Текст книги "Медные лбы. Картинки с натуры"

«Экзамент»

Жена старшего дворника, жирная женщина с необычайно развитой грудью, только что вернулась из бани в свою каморку и, красная, как вареный рак, наставляла самовар около печки. Старший дворник в ситцевой рубахе и жилетке лежал на кровати, наполовину скрытой за ситцевым пологом, протянутым от печки к шкапу, и, потягиваясь, зевал в ожидании самовара. В каморку вошел подручный дворника, молодой парень в толстой полосатой фуфайке, выглядывавшей из-под жилетки, и снял фуражку с бляхой.

– Я, дяденька Егор Демьяныч, за ключами… – сказал он. – Завтра в двадцать первом номере стирка, так прачечную отворять надо да дров наносить.

– Бери, да как наносишь, то запри, а то как бы баловства под вечер не было. Подозрительный человек в ночевку не забежал бы… – отвечал дворник.

– Само собой. Без запору как же.

– Нет, я к тому, что ты внове еще, а от нас тонкость требовается. Вон, третьего дня там прачка Акулина с неизвестного звания солдатом кофий пила.

Подручный взял ключи и сел на табуретку.

– Хоть погреться маленько да окурочка пососать, – сказал он, шаркая спичкой о штанину.

– Доходишь ли, Силантьюшка, по своей должности-то? Нонче ох как трудно в вашем дворницком чине! – обратилась к нему дворничиха. – Поди, дико спервоначалу-то из деревни на наши порядки?

– Дико-то дико, но дохожу… При старательности можно…

– А все-таки до настоящей струны еще не дошел, как следовает, – ввернул свое слово дворник. – Постой-ка, вот я тебе экзамент этот самый сделаю.

– Что ж, сделай, мы в лучшем виде…

– Зачем фонарь на воротах с номером вывешен?

– Само собою, зачем. Для просвещения улицы.

– Врешь. Вот по первому пункту и врешь! Для просвещения улицы особые фонари выставлены, те газом освещаются и без номеров, а этот фонарь керосинный и выставлен он для просвещения дома, чтоб всякий, даже и хмельной человек, чувствовал свою праву, что он в свой дом идет, а не в чужое место лезет. Теперь второй пункт. Что ты должен у ворот на дежурстве делать?

– Сидеть и по сторонам поглядывать, все ли благополучно.

– Врешь. Поглядывать мало. А вдруг ты будешь без мыслев поглядывать? Ты должен поглядывать и думать: какой такой народ мимо проходит? Идет, к примеру, барыня, а ты подпускай такую пронзительность, что, мол, не барин ли это переодетый балуется?

– А как же, ежели на святках переряженные?

– Все равно. Опять ведут ночью в ворота хмельного человека – ты сейчас смотри: свой ли он? Ежели чужой, то не допущай. А будут артачиться…

– В загривок накласть?

– По закону – ни-ни. За это ответишь, ежели при свидетелях. Без свидетелей лупи, сколько влезет, а при публике нельзя. По закону ты ему можешь только уши натереть для вытрезвления. Еще пункт… Как ты должен себя на дежурстве соблюдать?

– Известно, во всей своей ласковости и чтоб городовому почтительность.

– Мало. С мастеровыми ты должен не якшаться, содержать себя гордо и разговоры не водить, а мол: «Проходите, господа, вас честью просят». Вот и все. За водкой не посылать и не трескать винища, ежели тебя и проходящие из своей посуды соблазнять будут.

– Слушаю.

– Ну, а когда ворота запирать, огонь на лестницах гасить?

– В одиннадцать часов вечера этому препона…

– Это ловко и даже в центру. А как ты узнаешь, что одиннадцать часов? Ведь у тебя часов нет.

– Когда кабак насупротив нас запирать начнут, тогда и одиннадцать.

– Верно. А какие еще есть признаки?

– Девицы из шестнадцатого номера гулять в клуб поедут.

– Дурак! А ежели девицы в клуб не поедут? Ежели у них гость дома сидит? Девицы тут ни при чем! А окромя кабака, у тебя есть портерная и трактир под наблюдением. Там запорами зазвенят – звени и ты. Понял?

– Понимаю.

– Теперь десятая аллегория… Как ты должен с извозчиком разговаривать, который ночью подозрительного мазурика к воротам привез?

– Никак, дяденька. Обязан сидеть и молчать.

– Врешь. Ты должен подойти и спросить его, откуда взял.

– Все это я, дяденька, буду чувствовать.

– Ну, то-то. Теперь в одиннадцатом пункте…

– Да что ты к малому-то пристал, Елизар Демьяныч! – остановила дворника жена. – Дай ему передышку сделать, а то с одного напираешь.

– С одного!.. Коли он новик у нас, то я его должен обучать. Ему же в пользу… – возразил дворник.

– Да сам-то ты много ли знаешь! Под носом что у тебя делается, ты и то не видишь. По трактирам да портерным ты ходить горазд, так где же тебе про жильцов наблюдение делать.

– Ан врешь! Я все до тонкости! – крикнул дворник. – Ну, делай мне сама экзамент!

– Изволь. Только я про жильцов больше, потому дворницких порядков ваших я не знаю, чтобы как там в карауле с бляхой стоять, – сказала дворничиха и подбоченилась. – По какому виду у тебя кухарка Ульяна в девятом номере живет?

– Известно, по адресному билету, а адресный выдан по плакату.

– Врешь. Она живет так, без всего. Старый паспорт и деньги она послала с земляками в деревню, а те пропили и нового паспорта не выслали. Вчера она как в прачечной-то выла! «Хозяева, – говорит, – с места гонят». А барыня в сорок четвертом номере каким рукомеслом занимается?

– Учительша она.

– Врешь.

– Ну, повитуха.

– Все не так. Ты вот разузнавал-разузнавал, кто она такая, да и не разузнал. А я знаю. Она гадалка. На картах да на кофейной гуще гадает. И мне гадала.

– Ах, шельма!

– Какой веры?

– Русской.

– Врешь. Лимонской. Стала я ее спрашивать, какой она веры, потому образов у ней нет. А она мне: «Нам, – говорит, – образов не полагается, потому мы из Лимонии, латыши, и вера у нас лимонская». Ах ты! А еще старший дворник!

– Да ну тя в болото! – огрызнулся дворник. – Смотри, вон, самовар ушел.

Дворничиха подняла с пола ведерный самовар и поставила его на стол.

Подарки на елку

– Здравствуйте, Анна Максимовна! Какими судьбами?.. Очень рада… Вот уж не ожидала-то.

– По делу, душечка Вера Петровна, по делу. Кто ж перед Рождеством делает визиты!

Чмок, чмок, чмок.

Целовались две дамы: одна тощая и с накрашенными щеками, другая толстая и с подведенными бровями.

– Да что ж мы на пороге-то?.. Ведь это ужасно нехорошо. Говорят, ссора может выйти. Милости прошу в гостиную… Сейчас я кофейку… – заговорила хозяйка, толстая дама.

– Некогда, Вера Петровна. Я на минутку. Вот разве только папироску выкурю, – отвечала гостья, тощая дама. – У меня до вас большая просьба…

– Какая, душечка, какая? Чем могу?.. Очень рада. Да что ж вы в шляпке-то!.. Снимите.

– Не могу, ангел мой. Я сейчас в Гостиный Двор… Сами знаете, какое нынче время… Надо подарки закупать на елку. Ужасный обычай при нынешнем безденежьи! Удивляюсь, как не выведут из моды этот обычай. Вот хоть бы я теперь: денег ни гроша, а мужу сюрприз подай. Сенечке тоже подай. Нельзя, он меня так любит. А детям? И им надо.

– А вы еще все с Семеном Семеновичем? Смотрите, какая постоянная!

– Душечка, да ведь он человек-то незаметный – оттого. Живет у нас как бы гувернером при детях. Мужу моему и в голову не может прийти, чтобы он что-нибудь эдакое… А ведь с другим свяжись – ну, сейчас звон и пойдет.

– Да, да, да… Это правда. Ах, как вы счастливы, Анна Максимовна, что у вас есть дети! А мне вот как завести, коли у меня детей нет? Вы знаете, из-за доктора-то какой у меня скандал вышел! Ведь вот, кажись, и доктор – лицо нужное для больного человека, а ведь приревновал же меня к нему муж.

– Ну, да что об этом говорить! Все мы, женщины, слабы, во грехах родились, во грехах и умрем. У меня до вас, душечка, большая просьба: не можете ли вы мне одолжить двадцать пять рублей? Только на неделю.

– Двадцать пять рублей? Да откуда мне их взять! Я сама бьюсь, как рыба об лед. Ведь муж мне выдает на хозяйство и на наряды почти в обрез. Ну, что я могу сэкономить? Тут как-то, впрочем, кой-что урвала, но в стукалку и мушку все до копеечки проиграла.

– Боже! Вы меня совсем зарезали! – восклицает гостья. – Но что же мне теперь делать? Я на вас так рассчитывала. Ну как я мужу и Сенечке не сделаю никакого подарка!

– А я вам могу дать совет, Анна Максимовна, – сказала хозяйка. – Ведь тут подарок мужу – значит, твоя от твоих приносяще, стало быть, вы вот что сделайте: возьмите у него тайком из бумажника, что вам нужно, и на эти деньги купите подарки. Я всегда так делаю.

– Ангел мой, он теперь не при деньгах. И то уж я пускала в ход эту хитрость, но что я могу взять, ежели у него в бумажнике полтина за полтиной гоняется с дубиной? Три раза я взяла по зелененькой и девять рублей у меня есть, но что мне девять рублей! Мужу, Сенечке, детям. Да к тому же он, должно быть, заметил похищение и прячет ключи от письменного стола. Хорошо еще, что у нас горничная новая, так он на нее думает. А я уж грешу и поддакиваю.

– Тогда вот что… Ведь у вас такой прекрасный браслет есть с бриллиантами. Заложите его и на эти деньги… А потом можно поэкономить и выкупить.

– Представьте, какое несчастие! Так как мой муж теперь не при деньгах, а меня все-таки не захотел к празднику оставить без подарка, то он тайком взял у меня этот браслет и уже заложил его. То есть не совсем тайком, а вынул его из футляра и на место его положил записку: «Анюта, не сердись, это я по случаю безденежья тебе же на подарок, а потом выкуплю».

– А ежели так, то вы имеете полное право взять его бриллиантовую булавку и написать ему то же самое.

– Но я уж взяла у него булавку и заложила, а деньги у меня похитил Сенечка и проиграл на бильярде – вот в чем беда моя! Голубушка, не можете ли вы как-нибудь из бумажника вашего мужа?

– Друг мой, для двоих будет слишком заметно, а я хочу благородство сохранить. Извернитесь уж как-нибудь на серебряных ложках…

– А на праздниках деревянными есть? Благодарю вас покорно!

– Но что же я могу для вас сделать, ежели я сама в тонких обстоятельствах?

– Дайте что-нибудь из ваших вещей заложить. Ведь нужно же мне что-нибудь мужу-то подарить, а то скажет: «Булавку мою заложила, а мне ничего не подарила».

– Нет, уж это зачем же… Я не привыкла свои вещи закладывать.

– Это отказ?

– Отказ.

– Большое мерси вам, что вы так со своей подругой поступаете! – язвительно произнесла гостья.

– Не за что, – отвечала хозяйка и прибавила: – Вот оно что значит, через порог-то здороваться – мы уж ссоримся.

– Да разве можно не ссориться, ежели вы чужой нужды не понимаете? Да и где вам понимать! У вас один муж и никакого Сенечки нет, а с доктора вы, я думаю, сами срывку берете без обратных чувств.

– Ах ты, мерзкая! Повтори, что ты сказала! – вскрикнула хозяйка.

– Да конечно же. Муж вам дает деньги на уплату доктору за леченье, а вы их в свой карман прячете. А у меня не доктор, а голодный гувернер. Я от него вот эдакой соринкой не пользуюсь, а только ему дарю.

– Да за кого же ты после этого меня считаешь?

– За того, что ты есть.

– Я честная жена коллежского советника и кавалера!

– Не заносись, не заносись, пожалуйста. Я сама в этом же чине и к новому году думаю шагнуть в следующий!

– Вон из моего дома, коли так!

– Даже прах от своих ног отрясу, побывши в твоем позорном доме! Да и я-то дура! Разве прилично мне с тобой знаться! Прощай, но помни, что завтра же к твоему мужу прилетит от меня записка с предупреждением, чтобы он взял глаза-то в зубы да на доктора хорошенько посматривал!

– Не страшно! Я сама твоему мужу десятью записками глаза-то протру, да еще твою собственноручную цидулку приложу. Кто от тебя к Сенечке-то любовные цидулки на даче переносил? Я. Одна у меня такая осталась. Пусть полюбуется на каллиграфию своей жены. Когда-то она за чистописание пять с крестом от учителя получала.

– Так вот же тебе, коли так… Тьфу! – восклицает гостья.

– Получи долг с процентами… Тьфу! Тьфу! Тьфу! – не остается в долгу хозяйка.

Гостья выбегает в прихожую.

Китайцы

По зеркальной линии Гостиного Двора прогуливаются два китайца в их национальных нарядах и останавливаются около магазинов, рассматривая выставленные на окнах предметы. Сзади них движется целая толпа разнородной публики, дивится на их длинные юбки, на обувь, на виднеющиеся из-под шапочек косы. В толпе и разносчики с лотками различных товаров, школьники с книгами в ремне, купец в енотовой шубе, две молоденькие девушки с покупками в руках, денщик в офицерском кепи и пр. Извозчики, завидя китайцев, вбегают на галерею и кричат:

– Господа китайцы, не подвезти ли!

– Задирай, задирай! Он те подвезет! – замечает извозчику купец. – Ты, брат, не смотри, что он по дамской моде одет, а кулачище у него печатаный.

– Ну, так что ж, что печатаный! Припечатает, так и заплатит, – слышится ответ.

– Нет, господин купец, у них в кулаке настоящего устою нет! – вмешивается в разговор денщик. – Мы с капитаном в Ташкенте были, так видели, как они на верблюдах ездят. Да и сами учтите: с чего? Вот кабы они эту самую водку трескали, тогда другое дело, а то один чай по три ведра в день и на закуску персик. И в ногах у них женская слабость, потому с измалетства в юбке. Вот бабы ихние – те наоборот: в штанах и кос им не полагается, а только залыска спереди. Тем и водку по закону пить можно, так как совсем на мужском положении.

– Значит, как у тальянцев? – спрашивает купец.

– Тальянских похождениев мы не знаем, потому в их земле не были, а с этими в лучшем виде чай распивали.

– У тальянцев такая модель, что мужчины женским именем зовутся, а женщины – мужским, – поясняет купец. – Теперича сюда к нам в театр два тальянца приезжали, так одного Марьей звали, а другого Дарьей. И посейчас теперь один существует, так того Котоньей звать. Плотник от нас на сцену декорации ставить ходит, так рассказывал: «Так мы, – говорит, – его Котоньей Ивановной и зовем».

– Везде свои порядки, – соглашается денщик. – А только у китайцев и звания никакого нет; а просто: китаец. Так он и откликается.

– Свинины не едят? – спрашивает разносчик с лотком.

– Не токма что свинью, а мышь не пропустит: все съест. У них можно. Собака так собака, а то и кошку… Теперича поймал галку, ощипал перья и действуй зубами во все свое удовольствие!

– Чудно! – дивится разносчик. – Голова бритая, а свинью ест! Ведь бритоголовым препона насчет свинины.

– Бритоголовым – это точно, а у этих косы на затылке, значит, они бриты, да не совсем.

– Настоящая коса-то?

– Само собой, настоящая. Ведь это их присяга. У них как за паспортом пришел – сейчас китайский протопоп пробу делает: возьмет и привесит к косе пудовую гирю. Выдержала коса – ладно, значит, ты настоящий китаец, а нет – пошел вон из китайской веры.

– А старички, которые ежели плешивые? – задает вопрос купец.

– Старички-то? – заминается денщик. – В том-то и дело, что у них старичков-то плешивых, почитай, совсем нет, потому ихние доктора от проплешины заговор знают. Дегтем затылок помажет, пару рыбьих слов скажет, ну и растет коса. А которым уж ежели такое несчастие, что у него затылочное солнце засветилось – сейчас его в арестантские роты, а то так и в китайскую Сибирь: «Иди, мол, господин китаец, соболей ловить, на тебя сам Мухаед прогневался».

– Вот так судьи справедливые! – восклицает купец.

– У них, сударь, справедливых-то судей и не бывало! Захотели уж вы от китайцев! Страна неверная, так зачем им справедливые судьи?

– Чай-то вприкуску или внакладку пьют?

– Вовсе без сахару, а только персик один, да и тот для блезиру, потому не ест он его, а лижет. Вы то возьмите: какие у них чашки…

– Аппетитные?

– Да в иную четверть ведра влезет. Жилятся, а пьют. И чем человек выше чином, тем у него чашка больше. У Дворцового моста изволили видеть мраморную рюмку? Так вот такие.

– Хлобыстни-ка эдакую – сгоришь. Шута Балакирева, говорят, купали в ней.

Китайцы, подвигаясь от лавки до лавки, дошли до ворот, где торгуют игрушками, и стали рассматривать щетки и гребенки, выложенные на столике. Тут же стоял приказчик, держал в рукаве шубы стакан и пил чай.

– Мусье китаец, волензи вашего доморощенного? – предложил он одному из китайцев стакан.

Тот отрицательно покачал головой.

– А ты его мамзелью назови, может, он и выпьет тогда, – посоветовал купец.

– Любопытно бы поглядеть, как это они с чаем упражняются! – сказал он и, тронув китайца по плечу, в свою очередь отнесся к нему:

– Мамзель, тринкензи один стакашек!

В это время какой-то мальчишка, подкравшись сзади к китайцу, дернул его за косу. Тот резко обернулся и показал купцу кулак. В толпе взвизгнули и бросились прочь. Отскочил и купец, но начал засучать рукава у шубы, приготовляясь драться.

– Это за наше угощение-то? Мерси с бонжуром! Ну что ж, тронь, тронь! – говорил он. – Я те попотчую!

Китайцы поморщились и продолжали путь.

На чугунке

Вагон третьего класса Николаевской железной дороги битком набит. Публика самая разношерстная. Тут и неизбежный монах в черной коленкоровой рясе, армейский офицер в высоких сапогах и с трубкой, черноглазая девушка с книжкой Дарвина в руках, баба с двумя ревущими ребятами, пьяная чуйка с гармонией, купцы с кульками съедобного, но всего больше мужиков в сермягах и тулупах. Поезд еще не тронулся. Ждут третьего звонка. Кондуктор ходит по вагону и гоняет мужиков с места на место. С платформы, где стоит провожающая публика, какая-то женщина в ковровом платке на голове машет руками и кричит:

– Миша, Миша! Как приедешь к Троице-Сергию, так не забудь Анну-то Дмитриевну заупокой помянуть!.. Да купи в Валдае тетке Василисе баранок, ну а ребенку можно бубенчик…

– Ладно, ладно… – откликивается из вагона молодой человек в синих очках.

У окна друг против друга сидят два купца: один седой, другой рыжий.

– В Москву едете? – спрашивает рыжий.

– Сперва-наперво в Москву, а там к Макарью кулье закупать, – отвечает седой. – В Вихляндию поставляем.

– А мы так в свое место едем. На Волхов. Тридцать верст от Кривого колена. Рыбу ловим.

– Поди, судачина больше идет?

– Судак, лещ, сиг да не в том сила: сынишку учить едем.

– Тс… Значит, художествами заниматься стал? Не по купеческим поступкам подражать?

– По-благородному жить захотел.

– Тс… А уж в постоянных годах?

– С пророка Наума двадцать первый пошел. Да вот большак отписывает, что против родительской воли жениться хочет, а мы ему с матерью богатую невесту нашли.

– Тс… Обуяли, значит. Что ж, из подстег какая, на ком он жениться-то хочет, али так, голенькая?

– Не, не из подстег, а только ни кругом, ни около у ней. Арендатель тут у нас в трех верстах есть, так евонная крестница. По зиме гостила она у нас; девчонка шустрая, рукодельница, ну и в теле изрядном, а насчет приданого без корысти. Ну, сам посуди: на что ж мы после этого сына кормили и воспитывали?

– Это верно. Нынче молодежь-то совсем Бога забыла.

– Подрос сын, вошел в лета настоящие, только бы отцу капитал пополнять, а он – на-поди! – даровой рот в дом брать хочет. По-благородному, может, это и делается, а только купеческому-то детищу не след.

– Это действительно.

– Коли мы на его воспитание капитал затратили, так ведь надо же нам и проценты получить. Тут все равно, что и в торговом деле, разницы никакой не состоит. Ты вот, к примеру, теперь, кулье…

– Что ж, как приедешь, стращать будешь?

– Сначала рассуждением попробую, а там и постращать можно. Ведь двадцать тысяч за невестой-то дают, что мы ему нашли, так неужто из-за этих денег мараться не стоит? Коли сам один не смогу, у меня тридцать работников… Он, дурак, после этого и сам меня благодарить будет, как жар-от у него к ней поспадет. По-благородному?! Нешто купцу по-благородному жить следовает? У купца своя линия.

В это время раздался звонок, а за ним свисток, и поезд тронулся. Купцы перекрестились.

Праздничная проза

Утро первого дня Рождества. Совсем уже рассвело. Купец Окурчин с женою с час только что пришли от ранней обедни. Сама сидит за чайным столом и моет чашки; сам, без сюртука, в одной жилетке, прохаживается по комнате и напевает «Дева днесь пресущественного». В углу горит елка, украшенная веберовскими пряниками; около нее прыгают двое ребятишек. В другом углу накрыта закуска с неизбежным окороком ветчины.

– Уж и жара же была сегодня в церкви! – говорит сам. – Я на клирос пробрался, думал, там лучше, – куда!.. Курятник Копорьев был в мундире и с орденом. Четыре раза подходил к образу прикладываться, чтоб мундир свой показать. Да, встала ему эта забава в копеечку! Как бы перед Пасхой совесть очищать не начал! Пожалуй, гривенника по три за рубль кредиторам заплатит.

– Как бы там ни было, а все-таки лестно, – отвечает сама. – Ну, и жене… Вон, сторожиха в бане не знает, куда ее посадить.

В комнату вошли молодцы. Они были в новых сюртуках. Головы их блестели от помады.

– С праздником, Иван Харитоныч! Прасковья Кондратьевна! – заговорили они, и головы их закланялись.

– И вас так же, – отвечал хозяин. – Садитесь, так гости будете.

Молодцы сели и начали откашливаться.

– Елочкой детей-то балуете?.. – начал старший приказчик.

– Да, нельзя… нынче уж мода такая… Коли бы покойник дедушка был жив, он бы эту антипатию сейчас в печь.

– Да-с, человек строгой жизни были. Раз маску поганую в молодцовской нашли – и то дом освятили.

– Водки не хотите ли?

– Оно без благовременья… а впрочем… Окорочек-то уж очень хорош…

– Пейте, и я с вами выпью…

– Разве ради молодушества.

– Чтоб, к примеру, прояснение в зрении… Нынче вот про ветчину-то все пишут, что там нечисть какая-то…

– С молитвой, так ничего… Ну-ка?

Молодцы выпили. Один из них крякнул и зашевелил губами.

– Это вы насчет потрохины? – брякнул он. – Да-с, заводится. Шкворнинский приказчик поймал одну. Она и посейчас у него в банке сидит. Зеленая такая, и усы у ней.

– Пищит? – спросил кто-то.

– Нет, но как бы жужжание… Он ей булки давал – не жрет. А сама вся в шерсти.

– Ну ее! Что о всякой дряни поминать! Со двора, поди, пойдете?

– Да ведь уж это, собственно, для прокламации, потому день такой, – отозвался молодец в лощеных сапогах. – Тоже ведь и у нас есть сродственники, потому люди, все одно…

Хозяин приосанился.

– Сродственников отчего не уважить, только в благообразии насчет вина себя вести следует. Поди, ведь денег надо? По синюхе довольно?

– Оно, извольте видеть, с одной стороны, как бы и препорция, но учтите: Богу на свечку, вихры подстричь в цирульне, опять извозчик, потому у меня дяденька на Стеклянном живет. Ну! Еще туда-сюда… Коли что останется, мы возвратим.

– Более двух зелененьких не дам. У меня целее будет. Да главное, чтоб насчет вина… потому, кроме буянства, от него никакой пользы… Выпейте еще по рюмке… И я с вами…

– Ты хоть сам-то с утра не пил бы… – остановила хозяина жена.

– Дура!

Через пять минут молодцы были оделены по шести рублей и отправились на гулянку.

Выдав деньги, сам начал ругаться.

– Уж эти праздники тоже – ничего, кроме расходов! Только глаза продерешь – деньги подавай! Кому радость, а хозяевам полушубки чистят. Что бы вчера попросить на гулянку, так нет – сегодня, в праздник.

– Да ведь вчера они просили, да ты не дал, сказал: завтра! – осмелилась заметить жена.

– Не дал, не дал! А зачем они перед ужином у голодного человека просят! Молчи уж лучше, коли Бог убил! Чего совой-то сидишь, гаси елку, ведь свечи-то денег стоят! Сгорит все сегодня, а на завтра ничего и не останется!

Ребятишки заревели. Сам плюнул и машинально глотнул рюмку водки.

– Везде деньги! – горячился он. – Сторожам из бани подай, сторожам из церкви подай, сторожам из рынка подай, дворникам, священникам, монахам из часовни! Регент с хором, вон, еще напросился. Трубочистам…

В это время раздался звонок, и в комнату вошел гость. Он был в сюртуке, в жилетке травками и в сапогах со скрипом.

– А я нарочно пораньше, чтоб хозяина дома застать, – заговорил он. – С праздником! Где у обедни изволили быть?

– У Владимирской. Жара – страсть какая! Ну-ка с дорожки-то?

– Да уж не знаю, как… Дома былое дело. А впрочем… Почем окорок-то покупали? Нынче гуси дороги… Просто приступу нет. С потрохами рубль сорок… Ваше здоровье!..

– Иван Харитоныч, ты бы с утра-то… – останавливает мужа жена.

– Дура! – огрызается муж и, обращаясь к гостю, говорит: – Куры недороги. Я молодцам целого борова купил. Ну, и без поросенка нельзя, как-то уж праздник не в праздник.

Гость тыкает вилкой в селедку.

– Колбасы нынче не покупали; говорят, в нее собачину примешивают. Тоже вот и в ветчине насчет нечисти остерегают.

– Да, это точно. Говорят, что ловят. Ведь она, стрибухина-то эта, в ноге показывается. Ты ее проглотишь, а она сейчас в ногу. Длинная такая, как волос. В бане в жару выходит. Только это больше на женщин, которые, ежели без водки, а с водкой, так она мрет. Выпей водки и, благословясь, ешь что хочешь. Ну-ка, чтобы не хромать?

– Да ведь еще в четыре места надо понаведаться.

– Ах, боже мой, да ведь не водка нас пьет, а мы ее! Господи, благослови!

В течение часа у гостя с хозяином слышались возгласы: «Бог троицу любит! Без четырех углов дом не строится! Теперь крышу крыть!» и т. д.

В двенадцать часов дня самого уже покачивало. Оставив дома деньги священникам, сторожам и дворникам и выругав жену, он все-таки поехал по знакомым Христа славить, как он выражался, и воротился только к пяти часам с гостями.

Попойка продолжалась, а часу в одиннадцатом вечера кухарка прибежала в молодцовскую и кричала:

– Молодцы! Молодцы! Идите хозяина вязать! Хозяйку избил и теперь ее приданое одеяло в печи жечь хочет!