Текст книги "Медные лбы. Картинки с натуры"

Человек и скот

На Неве открытие рысистого бега. Спортсмены ликуют. Собрались близ ипподрома и просто желающие посмотреть, как будут рысаки гоняться. Публика разная. Очень много мужиков в нагольных тулупах; остановились извозчики; виднеется рыжая борода купца в енотовой шубе и меховая шапка священника. Разговоры обширные: каждый молодец толкует на свой образец. Бег еще не начинался.

– Да будет ли? Может, из-за сырости отменят, – слышатся догадки у мужиков. – Смотри, какая погода сумнительная. Так тает, что упаси господи! Ждали афанасьевских морозов, ан Афанасий оттепель послал.

– Нет, надо полагать, что будет. Вон рысачка под ковром ведут. Вишь, ноги-то – совсем точеные, а шея как у лебедя. Рублев тысячу стоит.

– Да и ковер-то дороже трех наших полушубков.

– Прикинь еще три пары валенок. В ковре-то Персия сидит, персидский он. Помнишь Герасима Ермолаева? Так вот он у немца, у Зефтюгина, в конюхах жил; ну, и украли у них из конюшни такой ковер, так немец пятьдесят целковых с него с кучера и вычел. Вот чего ковер-то стоит! Будь русский хозяин – простил бы, а немец – человек аккуратный, он не спустит.

– А может быть, он с барышом, этот самый немец… Каки таки ковры за пятьдесят целковых!

– Говорю тебе – Персия. Ладили тогда Герасим с кучером на Невский к черкесам ходить, так с них в магазине за такой ковер шестьдесят просили.

– К скоту и какая нежность! – восклицает кто-то.

– Еще бы! Рысак-то околеет – тысяча рублев убытка, а человек – плевать! Рысака-то вдвое супротив человека и прокормить стоит. Человек пожевал хлебца да трески и сыт, а рысаку – овес да сено… А сено-то ноне почем! Пса господского продержать дороже человека стоит. Человек-то сам и подчистит себя, сам и в баню сходит, а рысаку камардина подай. Он без камардина пропащий скот. Нашего брата напои в какое хочешь время, сгоряча-то еще лучше, а рысака сгоряча напоишь – он на ноги сядет и будет ему цена грош. Ежели бы нашему брату не вино да не подати – мы бы еще дешевле стоили, а вот вино с податями в нас страдает, это точно.

– Да ведь нынче и скоты будут подати платить. И со скота подай.

– Скоту что! За скота господин заплатит. А за нас нешто господин заплатит? Ни в жизнь! Скотская-то жизнь в господском доме не в пример лучше. Скот как захворает – сейчас ветеринар или коновал лечить его идет, а наш брат захворает, господин говорит: «Ничего, отлежится».

– Да ведь скот-то в неволе и господину принадлежит, а ты сам свой, – пробует возражать кто-то.

– Что ж, и я пойду в неволю. Плати за меня подати, корми, пои, на баню дай, подноси водочки, и я в рысаки пойду. В стойле-то лучше спать, нежели чем на артельной квартире вповалку.

– А в трактир как тогда пойдешь? Ведь уж тогда в трактир не пустят.

– Разве только что из-за трактира… А то бери меня сейчас в рысаки – в лучшем виде согласен.

– Безумец, что ты толкуешь! Опомнись, какие ты слова сказал, – обращается к мужику священник. – Сподобил тебя Господь Бог разумным человеком родиться, а ты скоту позавидовал!

Мужик сконфузился и снял шапку.

– Виноват, ваше преподобие! – сказал он.

– То-то виноват! Придешь домой, встань перед образом, сотвори крестное знамение и положи три земных поклона за эти слова.

– Слушаю, ваше преподобие. А только зачем же ихнему брату, господам то есть, нас соблазнять? И им грех великий. Теперича пришел я раз к нашему земляку на кухню, у графини Отребьевой он живет, так там вдруг господского пса сухарями со сливками приказано кормить, и подушка ему пуховая сделана, чтоб спать. Нешто это скоту подобает?

– Набавьте-ка, батюшка, ему еще за эти слова свечку… Пусть свечку поставит, – вмешивается в разговор другой мужик. – Ты, кажется, почтенный, глаза с утра залил, вот что.

– Ни в жисть! Откуда мне их залить, коли у меня одна семитка в кармане.

– Цивилизации в них, ваше высокопреподобие, настоящей нет, оттого и такие разговоры, – обращается к священнику купец. – Кабы сидела в них цивилизация, содержали бы себя на благородной ноге и в скоты не захотели бы…

– Кланяйся батюшке в ноги, проси у него отпущение грехам! – толкали мужика в спину.

– Не надо. Оставьте его, дурака! – сказал священник. Мужик начал пятиться и удалился.

– Прогневался, говорю, ваше преподобие, на нас угодник божий Афанасий-то! А то, бывало, в старину как завинтит морозом – страсти подобно! – начал купец. – А нынче вдруг распутица.

– Стихия переменчива. Подул южный ветер – вот и перемена погоды, – отвечал священник.

– На обсерватории, говорят, погоду-то эту портят. Поставят астрономы астролябию да ветры и переменяют. Наука наукой, а через это ущерб торговли. За дичину-то мороженую теперь бы без астрономии-то хорошие деньги брать, а тут только сбывай, почем дадут. Судак тоже ноне был в цене, а теперь подтаянный-то копейки на четыре в фунте опустился. Правду я?..

– Пустое! Разве может наука погоду изменить. До этого мы еще не дошли.

– Мы-то еще не дошли, а ученые немцы с англичанами, может быть, уже давно дошли, да держат в секрете. Вы-то возьмите. Как только расторгуешься мороженым товаром – сейчас оттепель. Отчего это? Я тоже, ваше преподобие, читаю, много читаю, чтоб за цивилизацией мне успеть.

– Что же вы читаете?

– Да все читаю. Придешь в трактир – «Сын Отечества», «Петербургские ведомости», «Голос» и «Новое время».

– И прочли, что немцы погоду изменяют? Сомнительно.

– Этого я не прочел. А только ежели теперича этот самый телефон за тысячу верст с человеком разговаривает, то отчего же погоду не изменить? И то уж я читал, что где-то по телеграфу публику пересылают. Должно быть, в Америке, потому все эти вещи в Америке делаются. Возьмем газ. Конечно, кислота, но разве прежде кислота горела? Но в газе все-таки кислота, а в электричестве совсем пустышка горит. Может быть, когда-нибудь и такой огонь придумают, что светить и греть он будет, а зажечь им ничего нельзя, то есть безопасный от пожаров.

– Ой, ой! В какую философию вы пустились!..

– Нельзя без этого, ваше преподобие; потому я за цивилизацией гоняюсь. Нынче время такое. У меня дома все календари куплены, и я каждый день их читаю. Только я так полагаю, что через это вера слабнет. Правильно я?

– Вон еще рысак в беговых санках! – кивнул головой священник, стараясь переменить разговор.

– Пущай его! А мы лучше к куме на Петербургскую сторону чайку попить пойдем, – сказал купец. – Прощенья просим, ваше преподобие!

Подписка на подарок

Входные двери французского ресторана так и хлопали. Входящие сбрасывали с себя шубы и стремились к буфету, дабы «предварительно» проглотить рюмку водки. Кончились спектакли в театрах, и «золотая» и «золоченая» молодежь приехала ужинать. Входили и старички с «посеребрившимися» волосами; насупив чело и потирая усталую поясницу, заехали закусить «железные» дельцы. Была и денежная молодежь из биржевой, банковой и торговой аристократии, которую называли «бронзовою» молодежью, в отличие от «золотой», но, в сущности, она-то настоящей золотой и была. Явились «купцы-солидняки». Гремели палаши, раздавалась французская речь, слышался немецкий и русский говор с сильно заметным еврейским акцентом, доносилось оттуда и характерное восклицание «хлобыстнем по стопочке белого померанцевого цвета». Завсегдатаи первых рядов театральных партеров были в полном сборе.

Вот остановился перед юношей с еле пробивающимися усиками «железный» делец с подобранными волосок к волоску бакенбардами и протянул ему руку. Обменялись фразой «bon soir».

– А я, знаете, даже искал вас, – начал делец. – У меня до вас есть дельце. Надеюсь, что вы подпишетесь на подарок нашей дорогой птичке-щебетунье. В среду ее бенефис. Нельзя, надо поддерживать таланты. Помните, как она эту фиоритурку делает: тру-ля, тру-ля, труля-ля-ля?! Восторг! А ножка-то у ней какая!

Юноша сконфузился.

– С удовольствием, но я после… – отвечал он. – Пускай сначала другие…

– Зачем же после, ежели можно теперь? Мы ей думаем поднести бриллианты. Граф уже наметил один парюр у ювелира.

– Видите ли, я думал отдельно от себя букет…

– Букет само собой, а это кроме того. Да и что за букеты! Бриллианты вещественнее. А она, бедняжка, так много должна… Вообразите: в фруктовую лавку больше тысячи, потом модистке… Все пристают с ножом к горлу, а денег нет. И удивительно, как нынче трудно сбирать на подарки! Ну, полноте, не скупитесь.

– Я подпишу, но завтра. Сегодня я денег с собой не захватил.

– Ничего не значит. Подпишитесь сегодня, а деньги пришлете завтра. Даже и присылать не надо. Мы сами к вам пришлем. Берите перо.

Юноша глубоко вздохнул, взял перо и подписал пятьдесят рублей, прибавив:

– Только уж нельзя ли послезавтра прислать за деньгами? Завтра меня с утра дома не будет.

– Ну вот за это мерси. А послезавтра деньги приготовите.

Делец подсел к старичку, сидевшему за столом.

– Et bien comment vont les affaires?[26]26
  Ну, как дела? (фр.)


[Закрыть] – спросил тот.

– Туго. Кому ни предложу – все стараются отвильнуть. Давеча встретил в фойе Кудяева, так тот, завидя, что я вынимаю из кармана подписной лист, пустился бежать от меня. Ну, я и рукой махнул. Еще бог знает, что подумают.

– Маленькому Гильдерштерну из банка вы предлагали?

– Предлагал. Поморщился, но подмахнул полсотни…

– Жид и смеет морщиться, когда его порядочные люди просят! Это меня удивляет. Дайте ему лист, и пусть он своих банковых к подписке привлечет.

– Давал, но он руками и ногами… Знаете что, граф? Лучше вы сами. Вам он не откажет.

– Еще бы он мне-то отказал! Вот напитаюсь, так я с ним поговорю.

Мимо стола прошел перевалистой походкой румяный и толстомясый молодой человек в собольей шапке и с бриллиантовыми запонками в сорочке.

– Кто это такой? Я его всегда вижу в первом ряду кресел, – спросил старичок.

– Это сын известного купца-подрядчика Загвоздкин. Отец – миллионер.

– Привлекайте, привлекайте скорей к подписке!

– Видите, граф, ежели я к нему подойду, он десять рублей подпишет, а ежели вы, то и сто, а может быть, и больше.

– Но как я с ним буду разговаривать? Он, пожалуй, сейчас трехэтажные слова начнет выворачивать. От него, я думаю, дегтем пахнет.

– Нет, он понатерся. За границей раза два в «Кафе Англе» буфеты разбивал. Но что же делать-то, ежели подписка нейдет. Бриллианты три тысячи стоят. Для нее будете хлопотать, для нее, – прибавил делец.

– Ну, пойдемте к нему вместе.

Старичок как был в салфетке, завязанной под горло, так и отправился вместе с дельцом к сыну миллионера. Сын миллионера просматривал карточку кушаний. Лакей-татарин стоял перед ним в почтительной позе.

– Я слышал, что вы большой поклонник таланта мадемуазель Сары Декомб, – начал делец, – а потому счел долгом предложить вам подписаться ей на подарок в день ее бенефиса. Мы затеваем поднести ей парюр.

– Господин Велянов, кажется? – спросил сын миллионера. – Оченно приятно. Это точно-с… заглядываем и на мамзель Декомб иногда. Штучка важная! Хоша я не все из ейного пения понимаю, а глазенки у ней, канашки, чудесные! За глазенки четвертную можно.

– Подписывайте больше, что четвертная! Вот граф Желудев начал сбирать подписку и поставлен в такое невыгодное положение. Подписка идет плохо, а надо собрать три тысячи.

– Граф Желудев? Еще того приятнее! – сказал сын миллионера.

Старичок протянул ему два пальца.

– Пожалуйста, подпишите побольше. Ну, что вам стоит при ваших средствах? – сказал он. – Я сам готов служить, когда понадоблюсь.

– Для вас, ваше сиятельство, даже сто рублей выворотить могу! – отвечал сын миллионера, потрясая обеими руками протянутые ему два пальца. – Пожалуйте крестик.

– Попросите подписаться и кого-нибудь из ваших знакомых. Ведь у вас так много богачей в вашем кругу.

– По четвертной ежели, то это для нас наплевать, а больше не сдерешь. Главное дело, что она французинка, а наши ребята к французинке-то не совсем пристрастны. Вот ежели русская…

– Ну, хоть по четвертной…

– В лучшем виде. Это можно. Каюм, кто здесь есть из нашей команды? – обратился сын миллионера к татарину.

– В кабинетах господа Михайловы сидят, господин Кувыркин, Петерин Илья Федорыч.

– Пожалуйте лист, ваше сиятельство, сейчас сделаю туда рекогносцировку за лиловыми.

– Сейчас… сейчас… Только вот тут я одному человечку… – сказал делец и кивнул на стоявшего у буфета тощего хлыща со стеклышком в глазу и разговаривавшего с приятелем.

Тот заметил кивок.

– Сейчас Белянов подойдет просить подписаться Саре Декомб на подарок, – обратился он к приятелю. – Я уже обещал ему. Бога ради, дай мне взаймы хоть двадцать пять рублей, надо отвязаться.

– Да ведь там за тобой уж есть триста рублей, – отвечал приятель.

– О господи! Отдам. Веришь, какое безденежье?! И не бывало такого.

Приятель дал деньги. Хлыщ бросился навстречу к дельцу и вручил ему четвертную бумажку. Подписной лист был передан сыну миллионера.

– Сейчас, ваше сиятельство! Живым манером моих осетров выпотрошу! – крикнул тот и бросился бежать в кабинеты.

В кабинете сидела пьяная компания купцов. Один был без сюртука и спал на диване, когда влетел туда сын миллионера.

– Ребята! Французской актерке подписка на подарок. Сыпьте по четвертной!

– Какой такой актерке? Сами семерых сбирать послали, – откликнулась компания.

– Черт ее знает, какой такой актрисе! Я и сам путем не разобрал. Граф Желудев просил: «Нельзя, – говорит, – надо поощрения таланта от публики».

– Ну тя в болото! Лучше пропить.

– Да что вам значит, окаянные, по четвертной-то! Слазаете завтра в выручку и с процентами возьмете. Зато смотри, с какими людьми рядом фамилию-то свою подмахнешь! Князь Бубликов, барон Цвибель, князь Залихватский…

– Вася, а ведь лестно! Давай подмахнем.

– Вали! Мы и у Федора Иванова четвертную из кармана выудим. Пусть и он сочувствует таланту! – кивнул кто-то на лежащего пьяного купца. – Федя, хочешь сочувствовать?

– Мм… – промычал лежащий.

– Тащи у него из бумажника и подписывай его фамилию!

Началась подписка.

Свадебный скандал

В приходской церкви толпится народ. Должна венчаться свадьба. Жених в сопровождении шафера явился в церковь раньше невесты, и певчие уже горланят ему концерт, надсаживаясь из всех сил, чтобы получить, кроме платы, прибавку на угощение. Тенора выводят фиоритуры на верхних нотах, визжат звонки – дисканты, и с глухим раскатом гудят басы – октавы. Вот вырвался верховой бас, рявкнул на всю церковь, и откликнулось ему эхо в куполе. Жених, средних лет мужчина с чиновничьей физиономией и в парадной шитой гладью сорочке, на которой блещут бриллиантовые запонки, стоит ни жив ни мертв, озирается по сторонам и то и дело шепчется с шафером.

– Василий Васильевич, бога ради, ты посматривай, – говорит он. – Встань лучше у дверей и посматривай ее. Нечего тебе здесь топтаться. Хотя я и пустил слух, что буду венчаться в Чесменской богадельне, потом переменил на Новую Деревню, но вдруг она узнает, что здесь, и придет. Ведь мог ей пригласительный билет в руки попасться. Ворвется в церковь и сделает скандал.

– Конечно, мог. Она женщина пронырливая. Не мне тебя учить. Ты ее лучше знаешь. Пять лет с ней жил, – отвечает шафер с такой же, как и жених, казенной физиономией, но с прибавлением проплешины на затылке. – И зачем только ты билеты печатал!

– Да ведь отец невесты требовал! Пробовал я и отлынивать, но ему хоть кол на голове теши! Ты знаешь, купцы любят билеты, и непременно чтобы золотом печатать, на бордюре кружева. Стань ты у дверей, и коли ежели прибежит она, сули ей двести, триста, пятьсот. Вот тебе деньги.

Жених полез в карман, вытащил пачку бумажек и передал шаферу.

– Получил разве приданые-то деньги? – спросил тот.

– Ну вот! Поеду я разве венчаться без денег! Стань, голубчик, у дверей. То есть, ежели пройдет все благополучно, вот какую свечку завтра поставлю!

Шафер, расталкивая народ, ринулся в притвор. А сзади за женихом стояла группа женщин, и слышался такой разговор:

– «Как, – говорит, – невеста приедет – сейчас я ей скандал! Ничего, говорит, мне не надо, а только скандал». Пять лет, душенька, он с ней жил, пять лет она его кормила и поила своими трудами трудовыми.

Жених вздрогнул, побледнел и принялся усиленно креститься. Разговор продолжался.

– Да кто она такая?

– Белошвейка. Две ученицы у ней и мастерица наемная. Руки-то золотые! И вдруг променял, идол, на купеческую дочку с тремя тысячами! Да ведь купеческой дочке-белоручке в три года эти три тысячи прокормишь, при его собачьем жалованьи, а белошвейка сама себя кормит.

– Говорят, на послесмертное вознаграждение от невестина отца надеется, – вмешивается в разговор третий голос. – Дом у того каменный.

– Что по-нынешнему – дом каменный! На доме-то, может быть, только доска с его именем, а остальное и с помойной ямой вместе все заложено, – отвечает мужской голос. – Нынче дома-то ой-ой-ой! Коли бы был обстоятельный купец, то за чиновала с аллегорией в кармане дочку бы не потрафил. А верно надежные-то люди не брали – ну, за чиновала и свалил.

– С ребенком она здесь?

– Само собой, с ребенком. Как, говорит, только невеста покажется – сейчас я ей его мастерство-то и преподнесу. Пусть полюбуется.

Жених стоял как на иголках. К нему подбежал шафер и шепнул:

– Здесь она. Успела уж и в Чесменскую богадельню съездить, и в Новой Деревне справиться.

– Торгуйся скорей!

– Какая тут торговля! Подошел к ней и только начал, а она как плюнет в меня!

– Так что ж тут делать?

– Иди к ней сам. Она тебе пока до невесты скандал сделает, а мы ее поведем протокол составлять. Это Петр Захарыч придумал. «Одно, – говорит, – средство…»

– Да она, пожалуй, вцепится в меня и фрак мне разорвет, рубашку изомнет…

– Зато, может быть, выливши весь фонтан ругательств и сорвав сердце, угомонится. Решайся скорей!

– Василий Васильич, только ты около меня… Как она на меня плюнет или треснет меня по чему попало – сейчас зови городового и волоки ее в участок.

– Да ладно, мы уж с Петром Захарычем постоим за себя. Тот мужчина солидный и с орденом на шее.

Жених пошел в притвор. Там стояла молодая женщина в платке на голове и в драповом пальто, держала на руках девочку лет двух и в сильно раздраженном состоянии, со слезами на глазах рассказывала собравшейся публике:

– Пять лет с него, мерзавца, за квартиру ни копейки не брала, от себя урывала, а ему шинель меховую справила, а уж белье, что у него есть, так все мое до ниточки. Приходит раз домой: «Прощай, – говорит, – Марья Терентьевна, я в командировку на два месяца еду…» И вдруг узнаю – женится. Ничего мне не надо, только скандал…

– За квартиру, шинель и белье, Марья Терентьевна, Василий Васильич уполномочен вам вручить пятьсот рублей, но, бога ради, пусть кончаются все недоразумения, – шепнул женщине жених, подойдя к ней сзади.

– А, ты здесь, подлец! Сам на рогатину пришел! – взвизгнула она, обернувшись к нему лицом, и ругательства полились рекой.

– Послушайте, разве можно в храме Божьем такие сквернословия! – возвысили голоса шафер и пожилой чиновник с орденом на шее.

– Он меня позорит в церкви, и я его! – не унималась женщина. – Дай срок невесте приехать, покажу я ей ее падчерицу. Пусть полюбуется! Вот она, со мной. Видишь, ручки протягивает и узнала папашу. Плюнь, душечка, на папашу, плюнь!

– А чем вы докажете, что это именно моя дочь? – пробормотал жених.

– Чем? Чем? – заговорила, как исступленная, женщина. – А вот чем!

И с этими словами она плюнула в лицо жениху. Шафер и солидный чиновник схватили женщину под руки.

– Протокол! Протокол! Сторож, зовите городового! – послышались их слова.

– Невеста! Невеста! – заговорили в народе.

Певчие запели концерт. Жених, отираясь платком, бежал к аналою.

Невеста прошла благополучно, но женщина продолжала кричать, ребенок на руках ее ревел. Ее держали. Жених подошел к невесте. Он дрожал всем телом и сказал ей:

– Женщина тут одна безумная в церкви, так вы не испугайтесь. Это она кричит.

Священник и дьякон между тем выходили из алтаря. Певчие кончили концерт. В притворе шум делался громче и громче. Жених и невеста стали против аналоя.

– Благослови, владыко! – начал дьякон.

В притворе раздался пронзительный взвизг, и что-то рухнулось на пол.

– Что это такое? – спрашивала у жениха невеста, вздрогнув всем телом.

– Кликуша одна, одержимая бесами, не может слышать богослужения, – отвечал жених.

Зубы его стучали. Обряд продолжался. Гости и родственники жениха и невесты толковали уже о скандале.

Для ращения волос

Воскресное утро. В церквах звонят к обедне. Парикмахерский «зал для стрижки и завивки волос», состоящий из очень маленькой комнаты, битком набит народом. Мерно, как в музыке, звенят ножницы в руках парикмахерских подмастерьев, работают нагретые щипцы, приведя в порядок прически посетителей, сидящих в белых пудремантиях и покуривающих папиросы. Скребут, как сотни мышей, английские бритвы «Фабрики Карякина в Павлове», соскабливая щетину на скулах и подбородках. Некоторые посетители дожидаются своей очереди и просматривают афиши. Хозяин парикмахерского заведения и сам вооружился ножницами и возится около головы какого-то мрачного господина.

– Ай, как у вас волосы лезут! – говорит он. – Надо принять какие-нибудь меры. Вы, верно, изволили больны быть?

– Жена была больна тифом, а я нет, – отвечал посетитель.

– От этого не полезут. Скорей же у вашей супруги полезут.

– А вот подите! У нас наоборот. Думаю, не перешли ли от нее ко мне последствия-то болезни. Спим вместе, иногда по ошибке в ее платок сморкнешься. У ней из косы хоть бы один волос выпал, а меня как песца щипать можно.

– Просто линяете, теперь время такое, что всякое животное линяет, – вмешивается в разговор дожидающийся очереди побриться пожилой усач с щетинистым подбородком. – Вот я ехал на извозчике, и попалась белая лошадь…

– Однако, позвольте, милостивый государь!.. – обращается к нему, сверкнув глазами, мрачный господин.

– Что «позвольте»? Обиделись за сравнение? И лошадь – животное, и человек – животное. Что живет, то животное. Порядки-то для всех насчет линяния одни.

– Нет уж, оставьте. Это вы можете быть животным, а я не желаю.

– Желайте не желайте, а все равно так выйдет.

– Я вас покорно прошу оставить! – возвышает голос мрачный господин.

– Странно. Вот ежели бы я вас сравнил со скотиной и сказал: всякая скотина линяет…

– Вы напрашиваетесь на неприятности!

– Уймитесь, сударь. Сидите и читайте газету, – замечает хозяин. – Не было ли у вас головных болей? – снова обращается он к мрачному господину.

– Нет, не было. Замечательно, что у тещи и у свояченицы чуть не каждый день болят головы, а у меня никогда, – отвечает тот.

– От тещи и от свояченицы ничего не будет, сколько у них ни боли головы.

– То-то, я сам так думаю… Да и у них волосы не лезут.

– Батюшки! Целая прядь! – восклицает хозяин, показывая мрачному господину гребенку.

– Да вы нарочно рвете!

– Зачем же нам нарочно рвать? Вырвешь, так потом и стричь будет нечего, а это, сами знаете, наш доход. Нет, напротив, мы стараемся о ращении волос. Вот у меня есть помада для ращения волос, моего изобретения, так та удивительно помогает. Не желаете ли флакончик? Всего рубль стоит.

Мрачный господин обернулся и пристально посмотрел на парикмахера. Тот был лыс, как колено.

– Отчего же вы сами этой помадой не мажетесь? – спросил он.

– Помилуйте, нам недосуг. Где же нам! Ну, и средства не позволяют рублевой помадой, а ведь это надо каждый день раза два-три, – отвечал парикмахер.

Находящиеся в парикмахерской захохотали.

– Да он оттого и облысел, что мазался ей, – заметил усач.

– Зачем же вы, господин, говорите такие вещи, коли сами не знаете! Вы у меня покупателя отбиваете. Вот вы опять обиду… Давеча насчет животного, а теперь насчет помады. Не слушайте их, сударь. Помада моя безвредна, и ежели вы желаете, так я сейчас же намажусь ей.

– Удивил! – воскликнул завивающийся за другим столом молодой купчик. – Да теперь твой череп хоть кислотой трави, так и то ни одного волосочка не вытравишь, а каково волосатому-то человеку пробовать!

– Напротив-с, и на моем черепе могут от моей помады кудри вырасти, ежели ревностно натирать; да заниматься-то нам некогда. И к тому же, зачем нам волосы в наши лета? Они человек молодой, прекрасному полу нравиться могут.

Мрачный господин улыбнулся. Лесть подействовала.

– Ну уж и молодой! – сказал он. – Давно за сорок! К пуду-то два фунта прикинуть надо. Ну, а как же этой помадой действовать? – спросил он парикмахера.

– Да никак-с. Чем чаще мазаться будете, тем лучше, – отвечал тот. – Да вот что, вы извольте обратиться к полковнику Коробкову и их спросить. У них после горячки так было, что хоть кадриль на голове танцуй, так и то не споткнешься о волосяной войлок, а теперь, слава богу, завиваться к нам ходят.

– Неужто на голом месте ему волосы вырастил? – усомнился купчик.

– Да-с, почти что на голом месте. Корни были одни оставши, да пух вместо волос рос, а теперь через мою помаду в лучшем виде…

– А ну-ка вот вырасти на своем головном пресс-папье волосяной капуль, так я тебе две четвертные за этот фокус отсыплю.

– У меня уж корней нет-с, – стоял на своем парикмахер. – Да и мне ежели постараться, то можно.

– Ну и постарайся! Пятьдесят канареечных тебе не мешают. При свидетелях говорю, что не зажилю. Да отчего же ты раньше не мазал, когда корни были?

– В том-то и дело, что я эту помаду потом уж придумал, после того, как у меня и корни пропали. А вы, сударь, не слушайте разговора и возьмите помаду, – обратился он к мрачному господину. – Страшного ничего нет: тут перувианский бальзам, репейное масло, хинин да мозги – вот и все…

– У вас волосы лезут? Отлично! – возгласил, выскочив из-за стола, добродушного вида господин с поседевшими бакенбардами.

– Позвольте, что же тут отличного? – спросил мрачный господин.

– А то, что я вам могу посоветовать домашнее средство для ращения волос. Возьмите вы простую сальную свечку и растопите ее в горшочке. Потом натрите хрену и выжмете туда сок да положите щепотки две ромашки и маленький кусочек камфоры. Мы все этим составом мажемся: и я, и жена, и детки, и вот, как видите, волос у меня на десять драк хватит, а мне за пятьдесят лет.

– Ничего этого не надо. Просто уксусу с деревянным маслом смешать и им… – откликнулся еще кто-то.

– И это может повредить. А самое лучшее – холодной водой с солью… – послышался еще возглас. – Да, главное, в жаркой бане не парьтесь.

– Совсем напротив, – отозвался бакенбардист. – Баня укрепляет. Моим средством с хреновым соком и ромашкой надо именно мазаться на полке да наподдавать на каменку побольше. Вымазать голову и преть.

Мрачный господин молчал. Остригшись, он бросил пятиалтынный на стол и начал надевать шубу.

– Так не купите у меня помадки-то для ращения волос? Я сам при вас из этой банки себе голову вымажу, ежели вы опасаетесь, – сказал парикмахер.

– Нет, нет, пусть уж лучше волосы лезут, – отвечал мрачный господин и выскочил за дверь парикмахерской.