерную кадрель по стаканчику!

– Ты прежде на дыбах-то постой! Можешь ли? Ну-ка… Оставь его, ямщик, и я оставлю.

Шуба покачнулась и рухнулась навзничь.

– Забраковали… Вот так спасибо за это, – бормотала она, барахтаясь в снегу. – Дяденька, Спиридон Захарыч, кричи уру!

– Не выстоит. Эх, ежели бы скипидар был… – сказал купец.

– Скипидаром, сударь, хорошо, когда ежели до бесчувствия, а у них все-таки, какая ни на есть, словесность есть. Пусть их в снежке поваляются. Это иногда помогает.

– А мы вот лучше за пазуху ему снегу наложим, – порешил купец. – Госпожа баварская мамзель, сыпь ему снег на загривок, а мы его за крылья подержим.

– Was sagt er?[23]23
  Что он сказал? (нем.)


[Закрыть] Я совсем не понимайт!

– Э, дура с печи! Ну, мы сами.

Купец насыпал шубе снегу за воротник. Шуба заревела и вскочила на ноги, ругаясь.

– Komm, liebster, Сенечка! Komm! Ich bin auch hier[24]24
  Пойдем, Сенечка, дорогой! Пойдем! И я тоже тут (нем.).


[Закрыть]. Я здесь.

– Полно миндальничать-то! Бери его за правое крыло, а я за левое. Ну, правой, левой! Левой, правой! Чего боишься маршировку-то показывать? Теперь уж ни в какое войско не возьмут.

– Совсем забраковали или это я во сне? – снова переспросила шуба.

– Совсем, совсем. Даже и на лазаретную фуру не годишься. Да неужто ты не помнишь? Ведь уж мы в «Палкином» праздновали твое счастье.

– Теперь помню. А молебен когда?

– Молебен завтра. Шагай, знай, шагай! Вот уж дело на лад пошло.

Поднялись по лестнице.

– В таком виде, сударь, невозможно, – загородил им дорогу у входа швейцар.

– Отчего и почему? – воскликнул купец.

– Хмельны они очень, упасть могут. Мы тоже безобразиев боимся.

– Как же он упадет, коли мы его под уздцы ведем? А что насчет безобразиев, то он с дамой. Вот она у него на пристяжке, так зачем же ему безобразие?

– Во фрунт! – крикнула на швейцара шуба. – Дяденька Спиридон, дай ему рубль целковый.

– На этом, сударь, очень благодарны, а только нельзя. У нас сказано, чтоб лица в нетрезвом виде…

– Да у него лицо и то трезвое, а только вот ноги маленько развинтились. Да и не пьян он, а просто мороз его подъел. Пооттает в тепле, так в лучшем виде будет. Ему теперь только рюмку померанцевой горечи, так он тебя перепьет.

– Чего, ежели невозможно, зачем просить.

– Ну порядки! – воскликнул купец. – Так для кого же вы заведение-то устроили? Для трезвых, что ли? Тогда нечего и хмельным городом Баварией свое место называть. Госпожа баварская мамзель, ты ведь тут в своем месте, заступись за своего сожителя-то.

– Я не аус Байерн, а аус Насау.

– Дался ей этот Носов! Заладила сорока Якова да и зовет им всякого. Ну, коли так, поворачивай оглобли. В татарские Палестины поедем. В Самарканде да в Ташкенте татарва – народ ласковый. Им чем хмельнее гость, тем лучше. Плюнь, Сеня, скажи этому месту «ферфлюхтер».

– Не могу…

Шубу повели обратно, но, сводя со ступенек подъезда, не удержали за крылья, и она полетела вниз, упав на снег, прямо к ногам ямщика.

– Ach Gott im Himmel![25]25
  Господи боже! (нем.)


[Закрыть] – воскликнула дама, всплеснув руками.

– Ничего, сударыня, посуда не хрупкая, не разобьется, – отвечал ямщик, подымая шубу.

– И там, и тут забраковали… Вот так уха! – слышалось из-под шубы.

– Неужто и в хмельное войско, сударь, не приняли?

– Не приняли. Вези теперь на Черную Речку в татарский эскадрон!

Крашеные арапы

Ночь. По Строганову мосту по направлению к Черной Речке двигаются лихачские сани с медвежьей полостью, на концах которой виднеются мельхиоровые львиные лапы. Упарившегося до мыла рысака лихач пустил шагом ради легкой передышки, а сам покуривает папироску. В санях баранья шубенка в мерлушковой скуфейке и с узлом в руках, из которого выглядывает испанская шляпа с галуном и пером. Шубенка достала из саней бутылку и, глотнув раза два из горла, передала лихачу.

– На-ка, пососи!

– Благодарим покорно. В дорогу это они вам изволили дать?

– Братцы-то? Да, в дорогу. У них уж такое положение. Как кому с загула командировка – сейчас бутылкой коньяку благословляют. Хоть сам пей, хоть людей спаивай. Хорошие купцы, ласковые. Кажинную ночь чертят, и чтоб к утру непременно до радужных чертей допиться. Это у них положение. После этого мы их и везем домой. Опять же, в ночной загул не меньше трех безобразиев сделать, а то они неспокойны. Сегодня вот уж два безобразия они сделали. За обедом в «Медведе» одному гостю рожу французской горчицей вымазали, а потом в «Фоли-Бержере» в ложе при всем народе завивались. Послали за паликмахтером, и тот им капуль щипцами накаливал. Что смеху-то было! Публика смотрит, а они как ни в чем не бывало только сидят в белых паликмахтерских накидках да свое любимое слово вдруг и крикнут: «Ку-ку!» Сегодня вот двумя первыми безобразиями недовольны. «Чудного, – говорят, – ничего нет, так надо на загладку что-нибудь почуднее начудить». Даве послали меня из «Бержера» за шпанскими костюмами, а самих себя велели на Черной Речке по ресторантам искать. Вот, везу узел. Костюмы для третьего безобразия, а какое такое оно будет, нам неизвестно.

– Вы у них на каком же положении? В артельщиках, что ли? – спросил лихач.

– Нет, в адъютантах. Их два брата, и они четырех адъютантов завсегда при себе на тройках для командировок возят. Меня за гармонию выбрали. Я на гармонии лих…

– Когда же они спят, коли кажинную ночь?

– Днем. Ведь у них торговли никакой. Они седьмой месяц папашенькину кончину заупокой поминают – в том их и занятие. У них папенька в Сибири почтовую гоньбу держали и постоялые дворы с кабаками, а теперь прияли кончину праведную и миллион денег им оставили, так их душу кажинный день поминают. У нас меньше пятисот рублей в вечер и пропою нет, а то они считают за конфуз.

– В адъютантах ты! – протянул лихач. – А какое же жалованье?

– Жалованья никакого, а что у хмельного урвешь, тем и жив. Пей, ешь сколько влезет. Ну, теперь пошел! Дожидаются они. Надо по ресторанам искать. Заезжай в первый, а там во второй.

Лихач стегнул вожжами рысака, и тот помчался. Приехали на двор ресторана.

– Ку-ку! – крикнула баранья шубенка.

– Ку-ку! – отвечал молодой троечник, выглядывая из-под полости троечных саней, где он прикорнул заснуть.

– Ну, значит, здесь. Это их сигнал. Сразу на след напали.

Баранья шубенка бросилась в подъезд ресторана.

– Махаловы братцы здесь существуют? – спросила шубенка татарина.

– Никак нет-с, – отвечал тот.

– Как никак нет-с, коли троечник сигнал подал, что здесь.

– Здесь-с, да не велели сказывать. Пили, пили, да и започивали в кабинете.

– Надо разбудить, потому я адъютант ихний из командировки.

Лакей осмотрел шубенку с ног до головы.

– Словно как будто бы у них адъютант-то другой был.

– Чудак! У них четыре адъютанта. Чиновник с красным носом, актер, дьячок и я. Сейчас мы докажем. Ку-ку! Ку-ку!

– Ку-ку! Ку-ку! – раздалось из кабинета.

– Вон они откликаются.

Дверь кабинета отворилась, и на пороге предстал один из братцев Махаловых. Лицо его было заспано и даже как-то перекошено от выпитого вина. Он был в одном жилете. Баранья шубенка вошла в кабинет, ярко освещенный канделябрами. На столе стояли остатки ужина и раскупоренные бутылки шампанского, наполовину недопитые. Другой брат лежал на диване и спал.

– Привез? – спросил проснувшийся Махалов.

– Привез-с, самые что ни на есть гиспанистые костюмы. Насилу достал.

– А шпаги?

– И две шпаги есть, только из ножен не вынимаются. Заклепаны. А других не было.

– Дурак, как же я буду команду делать?

– А вы жезл из подсвечника сделайте да им и командуйте.

– Молодец! За выдумку спасибо! Сломай подсвечник. Ну, а какое нам третье безобразие сегодня делать – придумал?

– Никак нет-с, Василий Васильич.

– Какой же ты после этого адъютант?

– Я адъютант для гармоний. Безобразие ведь чиновник обещался придумать. Он этим делом руководствует.

– Его здесь нет. Я его за непочтение на Каменноостровском проспекте из саней вон выпихнул. Дьячок вместо того, чтобы меня охранять, пьян как собака, а актера я в город на садок за стерлядью услал. Хотели мы с братцем стерлядки поесть и вдруг здесь в ресторантах ни одной аршинной стерляди не нашлось. Ну, а меньшей длины нам жрать не по чину.

Баранья шубенка почесала затылок и что-то соображала.

– И то уж будет хорошее безобразие, ежели вы с братцем в испанские костюмы оденетесь и по коридору верхом на лакеях будете ездить, – сказала шубенка. – Можно таким манером буфет приступом взять, в чужой кабинет по ошибке въехать и у гостей свечи потушить, а нет – и канделябры похитить.

– Так тебе здешние лакеи в чужой кабинет и поедут!

– Пришпорить можно. Какие же вы после этого рыцари в своем составе! Да вот что: одевайтесь скорей гишпанцами, а там придумаем. Цыган позвать можно и велеть им войско изображать.

– Цыган! Каждый день цыгане, да цыгане уж надоели. Господи, хоть бы арапы какие-нибудь певчие приехали!

– Так можно цыган заставить вымазаться арапами. Сейчас это им сажи из кухни и пусть мажутся. Вот вам и новая канифоль!

– Вавилка! Ты человек с мозгами! Люблю! – воскликнул Махалов. – Будь отныне старшим адъютантом. Зови цыган! Мишенька, одевайся шпанцем, костюмы привезли, и Вавилка самое новое безобразие придумал! – крикнул он брату.

Костюмы надеты. Явились цыгане.

– Ребята, по сту рублей за час мы вашему хору аккуратно платили за пение, – сказали братья цыганам. – Но цыгане нам надоели – хотим арапов слушать. Мажьтесь сажей все до единого. Только чтоб и женщины. Ежели согласны, сейчас по двести рублей за час получите. А нет – вон отсюда и чтобы духу вашего никогда не было около нас! Кажется, можете хорошим-то покупателям услужить.

Цыгане пошептались на своем гортанном наречии и согласились. Через полчаса, вымазанные сажей, они изображали арапов и пели «Вьюшки». Братья Махаловы, одетые испанцами и верхом на лакеях, разъезжали перед цыганским фронтом.

– Василий Васильич! Михайло Васильич! Довольны ли безобразием? – спрашивала их баранья шубенка.

– Довольны! И тебя не забудем! – отвечали они.

На ледовитом океане

Трещат крещенские морозы. Окреп снег и хрустит под ногами пешеходов, визжит под полозьями саней, звенит под колесами карет. Холодно, дух захватывает. Какой-то туман стоит в воздухе! Воротники шуб подняты кибитками. Извозчики-порожняки топчутся по тротуару и размахивают руками. Заиндевели бороды и усы. Лошади покрылись как бы пухом, на мордах сосульки. У всех красные лица. Трактиры битком набиты народом. При встречах только и разговоров, что о морозах.

В один из рыночных трактиров входит купец, освобождает усы и бороду от ледяных сосулек, сбрасывает с себя шубу и сразу подбегает к буфету.

– Какова погодка-то? – говорит он, потирая руки и делая гримасы лицом, стараясь поскорей согреть его. – Настоящий крещенский завинтил. Теперь ежели до Афанасьева дня холода продержутся – то урожай хлебам будет богатый.

– Да, дал Господь морозцу! Благодарение Создателю! – отвечает буфетчик.

– Это так, только уж рожу очень наизнанку корежит. Так и выворачивает.

– Рожа – куплет некупленый-с, но зато такие морозы – и хлебам, и торговле поправка. По сегодняшнему дню ведра на четыре водки больше продадим – это верно. Опять же, дровяному занятию хорошо. А в кабаках-то – боже мой! Иной от пищи оторвет да выпьет. Чем просить прикажете?

– Насыпь патриотической да сосудик-то посемейнее. Вы рады, черти, морозу. А вот по нашей торговле в эти дни хоть лавку запирай. Какая барыня в такие холода пойдет за покупками? Одеяние у ней уксусное… Спереди раздувает, сзади продувает. Разве уж которой на смерть что понадобится.

– Сшутили вы! Смертей-то в такие морозы больше – значит, и вам, суровщикам, хорошо.

– Все-таки смерть жди-поджидай, а живность сама набежит. А в холодной лавке-то каково стоять!

– А вы к нам сюда пожалуйте, здесь и отогреетесь. Пора уж вам отдыхать, перед праздниками торговали взасос. Зато время не посрамилось. Крещенье без мороза – все равно что куцый петух. Прикажете повторить?

– Разве уж для полировки души только… Ну, брызни. Ведь вот она, водка-то… Все в морозы мерзнет, даже железные мосты кочевряжатся, а она не мерзнет и не кочевряжится. Значит, ей дано такое особенное чувство… А жены наши ее проклинают. И все от неразумия умственности. Ну-с, с морозцем!

Купец пьет, сделав кислую рожу, закусывает бутербродом и садится.

– Эти морозы – что! Такие ли морозы в старину бывали, – заговаривает с ним сидящий невдалеке от буфета за столиком старик. – В холеру я помню – птица на лету мерзла; выплеснешь из ковша воды, а на снег у тебя падает ледяной штык. Водовоз везет в кадке воду с реки, а привезет на двор – лед.

– На Ледовитом океане, я думаю, теперь страшно? – задает вопрос буфетчик.

– Беда! Белый медведь воет, олень бодается. Поневоле самоедом сделаешься.

– Это где Летовитый-то океан? – спрашивает старик. – За кислыми водами, что ли? На кислых-то водах мне трафилось бывать.

– Нет, за Соловками. Кислые воды – это на Капказе, а Ледовитый океан от соловецких угодников сейчас в сторону.

– Перед Америкой, должно быть, супротив этой самой Бразилии, где эфиопы живут, – прибавляет буфетчик.

– Да, оттелева уж рукой подать, – соглашается купец. – От нас в сторону, а там прямая дорога. Иди напролом – в Америку прямо упрешься.

– А тут у нас как-то околоточный чаем баловался, и зашел разговор об Америке, так он сказывал, что в Америку сухим путем не попадешь, – высказал свое сомнение буфетчик.

– В такие морозы попадешь, – стоял на своем купец. – Сам учти: все замерзши и дорога гладкая. Вот в Малую Азию не попадешь, потому она особняком от Большой Азии стоит и морозов там не бывает, так что люди, почитай, нагишом ходят, а в Америку попадешь. Теперича на Ледовитом океане такие морозы, что вот подоил корову – тут тебе и сливочное мороженое готово, и вертеть не надо, а разве только сахаром присыпать.

– Дамскому обществу зато хорошо, – говорит буфетчик. – Они до мороженого-то охотницы.

– Да ведь там нешто есть дамы? Там шкуры, а не дамы. Привозили сюда как-то пару баб из Ледовитого океана, так они в лисий мех зашиты, а только лицо одно торчит наружу и все как бы ситцевое, в рисунок.

– От природы эти самые ситцевые портреты у них или штукатурка?

– Само собой, штукатура. По моде и рисунок делают. Нравится мужу собачка – она собачку на лице накрасит, нравится травка – травкой, а то так и вавилонцем пройдется.

– Скажите, какая нравственность заведена!

– Что город, то норов, что деревня, то обычай. Да по ихним холодам иначе и нельзя, ежели рожу не красить. Шкура слезет. А тут ежели какая модница спервоначалу грунтовкой пройдется, а сверху масляной краской, так ей и тепло.

– Поди, и дырья на лице конопатят? – допытывался буфетчик.

– Это ледовидки-то? Ну нет. Без дыр как же… Уши еще туда-сюда заклепать можно, ну, а без ноздри невозможно, сморкаться надо.

– На морозе-то бог с ним и со сморканьем! Какой интерес?

– Может, втулками и затыкают нос-то на манер как бы графин пробкой, а уж глаза открыты. Да ведь глаз никакой мороз не берет.

– А ведь это действительно: иной раз нога в валенке и страсть как зазнобится, а глаз нагишом – и ничего, – согласился буфетчик.

– Это у них, что ли, мужеский пол серьгу себе в ноздрю вставляет?

– Нет, то у диких арапов, а эти нашей масти.

– Крещеные?

– Чудак-человек! Как же там крестить-то, коли воды нет, а один лед. Это в Ледовитом океане.

– Действительно, я маленько не сообразил.

– А за несоображение нажми-ка мне еще из графинчика патриотической.

– Это с нашим удовольствием. Хоть десять раз такой штраф накладывайте.

Купец пьет и говорит:

– А теперь после третьей изобрази чайку. Авось с водкой-то в утробе перемешается, так локомотив из меня сделает.

– Сделает, будьте покойны. Тут не Ледовитый океан. Пойдете в лавку, так-так пар от вас и повалит. Часа на два топки хватит.

Шар летит

Воскресенье, третий час дня. С плаца Константиновского военного училища должен подняться воздушный шар, вследствие чего на Обуховском проспекте и на набережной Фонтанки, невзирая на порядочный мороз, толпится народ. Проходящие мимо останавливаются, спрашивают, в чем дело, и, узнав, что должен лететь шар, увеличивают толпу.

– Из трубы выкинуло, что ли, что люди, задравши кверху головы, стоят? – спрашивает енотовая шуба.

– Нет, шар полетит, – отвечает новый нагольный тулуп в валенках.

– Шар? Какие же такие шары при таком морозе! Кажись, на это и закона нет, чтоб шарам в зимнее время летать. Шарам летом положение…

– А вот летит же. Верно уж, особое разрешение вышло. Трое летят: купец, барин и мужик.

– Странно. Прежде на шарах от долгов летали, а теперь чего лететь, коли долгушка закрыта и в нее больше не сажают!

– Барин от жены летит. Жена больно несообразная, а он смирнее овцы. Хотел топиться, а потом порешил в шаре лететь, чтоб на отчаянность…

– А купец?

– Купец просто с пьяных глаз, с перепою. Зачертил на святках да вот о сю пору не может остановиться, ну и летит. Он от Михайла Архангела… Мы и кухарку-то евонную знаем: она ходит к нам дрова покупать, так сказывала. «Похвастался он, – говорит, – хмельной в трактире, что лететь может, а с него тут сейчас господа и взяли расписку, чтоб лететь». Хотел потом на попятный, да уж не тут-то было – документ: по сему моему векселю обязан я лететь… Ну, и летит, потому ничего не поделаешь.

– Женатый?

– Жена – баба кровь с молоком, четверо детей. Хорошего рода она. Пирожница… Курень у ейного тятеньки. Ну, и сайки пекут, мальчишки со сбитнем ходят, а летом с квасом.

– Посмотрим, какой такой купец. Только, пожалуй, без подозрительной трубки отселева не разглядишь.

– Говорят, в стекло копченое хорошо смотреть. Все равно как на блюдечке увидишь. Добежать разве до мелочной лавочки да попросить покоптить осколочек… – говорит чуйка.

– В копченое стекло это на солнце… – отвечает шуба. – А на купца, ежели нет подозрительной трубки, то лучше в кулак смотреть.

– Чем торгует купец-то?

– Старым железом, гвоздями… Ну, скипидар у них есть, вохра… На женины деньги, с легкой руки тестя и лавку открыл, а теперь летит.

– Как тесть-то, дурак, не остановит!..

– Говорю тебе, что вексель насчет летения. Принуждают.

– По-прежнему была такая препона, что кто полетит, и векселя к черту. Как на тысячу сажен от земли поднялся – конец долгам, все прощается.

– Ну, и теперь то же самое, однако, должен же он подняться, чтоб вексель был недействителен. Окромя того, в денежных долгах позапутался, так хочет и те похерить.

– Жена-то, поди, плачет? – спрашивает какая-то баба в синем кафтане.

– Ужас, как убивается! Даве ее тут провели во двор. Сзади ребятишки так и воют. Патрет ей снял с себя у Мордомазки; только скорей на лешего похож, потому в пьяном виде снимался. Ундер со двора тут выходил, так рассказывал, что уж на цепь посадили.

– Это купца-то? Зачем же?

– А бежать хотел. Увидал жену и детей и не вытерпел. Теперь сидит к шару привязан. Ребятишкам пряников купил. Да пряник нешто отца заменит!

– Вы говорите, купец сегодня летит? – задает вопрос тулупу дама под вуалью.

– Купец-с… По векселю летит. И плачет да летит.

– Что за чушь! Да разве это возможно! – сомневается дама. – Как же полиция-то?

– Где рука, там и голова. Супротив векселя разве полиция может?

– Пьет, поди?

– Само собой. Ему и прочухаться не дают. Как в память начнет приходить – сейчас стаканчик… С однова на каменку поддают. Так жарят, что уму помраченье!

– Ну, а мужик-то как лететь вздумал? – допытывается шуба.

– Мужика взяли, чтоб самовар ставить там на воздусях. Из кухонных мужиков он. Этому барин сто рублев насулил, коли жив воротится.

– Немец барин-то, который с ним летит?

– Нет, русский. Нешто немец дал бы сто рублев? Немец – двугривенный…

– И мужик женатый?

– Тоже женатый. Жена у него – прачка. Этот назло жене летит. Отняла у него жена жалованье, чтоб не пропил, – вот он назло ей и летит.

– Тоже плачет?

– Ни в одном глазе. «Плевать мне, – говорит, – я за солдата выйду». Солдат у ней есть на примете.

На горизонте появляется маленький пробный шар.

– Ну, аминь! Прощай, купец! – слышится возглас. – Батюшки, да что же шар-то без людей?

– Это ненастоящий. Это так зря пускают, на пробу, чтоб воздух по дороге расчистить, а с людьми потом полетит. И в драке спервоначала младенцев пускают, чтоб они первые кулачный бой начали. Так и тут. Спервоначала маленькие шары, а потом большой.

– Не вернуться, поди, компании-то в эдакий мороз? Замерзнут… – делает кто-то догадку.

– Отчего не вернуться? В лучшем виде вернутся. Сейчас им в ворота ундер во какую бутыль в корзинке пронес супротив мороза-то. Опять же, самовар берут.

– Ну, и с бутылью тоже очень много проклажаться там нельзя. Что хорошего, как глаза до темной воды нальешь? – вставляет свое слово извозчик.

– Ничего. Там ведь не на Невском проспекте, глядеть в оба не придется, наткнуться не на что: встречные не едут и дышлом не заденут.

– А вдруг до упаду, при всей своей недвижимости, как тогда вниз спускаться?

– Очухаются и спустятся. Да там, на воздусях, до упаду и нельзя. Это только здесь до упаду-то, потому к земле притягивает, а там к чему притянет, коли земли под тобой нет. Окромя того, сквозной ветер и со всех сторон продувает. Пей вволю.

– А уж коли удастся к сродственникам спуститься – много денег наберут! – слышится восклицание. – За вход-то на двор, говорят, по два рубля с господ брали.

– Действительно, тогда поделят достаточно. Отчаянность отчаянностью, а затем и летят, чтоб хорошо попользоваться. Поправка будет хорошая. И на гуся, и на шубу, и жене на орехи.

– Думаешь, поровну выручку поделят?

– Ну вот статочное ли дело, чтобы поровну! На поповский манер, я полагаю. Как духовенство делится. Барину поповская часть перепадет, купцу дьяконская доля перепадет, а мужик на дьячковском положении останется. Мужику и то хорошо.

– Летит! Летит! – раздается со всех сторон.

Действительно, показался громадный шар. Виднелись и люди.

– Прощай, купец, вечная тебе память! – воскликнул извозчик. – Вон он, сердечный, красным платком машет.

– Зачем, дурья голова, смерть пророчишь! – огрызнулся на него тулуп. – Многая лета! – закричал он, в свою очередь, и кинул вверх шапку.