Текст книги "Медные лбы. Картинки с натуры"

В Апраксинском театре

Малый театр. Антракт. Внизу около большой мраморной лестницы стоит торговый человек в длинном сюртуке, застегнутом на все пуговицы. Рядом с ним его жена в ковровой шали. Череп туго обвязан шелковой косынкой, в руках носовой платок.

– Шагай наверх, Акулина Андреевна, – говорит торговый человек. – Там зало для променажу есть. Уж осматривать, так надо все осматривать.

– Не пойду я. Бог с ней, с этой залой для променажу, – отвечает жена. – Знаю я. Там солдат с ружьем на часах стоит, а я ружья смерть боюсь.

– В том-то и дело, что здесь без солдата и без ружья. Солдат – это в Аликсандринском театре. Иди смело.

Жена торгового человека поднимается с ним по лестнице.

– Смотри, лестницу-то какую для нас построили! Что твой армитаж, – обращает ее внимание торговый человек.

– Ну уж и армитаж! В армитаже-то каменные бабы подъезд подпирают, а здесь даже и купидонов нет.

Вошли в фойе театра и смотрят по сторонам.

– Ну вот видишь, что ни ружья, ни солдата нет, так чего ж ты боялась?

– Мало ли чего? Время теперь такое пужливое. В Думе солдатские жеребья вынимают, ну я и пужаюсь солдатов. Так-то теперь ладно.

– А коли ладно, то и давай штатскую маршировку по зале делать. Эво, какие зеркала в стену вставлены! Смотрись вволю, ни копейки за это не возьмут. Вон и камин топится. Коли хочешь, можешь около огонька погреться.

– Ну уж… И так взопрела, а он греться!

– Тогда шагай к зеркалу. Хоть на патреты наши во весь рост полюбуемся. Все-таки развлечение.

Муж и жена подошли к громадному зеркалу и начали в него смотреться. Они стояли рядом.

– А совсем ты у меня тумба, посмотрю я на тебя! – ласково заметил жене муж. – Телесной солидарности в тебе много, а господства в стойке никакого. А ты господам подражай. Вон как модные дамы свою стойку делают.

– Так ведь то модные дамы. Оне целый день себя перед зеркалом потрафляют и губы на разный фасон складывают, а я день-то деньской с тобой вместе в лавке стою да ситцевые рубашки продаю, так где же мне?

– Ну, все-таки подражание легкое сделать можешь. Теперь хоть бы походка: ты ногами словно сечкой капусту рубишь, а они вон как плывут да хвостом повиливают! И выходит между вами такое междометие, что ты словно гусыня на земле, а они как бы гусыня на воде. Поняла?

– Еще бы не понять, не махонькая.

Торговый человек и его жена продолжают смотреться в зеркало. Сзади к ним подходит еще торговый человек в длиннополом сюртуке, вставляет свою голову в середину между их голов и, тоже смотрясь в зеркало, выставляет язык.

– Господину рубашечнику и его супруге особенное! – возглашает он наконец.

– Ах, шут гороховый, как напугал! – вздрагивают муж и жена. – Каким манером сюда попал?

– На ножных инструментах и сквозь двери, – отвечает подошедший торговый человек. – Все люди ходят новый театр смотреть, так мы нешто мыслете? – острит он. – Бесов-то и мы потешить любим. А ты и супругу свою проветрить в театр привел?

– Нельзя без этого. Она у меня первый звонок в лавке, так надо ее потешить. Как зальется с утра малиновым звоном: «Рубашки, чулки, носки, кушаки, валенки», да так до вечера дробь и выбивает. Ну, а теперь отдохновение пономарской музыке.

– А театр отменный для нашего брата апраксинца построили! – заметил подошедший и упер руки в боки, посматривая по сторонам. – Главное, что из лавки близко. Я вот прямо после запора. Замку лавочному поклонился и сюда. Одно только: цены архаровские.

– Да ведь это с запросцем, а потом спустят. Первые два дня еще того дороже были, да ведь спустили же; ну и опять уступка будет. Нельзя без этого, коли театр уж на таком месте. Мы ведь то же самое: как товар модный и цена ему модная, а намозолил глаза, ну и за мало-маля подходящую цену – хорошо извольте.

– А ведь актера-то все-таки за эту цену не первый сорт дают, а с изъянцем.

– Как не первый сорт? Сегодня, например, тебе Новикова дали. Актер крупный.

– Так ведь Новиков – казовый конец и дан на прикрасу, чтоб товар расцветить, а остальное все мелкота. Прикинь они Нильского с Марковецким – совсем другим скипидаром запахло бы. Да ежели бы Савину или Дюжикову…

– Ну, уж Марковецкий! Нешто он товар первого сорта? Марковецкий – древность и только разве из лавки старых вещей Пиневича покупателю приглянуться может. Там действительно, чем старее вещь, тем она дороже ценится.

Торговые люди продолжали ходить по фойе.

– Ах, коли бы ежели здесь фонтал построить, чтоб он брызгал! – сказала супруга.

– Зачем фонтал? – отозвался муж. – Фонтал построишь, а в нем купец и утонет. Помнишь, меховщик в «Приказчичьем клубе» в фонтале утонул? Ну вот с тех пор и запрещение, чтоб около буфетных местов в залах фонтанную музыку не устраивать.

– А здесь нешто есть буфет? – спросила она.

– Еще бы не быть. Где ж это видано, чтоб театр без буфета! Буфет первым делом строют, а уж потом вокруг него театр.

– А не закупоросить ли нам в нем парочку «Баварии»? – спросил второй торговый человек. – А то сухим манером театр обновлять как будто и грех. Супругу вашу вот здесь к зеркалу приткнем, а сами тем манером и побрызжем из бутылки. Вот у нас и будет фонтал.

Супруг почесал затылок.

– Да ведь слупят семь шкур за бутылочный-то фонтал в здешнем буфете, – сказал он. – А нам нельзя ли политическую экономию соблюсти и к театральным купцам вниз отправиться?

– К каким это таким театральным купцам? – возвысила голос жена.

– А в низок, под театр. Там и портерная есть, и лавка с благовонными товарами. Чудесно. По крайности, и здешнему буфетчику пика будет. Первым делом на пиве сэкономим, а вторым – ванельного шеколаду супруге купим у благовонщика. Пусть и она сладостью потешится.

– Голова ты, и голова с мозгами! Министром финансов тебя сделать! – воскликнул второй торговый человек. – Ну, порхай!

Торговые люди встрепенулись и побежали из фойе.

Наш друг Неклюжев

Александринский театр. Бенефис Новикова. На сцене идет комедия «Наш друг Неклюжев». Партер и ярусы лож битком набиты народом. Занавес еще не поднимался. В проходе между креслами толпится публика. Тут все больше завсегдатаи бенефисов, знакомые друг с другом. Они толкуют о предстоящей пьесе.

– Говорят, сюжет этой пьесы ему навеяла юханцевская история, – рассказывает длинноволосый блондин в золотых очках, обращаясь к гладко стриженному брюнету.

– Да, да, я читал ее. Там действительно есть какой-то сколок не то с Юханцева, не то с киевского Сиони, но тут все перепутано и затемнено. Действующие лица, видно, что понадерганы из жизни. Есть и авантюристка, обыгрывающая купца в дурачки на крупную сумму.

– Это намек на Гулак-Артемовскую, что ли?

– Пожалуй, что и так.

К разговору прислушивается добродушного вида лысенький купец с рыжеватой благообразной бородой и проходит к себе в места за креслами.

– Слышишь, Даша, сейчас какой-то барин рассказывал, что сегодня Юханцева с Гулак-Артемовской представлять будут, – шепчет он жене, сидящей с ним рядом.

– Неужели? Ах, как это интересно! Вот попали-то неожиданно! – отвечает супруга. – А ты еще денег жалел!

– Дура, да кто жe знал, что такая игра будет. Я думал, что так обыкновенная бенефисная прокламация. Знай-ка я, что Юханцева с Артемовской будут показывать, так и на кресла бы денег не пожалел, чтоб ближе сидеть.

Взвивается занавес. На сцену выбегает актер Панчин, изображающий приемыша Капитошу. За ним гонится актриса Савина и ловит его.

– Это, что ли, Юханцев-то? Ах, какой молоденький! – шепчет купчиха. – А я думала, что он во всем своем зверстве. Отчего же его девушка ловит, а не полиция?

– Да погоди. Какой же это Юханцев! Нешто Юханцевы такие бывают! Это Панчин приемыша играет.

– Юханцевского приемыша? Ах да, да! Ведь Юханцев с женой в разводе жил, и у него настоящих детей не было. Ну а Савина-то кто же: цыганка юханцевская, что ли?

– Да постой. Что ты все вперед забегаешь? По афишке Савина значится в чине Наташи, купеческой дочки, – поясняет купец.

– Так, может, и юханцевская цыганка была в чине купеческой дочки. Вон у нас на Лиговке цыган-барышник лошадиный живет, так он купец. Ну конечно же, это Юханцев и его цыганка, а ты какого-то приемыша придумал! Вон она и деньги наворованные от него отнимает.

– Дарья Семеновна, будешь ты молчать? Сиди и слушай. Какие же деньги, коли тут и разговору о деньгах нет.

– Разговору нет! Так тебе и будут прямо рассказывать о наворованных деньгах! Про наворованное-то всегда молчат. Вон, Мавра Герасимовна как выудит у пьяного мужа из бумажника пару синеньких, никогда не скажет, что деньги стащила, а говорит, что фисташек поклевала.

– Бога ради, не звони языком. Ну, что зубья зря околачивать! Тебе еще они на орехи годятся. А то пустила в ход свою колокольню и ни мне, ни соседям слушать не даешь. Вот тебе афишка и смотри: кассира банка играет Нильский – значит, он и Юханцева представлять будет.

– Нильскому Юханцева не сыграть.

– Да припечатай ты свои уста. Вон все на тебя озираются и даже шикают.

Купчиха умолкает на время. На сцену выходит актриса Александрова.

– Вот, вот Гулак-Артемовская-то! – опять шепчет купчиха. – А говорили про Артемовскую, что она франтиха! Ничуть не бывало. Совсем простенькое платье.

– По афишке это Федюхина, вдова генерала. Вдову Александрова изображает, – поясняет купец.

– Да ведь Гулак-Артемовская вдова и была, а только уж потом замуж вышла.

– Все-таки же не генерала вдова, а так, какого-то из простых.

– Ну все равно, с генералами зналася. Мало к ней генералов-то ходило! Да ровно ничего это и не составляет. Вон, когда мы в Семистволовом доме жили, так там тоже жила одна барыня, и все ее генеральшей звали, а дворник нам рассказывал, что по паспорту она просто офицерша.

– Ну и отлично. Нравится тебе, так пусть Александрова и будет Гулак-Артемовской.

– Платье простенькое только меня в сумнение вводит. Да и то сказать: в тюрьму-то попадешь, так уж не до платьев. Какую бы кацавейку на себя не накинуть, только бы грело.

Купец оборачивается к жене и смотрит ей прямо в лицо.

– Надолго у тебя эта самая органная машина внутри заведена? – спрашивает он.

– Молчу, молчу. Но только, Тихон Савельич, одно последнее слово; вот ежели начнет она кого-нибудь в дураки обыгрывать, ну, значит, Гулак-Артемовская и моя правда, а не начнет…

– Тьфу ты! Вот навязалась-то! Словно муха в жаркий день! Да будет тебе!

На сцене показывается бенефициант Новиков. Публика начинает аплодировать.

– Ах, вот когда Юханцев-то, а я-то, дура… – шепчет купчиха.

– И давеча дура, и теперь опять дура. Это Новиков, купца Лаптева он играет, – дает ответ купец.

– С чего же публика-то обрадовалась и хлопает? Купец – вещь обыкновенная. Что ему хлопать? Купцов-то все, я думаю, каждый день по десятку видят, так чего ж тут радоваться публике! Конечно, это Юханцев. Вон и руки на манер как бы хватание изображают.

– Полоумная, да ведь я тебе показывал портрет Юханцева в «Стрекозе». Тот был с усами и без бороды, а тут с бородой.

– Так что ж, что с бородой? В тюрьме-то посидишь, так какая хоть борода отрастет. Ведь там палихмахторских нет, так бриться негде.

– Тебя, я вижу, и в ступе не утолочь. Ну, пускай будет Юханцев.

– Да уж будь покоен, а всегда верно говорю, потому у меня в сердце предчувствие. На прошлой неделе, перед тем как Мирону Савинычу умереть, какое у меня предчувствие было. Где бы ни сидела, где бы ни ходила – везде чувствую, что покойником пахнет. Опять же, нос чесался, по тараканам примета была, собака выла и все эдакое.

– Э-эх! – крякнул купец. – Ну, скажи на милость, к чему ты тут покойников-то приплетаешь? Ну, есть ли что-нибудь похожее?

– А насчет предчувствия. Опять и перед тем, как тебе нынче летом жаба в горло влезла – тоже предчувствие чувствовала. У меня сердце – вещун. Я тебе за три дня о твоей болезни говорила.

Вдали в анфиладе комнат показывается актриса Абаринова в роли Юлии Антоновны Трифонович.

– Ах нет, нет! Давеча я ошиблась! – бормочет купчиха. – Вот где Гулак-Артемовская-то! А давеча я ошиблась. Смотри, смотри, вон и колоду карт она в руках держит. Ну, значит, сейчас и игра в дураки начнется, это верно… Как же возможно – совсем складка другая. Эта и франтиха. Вон какое платье на ней! Поди, эдакое рублей триста стоит и у французинки шито. А я-то с дурацкого ума давеча думала, что Гулак-Артемовская в тюрьме пообносилась! Как же, обносится такая! Слышь, почем у вас такая материя в лавке за аршин продается? – обращается она к мужу и дергает его за рукав.

– Да отстанешь ли ты от меня! – возвышает свой голос муж, совсем уже вышедший из терпения. – Вот наказание-то! Словно мельничий жернов у тебя в глотке-то! И дернула меня нелегкая сказать тебе про Юханцева и Гулак-Артемовскую! Смирен, смирен я да и в турецкие зверства войду! Не посмотрю, что здесь публика.

– Да ведь как же, коли ежели…

– Нет, лучше уйти от греха в буфет, а то, ей-ей, руки чешутся, – произносит купец, поднимается с места и идет вон из театральной залы.

Два храбреца

Глубокая ночь. С Петербургской стороны у Спасителя спускаются на лед Невы извозчичьи сани с седоком в енотовой шубе и в малороссийской бараньей шапке. Седок – жирный усач небольшого роста. Извозчик – молодой парень с еле пробивающейся русой бородкой.

– Эх, пустынь-то какая! – говорит извозчик. – Не следовало бы ехать здесь. Лучше бы через мост. А то долго ли до греха…

– Так зачем поехал? Четверть версты выгадаешь, а на беду нарвешься, – отвечает седок. – Вдруг кто-нибудь сбоку выскочит, схватит под уздцы лошадь, и выйдет неприятность.

– Сбоку-то ничего, а вот седоки обижают. В прошлом году у одного у нашего парня таким манером угнали лошадь. Ехал, ехал, а седок как хватит его чем-то в затылок. Свету не взвидел парень, а седок… – Извозчик спохватился и умолк.

– Ну, а седок что? – допытывался седок.

– Что седок! Седок ничего… – произнес, понизив голос, извозчик и, обернувшись, испуганно посмотрел на жирную, усатую фигуру седока.

– Что же седок-то? Сбросил его с саней, а сам лошадь угнал?

– Да что ты с одного пристал! Извозчик, само собой, хмельной был. У тверезого не угонишь, да тверезого и не звезданешь. Он сам сдачи сдаст. Вот, попробуй-ка меня звездануть. У меня ключ от линейки за пазухой лежит. Нарочно с собой ношу.

– Ну, а у вашего парня седок все-таки угнал лошадь?

– Я так в висок смажу, что в лучшем виде растянешься. Вот ключ-то фунтов шесть будет. Нет, у меня лошади не угонишь. Я сам енотовую шубу угоню, – не отвечает на вопрос и храбрится извозчик, а сам все оглядывается назад.

Жестоко струсил и седок перед извозчиком.

– Да что ты на меня оглядываешься-то! – дрожащим голосом воскликнул он. – Узоры на мне написаны, что ли? Знай стегай лошадь, да и делу конец. Мы извозчиков не боимся. Нам и ключ их не страшен, – прибавил он. – Прежде чем извозчик меня ключом по головешке съездит, я ему глаза табаком ослеплю. Вот у меня табакерка… Выну щепотку табаку да в глаза… Что он, слепой-то, со мной поделает?

Пауза. Седок действительно достал из кармана табакерку. Извозчик все продолжает оглядываться.

– Я, барин, назад поверну. Едем, едем, и по всей дороге ни одного встречного. Уж лучше через мост, – решительно сказал он, останавливая лошадь.

– Как назад? Теперь уж до того берега ближе осталось. Нет, брат, меня не надуешь. Не успел свой шкворень-то раньше в дело пустить, так теперь уж у меня табакерка в руках. Вот и щепоть приготовлена. Теперь только крикнуть, так и на Гагаринской набережной городовой услышит и сюда прибежит. Пошел, пошел!

– Я поеду, а ты табакерку убери, – стал уговаривать извозчик.

– Шалишь! А зачем ты руку около пазухи держишь? Отними тогда руку от пазухи.

– Зачем же я отниму, коли у меня чешется там.

– Чешется? Ну и чеши, а я табак нюхать хочу. Да чего же ты стал?

– Так, ничего. Как хочешь, а назад лучше. Пущай уж коня двумя верстами лишними замучаю, а через новый мост все-таки лучше. Я оберну лошадь.

– А как обернешь, я тебе сейчас всю табакерку в глаза.

– В глаза! У меня лошадь клейменая. Ее весь извозчичий двор знает. Все равно с ней ты попадешься.

– Да неужто ты думаешь, я буду твою лошадь красть!

– Толкуй! А зачем же табакерку вынул? Только ключ поздоровее табака будет! Я сам с усам. Я вот к тебе спиной сижу. Как ты мне в глаза-то кинешь? А я обернулся да, зажмурясь, хвать тебя по головешке!

– Ежели ты будешь такие слова говорить, я караул кричать начну! – сказал седок.

– Небось не закричишь. А закричишь, так самого и схватят.

– Трогай, говорят тебе! Ну что ж ты посередине Невы остановился!

Извозчик стегнул лошадь. Поехали.

– Вишь, что придумал! Ключ от линейки! – продолжал седок. – Как ты смеешь со смертоубийственным оружием ездить!

– Ничего. Супротив вашего брата это здорово. Коней угонять любите, так вам есть и закуска.

– Ах ты, мерзавец! Да за кого ж ты меня считаешь?

– Знамо за кого! Спрячь табакерку, так другой разговор с тобой будет. Полно притворяться-то! Видим мы, что ты за птица, хоть и в еноте щеголяешь, – пробормотал извозчик.

– Ты разгильдяя-то из себя тоже не строй! – в свою очередь сказал ездок и перекрестился за спиной извозчика. – Зачем ты одной рукой вожжи держишь? Держи обеими руками. Ежели ты правую руку не отнимешь от запазухи, я буду держать тебя за руки.

– Только тронь! Только тронь! Ну вот, ей-богу, ключ выну! – заорал извозчик.

– А как вынешь – сейчас я тебе щепоть в глаза…

Опять едут молча.

– Денег у меня, брат, нет. Немногим попользуешься. Всего только сорок копеек на проезд и есть. Часов тоже не бывало. А шуба – сунься-ка с шубой… У меня изнутри на каждом шнурке клеймо с моим именем и фамилией, – для чего-то рассказывает седок.

В это время по дороге впереди кто-то шел, крякнул пьяным голосом и упал.

– Барин, я не поеду вперед, как хошь, – сказал извозчик. – Думаешь, я не понимаю, что у тебя тут товарищ посажен! В лучшем виде понимаю. Вон он рухнулся. Нечего ему пьяного-то представлять. Мы это знаем чудесно. Один не сможешь, так вдвоем…

– Поезжай, говорят тебе! – закричал седок. – Знаю я твои хитрости. Что дурака-то ломаешь! Да не на того напал, хочешь верно, чтобы твой сообщник у меня в тылу остался? Но не удастся. У меня и про него табак есть. Господи благослови!

Седок выхватил из саней кнут и начал стегать лошадь. Та промчалась мимо тела упавшего человека и далеко оставила его позади. Приближались к Гагаринской пристани. Седок и извозчик вздохнули свободнее.

– Так это не твой сообщник? – спросил извозчик. – А я думал, твоя подсадка.

– Дубина! Я его сам за твоего товарища в засаде считал, – сознался седок.

– Ну вот, а я вас считал за мазурика, что лошадей угоняет.

– Уж коли на то пошло, то и я тебя считал за мазурика. Ведь много среди вашей братии, извозчиков, мерзостей-то делают. То и дело слышишь.

– Да ведь и среди седоков есть воров-то достаточно. Иной в таких бобрах и енотах щеголяет, чтобы глаза отвести, что думаешь, и в самом деле он барин, ан на деле мазура прожженная и тюрьма ему божий дар. Ведь конь-то, ваше благородие, тоже сто двадцать рублей стоит, так и еноту с бобром есть из-за нее на что польститься.

– Моя-то шуба с шапкой дороже твоей лошади стоит. Да ежели часы золотые прибавить… Грабили уж, милый друг, меня, так вот я и напуган.

– И я напуган, ваше благородие, через товарищев. Ведь вот у парня-то в прошлом году таким манером совсем как бы и барин лошадь угнал.

Поднялись на Гагаринский спуск. Стоявший на посту городовой поклонился седоку.

– Ну, уж теперь я вижу, что вы не мазурик, – сказал извозчик. – Барин, а ведь я вас смерть как боялся.

– Да и я тебя то же самое. Тебе-то еще что – у тебя ключ от линейки есть.

– Никакого у меня ключа, господин, нет, а это я так, чтоб вас напугать. А засыпали бы вы мне глаза табаком нюхательным – тут бы я и пропал.

– Не пропал бы, дурья голова! У меня одна пустая табакерка. Весь табак, как на грех, в гостях вынюхал, так чем бы я тебя засыпал?

– Вот так фокус! Поди ж какая механика! – расхохотался извозчик.

Седок ему вторил смехом.

– Подержи направо у ворот, – сказал он. – А за то, что мы с тобой оба много страха натерпелись, я уж, так и быть, пятиалтынный тебе на чай прибавлю. Стой!

Трещина нового моста

В газетах было напечатано, что новый мост через Неву треснул, что посреди его образовалась трещина. Понятное дело, что об этом заговорил весь Петербург. Через несколько времени слух был опровергнут в тех же газетах, и было сказано, что мост не треснул, а только разошелся, так как арки его от сильного мороза укоротились на время по очень простой физической причине, по которой все тела от холода сжимаются, а от тепла расширяются. Толки о трещине все-таки продолжались. Судили вкривь и вкось. На мнимую трещину многие даже ездили смотреть из отдаленных от нового моста кварталов. Отыскание трещины на мосту служило мотивом для прогулки. На мосту замечалось даже некоторое необычное многолюдие. Люди ходили взад и вперед по одному месту на самой средине моста, осторожно ступали, озирались по сторонам, даже пробовали руками раскачивать перила.

К новому мосту подъезжают четвероместные, так называемые «поповские», сани. В санях сидят два енота: один в бобровой шапке, другой в барашковой скуфье. Тут же лисья и скунсовая шубы. Извозчик хлещет лошадей и взбирается на мост со стороны Литейного проспекта.

– Стой! Стой! Куда лезешь! – раздаются не совсем трезвые голоса седоков. – Нешто не знаешь, что на мосту трещина! Эх, олух! А вдруг провались бы в эту самую трещину? Кто был бы виноват?

Извозчик осадил лошадей.

– Да ведь ездят же, вон, другие! – указал он на экипажи, въезжающие на мост.

– Другим-то, может быть, жизнь – копейка, и они давно ищут, чтоб на рожон наткнуться, а мы, слава богу, при своих капиталах, нам жизнь дорога.

– Жизнь всякому дорога, кто и без капиталов! – пробует оправдаться извозчик.

– Ну, не рассуждай! Разница огромная: у тебя, к примеру, кнут один да армяк с шапкой, да и те, может статься, хозяйские, а у меня дом каменный да бани! – кричит енот в бобровой шапке. – Подержи вот тут направо. Мы лучше пешочком дойдем да посмотрим, какая такая трещина.

Седоки начали выходить из саней. Была ночь. Народу по мосту проходило немного.

– Ну что, почтенный, не опасно? – спросила лисья шуба у мужика в нагольном тулупе, идущего с моста.

– То есть это насчет чего? – недоумевал мужик.

– А насчет трещины. Ведь там на мосту трещина.

– Никакой трещины нет. Идите смело.

– Как нет, коли во всех газетах было написано, что трещина и перила покороблены.

– Может, там какая ни на есть внутри трещина и есть, а снаружи не видать.

– Говорил ведь я, что трещины нет! – воскликнула скунсовая шуба. – У меня кум вчера еще с Выборгской был и через мост переезжал. Коли ежели бы было что, он сказал бы. Вот и мужик этот самый никакой трещины не видал.

– Что мужик! Много он понимает! – возразила баранья скуфья. – Мужики – самый беспечный народ. Спросите-ка лучше городового. Городовой!

– Ну, чего орешь! Вон он стоит. Послушай, служивый, какая такая у вас трещина на мосту образовалась?

– Не на мосту, а под мостом, – отвечал городовой. – Так себе, маленько.

– Вот видите, значит, есть же трещина! – обратилась скуфья к товарищам. – И не опасно? Пройти свободно можно?

– Конечно, свободно. Уж ежели бы была опаска, то мы не допущали бы. И кто это только трещину придумал! Верите ли, господа, покою нет! Каждую минуту кто-нибудь о трещине спрашивает. Смучили даже. Тьфу!

– Да ты не скрывай, ежели что есть опасное. Ну вот тебе двугривенный.

– Зачем нам скрывать? Господи! Идите, как по хрусталю. Нигде ни тычка, ни задоринки не встретите. Вон экипажи едут.

– Нет, уж мы лучше на своих на двоих. А ты вот наши-то сани не отгоняй. Пусть они здесь постоят, а мы потом вернемся.

– Сани пусть стоят, а только никакой вы трещины не увидите. Поезжайте-ка с Богом через мост.

– Ну, уж это пусть другие рискуют, кому терять нечего, а мы при капиталах. У меня вон дом да бани, у него салотопенный завод да четыре кабака.

Компания начала входить на мост.

– А все электрическое освещение! – говорила бобровая шапка. – Зачем оно? Вот от него трещина и произошла. Был бы газ, так и трещины бы не было. Николаевский мост вон сколько лет стоит и все без трещины, а тут накось!

– Ты, Иван Иваныч, все не так. Какая же может быть тут кассация от электричества? Электричество – пар и больше ничего.

– Однако, вон, пар-то котлы рвет да взрывы делает.

– То пар горячий, а тут холодный. Не от электричества трещина, а в газетах было так писано, что от мороза: в мороз тела сжимаются, а в тепло расширяются.

– Ну что они там врут! Отчего же вот, к примеру, мое тело теперь не сжавшись, коли в мороз все тела сжимаются?

– Оттого, что ты теперь выпивши и изнутри свое тело водкой подогрел. А возьми ты палец и на нем кольцо. Теплый у тебя палец – кольцо тебе тесно, а как на морозе – велико сделается.

– Да разве мост-то – тело? Мост железный да каменный. Опять же, ежели бы он и тело был, так он должен только сжаться, а тут трещина.

– Да ведь как сожмется, так и трещина будет. Это уж, само собой, всякое тело.

– Ну, а отчего же мое тело, коли ежели оно в трезвом виде от морозу сжимается, отчего тогда во мне трещины не бывает?

– Ах ты господи! Как это трудно разговаривать. Пристал: «отчего» да «отчего»! Да разве ты мост?

– Вот ты опять на мост поворотил, а начал с тела.

– Сенечка, у вас с собой ли снаряд-то? – спросила лисья шуба.

– Во! – показал скунс бутылку, вынимая ее из кармана шубы.

– Ну вот мы этой самой астролябией трещину и измеряем. Подойдем и по рюмочке…

– Так ковырнемте, господа, сейчас, чтобы не робея к этой трещине подходить.

Компания остановилась и начала поочередно глотать из горла бутылки.

– А я, господа, хоть и человеческое тело, а у меня раз трещина была от мороза, – сказала лисья шуба.

– Не затрещина ли? Может быть, другой коленкор гнешь.

– Нет, трещина, а не затрещина. Затрещину мы сами всякому дадим. Отморозил я себе, хмельной, нос… Вспух он сначала, и вдруг поперек его эта самая трещина… Однако, господа, слышите, качает мост-то? Уж не идти ли обратно? У меня жена и трое детей. Что рисковать!

– И у нас жены. А все-таки пошли ежели мы, так надо действовать. Извозчик, милый человек, не видал ты там, на мосту, трещины? – обратилась скуфья к дремлющему извозчку, проезжавшему порожнем на санях.

Извозчик не расслышал, в чем дело, и отвечал:

– Я те сам такую затрещину залеплю, что и своих не узнаешь!

Сцепились, и началась перебранка. Стали спрашивать о трещине других проходящих. Никто трещины не видал. Компания решила идти обратно.

– Знаете что, братцы? Это, надо полагать, где-нибудь колокол льют – вот и пустили враку про трещину, чтоб колокол звончее был, – сказала бобровая шапка.

– Ну что, господа, налюбовались на трещину? – встретил городовой компанию. – Да ее, эту самую трещину, ежели и в подозрительную трубку, так и то не разглядишь.

– На-ка, вот, пососи остатки да и стекло с собой возьми, – подали ему бутылку.

– На посту невозможно, – отвечал городовой.

– Чего тут! Соси. Никто не видит. А то от холоду и у тебя поперек трещина сделается.

Сели в сани.

– Поезжай на Черную Речку в татарские трактиры слонов водить.

– Через мост прикажете? – спросил извозчик.

– Нет, нет! От беды все-таки подальше. Пошел по льду!

Тронулись.