Текст книги "Медные лбы. Картинки с натуры"

Портной-меценат

В один из магазинов готового платья входят двое молодых людей в очень незавидных костюмах. Один блондин, другой брюнет.

– Поликарпу Доримедонтычу! – возглашает блондин и подает руку занимающемуся кройкой сукна хозяину с кожаным сантиметром на шее.

– Здравствуй, театральный простак, здравствуй! – отвечает хозяин-портной и, кладя ножницы, потрясает протянутую ему через стол руку. – Повернись-ка, повернись-ка! Вот так. Ах, братец ты мой, как ты пообносился! Смотри-ка, брючонки-то ведь у тебя с бахромой. Ну что ж, видно, денег принес по старому счету и хочешь, чтоб я тебя обновил насчет штанины и пиджака?

– В том-то и дело, что денег нет ни гроша, а обновиться бы не мешало.

– Плохо, значит, твое дело, плохо. Ты это где пропадал? Я уже в заупокойное поминанье хотел тебя записать.

– Присяга наша известная. В Балабаеве куплеты комические пел и жидовские сцены рассказывал. Вчера только приехал.

– И яко благ, яко наг, яко нет ничего? – спросил портной.

– В одном кармане пусто, да и в другом негусто, в третьем смеркается, а в четвертом заря занимается. Антрепренер жалованье зажилил.

– А бенефис?

– Три с полтиной в очистку и то пополам с дирекцией.

– Как же это, братец, так? Видно, афиша у тебя была нехороша. А ты бы посулил съесть живого человека перед публикой, что ли.

– Там уж до меня ел один комик живого-то человека, и публика все равно не поверила бы.

– Ну, в бутылку влез бы в заключение бенефиса.

– Тоже до меня влезали. Балабаев – город ученый. Там и по воздуху актеры летали, и угадывали желание публики. Ничем удивить нельзя. Придумывал, придумывал удочку и чуть с ума не сошел. Плюнул и напился пьян.

– На пьянство-то, значит, деньги были? А ты бы вот их портному и приберег.

– Пьянство в долг верили. Кругом задолжал, оставил чемодан в гостинице и бежал оттуда ночью.

– Чемодан-то ведь пустой был?

– Само собой. Денег на железную дорогу нет, но вдруг, о счастие! Богиня сжалилась над несчастным страдальцем и послала хмельного купца. К нему приснастился, и за билет и выпивку с закуской всю дорогу ему в вагоне куплеты пел и жидовские сцены рассказывал. Благодарю Бога о том, что в острог в Балабаеве не попал.

– Ой! А художества были?

– Оделся в театральный вицмундир и акцизного чиновника в трех корчмах разыграл. По зелененькой успел с каждой клюнуть да три бутылки рому. Явите божескую милость, обшейте хоть насчет брюк. Думаю здесь по клубам поиграть, а ведь в таком виде совсем невозможно.

– Чудак-человек, да ведь с тобой расчет-то угольями на том свете.

– За брюки, верьте совести, отдам. По рублю из клубных разовых платить буду. Сшейте хоть за простоту мою. Вот купца-то и можно бы было мне на левую ногу по дороге обделать, да пожалел. Купец-то очень душевный.

Портной прищурился.

– Разве новые куплеты мне споешь, так пожалуй… – сказал он.

– В лучшем виде уважу. Отворяйте фортепьяны! – махнул рукой блондин.

– А это с тобой кто? – спросил портной и указал на стоящего поодаль брюнета.

– Любовник. Для рекомендации его к вам привел. Позвольте вам представить: актер Верхолетов. Прошу и его принять под свое меценатское крылышко. Ему фрачную пару нужно.

– Не слыхал, не слыхал такого, но очень приятно… – пожимал руку брюнета портной. – Я всегда рад помогать артистам. Водку пьете?

– Глотает, – отвечал за него блондин. – Он из провинции и приехал сюда просить дебюта на казенной сцене.

– Еще того приятнее. Постараемся поддержать. Я своих мастеровых-штучников насажу в раек и заставлю хлопать.

– Очень вам благодарен, но вы мне фрачную-то пару сшейте. Да нет ли у вас готовых брюк на мой рост? – проговорил наконец брюнет.

– Как не быть! У меня даже и на тех каменных великанов, что Эрмитаж подпирают, брюки найдутся. Примерить им брюки! – крикнул портной приказчику.

Брюнет начал примерять.

– Только уж я тоже попрошу с рассрочкой, – сказал он. – Уплата будет верная. Кроме дебюта на казенке, я буду по клубам играть, так из разовых.

– Под паспорт извольте, – отвечал портной.

– То есть как это – под паспорт?

– Очень просто. Как только на квартире вы пропишетесь, сейчас свой паспорт мне на хранение и принесете вплоть до уплаты долга по счету.

– Я согласен, – проговорил брюнет после некоторой паузы и почесав затылок. – Ну, вот эти брюки мне в самый раз.

– А коли в самый раз, то и старайтесь ими приобретать симпатии публики. С моей легкой руки многие актеры в ход пошли. Монахов, еще будучи чиновником, в моих брюках куплеты пел, Полугорев в моем белом жилете дебютировал, комику Рынкину я фрак построил. У меня платье счастливое, многим помогало, и вот только этот простак, обшиваясь у меня, не может никого обшить и в денежных делах поправиться. Каков каламбур-то! – вскричал портной. – Обшить и обшить. Перевертов! – обратился он к блондину. – Ты это в какие-нибудь куплеты втисни. Ведь это восторг, что за каламбур!

– Втисну, втисну. Что говорить, ты у нас мастер известный! – одобрил его блондин.

– Ну, то-то. Куплеты мне вам, чертям, по-настоящему писать следует, да вот одно только, что платье кроить надо! Только ты, господин любовник Верхолетов, коли уж в моем платье играть будешь, то всем рассказывай, что я тебе в долг шил, и что «Вот, мол, какой портной Трибухов для актеров благодетель!».

– Это зачем же?

– А для моей славы, чтобы актеры ко мне заглядывали, а незнакомые артисты знакомиться шли. У меня кто ни придет – всякий поет, рассказывает или играет, а я его за это угощением накачиваю и в долг верю. Ты брюки-то на себе оставишь?

– На себе. Только у меня теперь денег ни копейки. Паспорт я завтра же вам принесу.

– А вдруг ты мазурик взаместо актера-то, так как тут быть? Ну, да где наше не пропадало! Только вот что: ты мне за это куплеты спой или сцену расскажи сейчас.

– Да и ни куплетов не пою, ни сцен не рассказываю. Я любовник.

– Так что ж из этого? У меня и любовники в лучшем виде откалывают куплеты и сцены. Ну вот что: прочти «Убогую и нарядную» Некрасова с жаром.

– И стихов не читаю.

– Какой же после этого актер? Свинья ты, а не актер!

– Однако, милостивый государь!.. – возвысил голос брюнет.

– Не петушись, не петушись. Я горделивых не люблю, – остановил его портной.

– Прочти ему Чацкого из «Горя от ума» или садани «Гамлета», – посоветовал брюнету блондин.

– Я играю только на сцене, а не у портных в лавках.

– А коли так, то и оставайся без брюк, – порешил портной. – Молодцы! Стащите с него долой брюки!

Положение было критическое. Брюнет задумался. На глазах его показались даже слезы.

– Извольте, я согласен! – махнул он наконец рукой.

– Ну вот, давно бы так. А то дурака строишь! Пойдемте теперь ко мне в комнаты и хватим предварительно по рюмочке, а там и театральное представление.

В помещении за магазином вскоре хлопнула пробка, потом заиграли на фортепьяно. Простак пел куплеты, а через некоторое время и любовник во все горло и пьяным голосом отхватывал из «Гамлета»: «Мать-королева!»

Будущий солдат

Воскресенье. В кожевенной лавке в Апраксином рынке солдат покупает сапожный товар. Он его нюхает, скоблит ногтем, вытягивает и даже лижет. Около солдата вертится хозяйский сын в теплом пальто на хорьках и, видимо, хочет с ним заговорить, но солдат, покупающий товар у приказчика, заговаривает с хозяйским сыном первый.

– Хозяин здешней лавки будете? – спрашивает он молоденького хозяйского сына.

– Он самый, только при тятеньке в купеческих сыновьях.

– Ну, все равно командир. Спусти, хозяин, цену-то. Что больно дорого хотят? Не черту уступишь, а солдату. Солдату взять негде. Жалованья – денежка, а неразменного рубля нет.

– Спустить! – отдает приказание приказчику хозяйский сын.

– Да невозможно, Василий Иваныч, потому он цену дает несообразную, – отвечает приказчик. – Выросток – первый сорт.

– Плевать! Коли я говорю: уступи, так уступи. Теперь я большую жалость ко всей солдатской нации чувствую, потому, может статься, не сегодня, так завтра сам под красной шапкой буду.

– Ой? На жеребьевку пойдешь? – спросил солдат.

– Послезавтра. Вот оттого-то у меня и чувствительность. К рекрутским-то квитанциям ноне приступу нет, да и сыскать их негде.

– Все зачли, это верно. Бумагой не ответишь, а подавай шкуру.

– Беда! Думаю, уж ежели попадусь как кур во щи, то в писаря проситься.

– Коли на письме собаку съел, то еще туда-сюда, а коли на манер как слон брюхом по бумаге ползаешь…

– Нарочно к каллиграфу на квартиру бегал и теперь такой вензель тебе выведу, что уму помраченье! Нас шестеро из рынка ходило, жеребьевников-то.

– Все лучше. А то коли нутром слаб – сейчас в денщики упрут.

– Вот этого-то я и боюсь. Каково мне офицерский сапог-то ваксой начищать, коли у меня у самого этим делом мальчишки лавочные заведывают!

– То-то. Бывает, что иное благородие, из семейных которое ежели, то и стряпать заставит, ребят нянчить, белье стирать да гладить. Смерть!

– От этой напасти каллиграфии и обучались.

– Сильно робеете, купец, насчет жеребия-то?

– Настоящей робости нет, а какое-то бездушие во всем теле. Ну, и сердце дрожит, как овечий хвост.

– Я так пьяный в нашем городе сдавался и обширную храбрость в себе чувствовал, а как отрезвился потом, и заревел коровой, – отвечал солдат.

– И мы трескаем, да что толку-то! Вот кабы пьяного человека совсем не взяли: «Ты, мол, пьяница, пошел вон!» – то уж я бы показал себя. А то и пропойного все равно возьмут. Было бы для хмельных исключение, то я бы такой сорт, что лежит и не дышит, пес ему рыло лижет, а он не может сказать «цыц».

– И в бесчувствии чувств возьмут, – согласился солдат.

– А болезнь? – спросил купеческий сын. – У меня вон живот обрывается.

– Живот подтянут. Не животом тебе маршировать-то.

– А зуб? У меня вон передний зуб качелями вышиблен, а другой задний – папашенькина эмблема в хмельном образе, так как это их рукотворение. Чем я патрон-то скусывать буду?

– Нынче патрона не кусают.

– Ну, а ежели ноздря не в порядке? У меня она оспой попорчена.

– Так что ж из этого? С лица-то не воду пить.

– Беда!

Купеческий сын почесал затылок. Солдат начал его утешать:

– Вы, господин, не робейте. Коли при деньгах, то жизнь может быть хорошая. Коли, к примеру, сорок копеек нашему брату предоставите – сейчас мы спорхаем и в обшлаге полштоф с закуской принесем. Есть у нас в полку из купцов, так мы служим.

– Водка что! А как пища?

– Пища, известно, наша солдатская пища, но завсегда селедку можете купить, трески, булку. На это у нас запрета нет.

– А блины печь, коли я себе вздумаю, или гуся жарить? Я вот к гусю пристрастие имею.

– Этого у нас негде. Мадерных хересов, бутылку рому – спорхаем.

– Значит, закусок с собой надо набрать. Э-эх! И зачем только нас берут теперь! Ну, во время турецких зверств, когда все в себе вопль воинственный чувствовали, то дело десятое, а теперь на что мы, кого бить, коли кругом замирение?

– Бить, сударь, всегда кого-нибудь найдется. Вон, говорят, текинец поднимается.

– На текинца и того войска достаточно, что есть. Это в Малой Азии, что ли?

– Нет не в малой, а в самой большущей Азии. Оттуда он грозит.

– Ну и пущай грозит. До нас далеко. Сюда не придет.

– До нас далеко, так до черкеса близко, а черкес теперь наш собственный.

– Ну, и посылай туда черкеса. Ведь на его шкуру покушение, так пусть он ее и отстаивает. Ты мне, служивый, вот что: ты человек бывалый, сам жребий вынимал, так расскажи, как мне при приеме быть?

– Содержи себя в аккурате, вот и все. Пьянственный образ только душу на время отшибает, а подмоги никакой.

– А ежели расслабленным прикинуться и полуумные слова говорить?

– Не поможет.

– А к знахарке сходить? Говорят, на Выборгской стороне такая знахарка есть, что на воду наговаривает.

– Только даром деньги снесешь, лучше их пропить. У нас в нашем городе двое ходили к дураку на поклон, но не помог. Оплевал их с ног до головы, а толку никакого. Еще хуже. Самые что ни на есть младшие номера они вынули при жребии.

– Вы, Василий Иваныч, семь перьев от семи петухов, из семи хвостов с собой захватите, – посоветовал приказчик. – В нашем месте один молодец таким манером избавился.

– Пустое! – махнул рукой солдат.

– Пустое, а все лучше попробовать, – отвечал купеческий сын. – Где только петухов-то столько сыскать? Ты, Никанор, пошли мальчонку на Щукин к курятникам.

– Надо вам самому, Василий Иванович, щипать, а то пользы не будет.

– Ну, завтра я сбегаю. Ты, кавалер, вот что порасскажи: как солдатскую жизнь потрафлять, коли со мной в думе кораблекрушение насчет жребия случится?

– Извольте. У нас в полку купеческие дети есть. Прежде всего, деньги… – начал солдат.

– Садись. Что на дыбах-то стоишь! Ты чаю не хочешь ли?

– Бог с ним, с чаем. Вот ежели бы чем другим с вашей милостью погреться…

– В лучшем виде. И я для пронзительности чувств с тобой выпью. Вавилка! Вот те рубль целковый, порхай за водкой да захвати у саечника ветчины с огурцом.

– А вдруг тятенька из трактира, как снег на голову, а у вас в лавке такой антресоль? – заикнулся приказчик.

– На три дня мне теперь от тятеньки за мою участь разрешение вина и елея. Вавилка, порхай!

Лавочный мальчишка схватил рублевую бумажку и помчался.

Табачная лавка

Молодые супруги Корытниковы открыли на Петербургской стороне при своей квартире табачную лавку. Табачную лавку Корытников открыл, собственно, для жены.

– Будучи защитником женского труда, я счел своей обязанностью это сделать, – рассказывал он соседям. – Теперь жену мою, как современную женщину, не будут уже глодать укоризны совести, что она ест мой хлеб. Да и все-таки ей занятие. А то ведь одурь без дела возьмет. Я, например, целый день в Сенате, а она торгует себе да торгует.

В день открытия лавки праздновали новоселье. Был молебен с водосвятием, а после него пирог с сигом и выпивка. Знакомый священник из молодых сказал краткую речь о женском труде. Гости выпили и сделали почин торговли, купив по пачке папирос. Священник купил бронзовые запонки своей жене за двугривенный. Кроме того, торговали и дешевыми игрушками. На окне лавочки был выставлен игрушечный медведь в крашеной заячьей шкуре, играющий на барабане, и раскрашенные детские картинки с изображением солдатиков для вырезок, вследствие чего у окна целый день стояла толпа ребятишек.

Торговли совсем не было, но Корытникову казалось, что все идет хорошо. Раз вечером зашел знакомый сосед, купил банку ваксы за гривенник и сел в лавке.

– Ну что, как торгуете на новоселье? – спросил он.

– Отлично дело идет. Сегодня даже барабан продали. Наш мелочной лавочник купил своему сынишке, – отвечал владелец табачной лавки.

– Ну уж и отлично! – перебила его жена. – С утра вот и с барабаном-то на рубль пятнадцать копеек всего продали.

– Врешь, врешь! На рубль сорок, а не на рубль пятнадцать. Вот запись сегодняшней торговли.

Супруг выворотил из-под прилавка громадную торговую книгу в крашенинном переплете.

– Позвольте! Но ведь пачку папирос в четвертак ты взял для своего употребления, а между тем и ее записал в продажу, – донимала его жена.

– Так что ж из этого? Все-таки я ее купил у себя и взял барыш. Вот и деньги в ящике. Не будь у нас табачной, я купил бы в другом месте и принес барыш другому лицу. Пойдет дело, это видно! Конечно, нельзя вдруг, надо прежде приучить покупателя, но пойдет. Сегодня, например, все-таки тридцать две копейки барыша.

– А что вот эта торговая книга стоит для записи продажи? – спросил сосед.

– Переплетчик взял с нас за нее пять рублей. Но вы посмотрите, как прочно она сделана. Ведь на целый год она пойдет.

– Долгонько, однако, при таких барышах вам ее окупать придется.

– Окупим. Вчера дудку за пятьдесят копеек продали и торговали на два рубля.

– Ежели ты и дудку считаешь за продажу, то уж это слишком! Будто я не знаю, что ты сам дал своему крестнику полтинник и велел у нас купить дудку, – опять возразила жена. – Знаете ли, что он делает? – продолжала она. – Пойдет в должность, поймает на улице двух-трех ребятишек, даст им по гривеннику и посылает их ко мне в лавку покупать папиросы, а сам ждет за углом.

Муж сконфузился.

– Это я для приучения покупателей, – сказал он. – Но откуда же ты это все знаешь, душечка?

– Ах, боже мой! Да наша кухарка видела, как ты это делал. Она ходила за хлебом. Нет, пустое это дело – наша торговля, и я только, как цепью, к лавке прикована.

– Но зато ты трудящаяся женщина, мой друг.

В это время в лавку вошел мужик и стал озираться по сторонам. Продавцы радостно встрепенулись.

– Что вам угодно, мой милый? – обратились они к нему.

– Махорки бы копейки на три…

– Это простого табаку? Нет, не держим. Но ежели вы будете нашим постоянным покупателем, то мы заведем и махорку. Вы здешний?

– Нет, мы от водопойной колоды, с Невы, а ходил я тут к земляку за валенками.

– Ну, все равно. Ежели пойдете в следующий раз к земляку, то зайдите к нам. Махорка будет. А теперь вот вам пачка народных папирос в три копейки.

– Сшутил тоже! Да за три-то копейки мне махорки во какой ворох! – показал мужик.

– Берите папиросы так. Мы это вам даем даром для рекламы нашего магазина, чтоб вы запомнили нашу торговлю, – предложил продавец.

– Ну спасибо тебе, барин, коли так… – отвечал мужик. – Давай уж и серенок.

– Пятачковую коробку или в три копейки?

– Вишь, какой! Ты задарма дай штучек пяток.

– Изволь, изволь. Будущему покупателю я услужить готов. А я думал, ты коробочку-то спичек у нас купишь.

– Ежели есть коробок за копейку, то давай, – полез мужик в карман полушубка.

– Простых спичек мы не держим. А тебе другого товара какого не надо ли?

– То есть это ты как? Тоже даром?

– Зачем же мы будем давать все даром? Мы торговцы и питаемся от торговли. Торговля – наш хлеб. А ты купи. Вот не хочешь ли гармонию?

– Не… гармонии не надо, – задумчиво произнес мужик. – Вот ежели бы два гвоздя полуторных…

– Гвоздями не торгуем. А ты вот купи своей жене запонку в ворот. Отличная есть за гривенник.

– Ну тя в болото! Вишь, шут гороховый! Да разве наши бабы запонки носят? – махнул рукой мужик и вышел из табачной лавки.

– Начинается торговля, это уже видно; но только мы еще не можем приноровиться к потребностям покупателя, – сказал по уходу мужика продавец. – Анненька, занеси в продажу пачку папирос. Вот три копейки в кассу, – обратился он к жене.

Покупатель, пришедший за ваксой, только покачал головой.

– И вот наполовину такая торговля, – заметила жена. – Теперь три копейки пиши в расход на рекламу и три копейки на приход по продаже.

– Но все-таки от пачки папирос двадцать процентов барыша, – стоял на своем муж.

– А сколько мы на пиве проугощаем покупателей! – продолжала жена. – Теперь он вздумал здешних чиновников пивом приваживать. Ну, некоторые и идут. На гривенник купят, а на двенадцать копеек выпьют.

Вошла баба с подвязанной скулой, схватившись за голову, и завыла.

– Ушиблись, что ли? – испуганно обратились к ней хозяева.

– Ох, нет, голубчики! Зуб, зуб… Моченьки моей нет… – бормотала она. – Не заговариваете ли вы зубов, родимые? Вот когда мы жили на Выборгской, так там табачник заговаривал.

– Нет, мы не заговариваем.

– Снадобья какого-нибудь нет ли, что ли?

– Снадобья? Мозольный пластырь есть, но это не от зубов.

– Дай кусочек на зуб положить. Может быть, и поможет, – стонала баба.

– Вот вам коробочка, но она стоит тридцать копеек.

– Давай ее. Делать нечего. Мне уж теперь не до торговли. Всю душу зуб вымотал.

Баба взяла коробку мозольного пластыря и, воя, вышла из табачной.

– Вот видите, торговля-то сегодняшняя уж не рубль сорок копеек, а рубль семь гривен, – отнесся к покупателю-соседу хозяин лавки. – Главное, надо уметь обойтиться с покупателем. Вот у ней зуб болит, а я ей мозольного пластыря продал. Пойдет дело, это видно! – радостно воскликнул он и, раскрыв книгу, принялся в нее записывать продажу пластыря.

Невский проспект после полуночи

Давно уже пронеслась целая вереница карет с освещенными фонарями, развозя зрителей бельэтажа и бенуара из Александринского и Михайловского театров. Проехали рысцой озябшие жандармы, отбыв свою службу у театральных подъездов и помышляя о теплых щах. Извозчики скопились около трактиров и ресторанов, торгующих в ночь, и ломят уж с седока «полтинничек». Езда более чем наполовину сократилась. Пусто на Невском. По так называемой солнечной стороне бродят лишь ночные «барышни» да «стрекачи» и останавливаются группами около уличных фонарей. Слышна немецкая речь вперемежку с русской. Звонко раздается ругань стрекача. Свету на «солнечной стороне» наполовину убавилось, ибо магазины заперты и в окнах газ потушен. Только перчаточники и торгуют. Значит, сегодня маскарад.

Две продрогшие барышни «шлифуют панель» и встречают третью.

– Берта, gehe nach Hause, dein любовник ist gekommen![2]2
  Берта, иди домой, твой любовник пришел! (нем.)


[Закрыть] – говорит одна из них.

– Да, да, беги скорей. Он чуть хозяйку из-за тебя не побил, – прибавляет вторая. – Призывали дворника и гнали вон, да нейдет.

– Aber der hat дворник на чай gegeben[3]3
  Он дал дворнику на чай (нем.).


[Закрыть] и послал тебя искать.

– Это телеграфист-то, что ли?

– Он, он. Схватил полено в кухне да на Марью Карловну… Орехов тебе принес и бутылку коньяку.

– Подождет, невелик барин.

К извозчицкой компании около Доменика подъезжает извозчик.

– Присоседиться к вам да хоть за пятиалтынный с почину свезти. Совсем ноне незадача насчет седоков.

– Не порть цену. Мы закруглили, чтоб меньше трех гривенников коня не стегать.

– Чудак-человек, да я без почину. С фатеры выехал прямо к театральному разъезду, да на полтине продорожился и без седока простоял. Хозяин зол, как черт. Привезу мало выручки – драться будет. И так уж у него сегодня лихачским саням номер на затылок ставили, а сани новые, туляковские. Сам знаешь, на лихаче купец да юнкарь ездит, так нешто ему лестно с заплатой?

– Что говорить, купцу с юнкарем само собой пустота нужна. Эх, кралечка, вот прокатил бы за полтинничек на шведочке!

– Молчи, желтоглазый! – огрызается ночная барышня.

– А ты береги штукатурку. Смотри, карналин потеряла!

Вышел пьяный из ресторана.

– Извозчик, к Синему мосту в маскарад.

– Шесть гривенок, сударь, положьте.

– Хлебал ли ты щи-то сегодня?

– Даже с гарниром пользовался. За два двугривенных изволь, свезу.

Пьяный, покачиваясь, идет по тротуару.

– Не кидайте, барин, окурочка-то, я докурю, – говорит ему один из извозчиков.

– Какой это барин! Просто шестерка из трактира. Нешто хмельные господа станут на сорок копеек обижаться.

– Я шестерка? – вскрикивает барин. – Ан врешь! Видал ты, что я арбузы с кипятком подаю? Ах ты, гужеедина!

– Молчи, лизоблюд! Ну, с салфеткой не стоишь, так около бильярда с машинкой трешься.

– В каком трактире? А ну-ка выпали! – напирает на извозчика пьяный.

– Вы тут чего? – подскакивает закутанный в башлык городовой. – Иди, иди с Богом! – проталкивает он пьяного.

– Куда идти, коли я в маскараде хочу свое удовольствие справлять. Извозчик, в маскарад!

– И на своих двоих доедешь!

– Слышал, господин городовой? Какую такую он имеет праву? Окромя того, он меня за лакея признал и говорит: «шестерка». А я себе хочу костюм и маску покупать.

– И так никто не узнает. Иди, иди своей дорогой.

Две нарумяненные.

– Ну что, не попала в маскарад?

– Два часа на подъезде продежурила. Никто билета не дал. Сколько времени-то потеряла! Здесь бы гуляла, так уж давно была бы с кавалером.

– Я говорила тебе, что нынче народ скуп стал.

– И попала бы в маскарад, да двугривенного не было, а то кухонный мужик предлагал черным ходом провести.

– Ноне тоже и в маскараде-то ой-ой! Только разве пьяна напьешься, а хорошего гостя куда трудно найти.

Из Караванной выплыла еще барышня, остановилась около фонаря и рассматривает бумажку.

– Надул-таки, мерзавец, а ведь как заливал! «У меня, – говорит, – двое лакеев и пара рысаков на конюшне», а сам рублевую бумажку…

На извозчике едет пьяный купец и клюет носом.

– Эво, сколько кильки-то ревельской пошло! – кивает извозчик на тротуар, чтоб развлечь купца.

– Где килька? – прочухивается купец. – Постой маленько около фонаря. Я сойду и половлю.

– Поезжайте-ка, сударь, лучше домой. Что вам? Поди, жена дома ждет.

– А я жене назло. Постой! Как ты могишь не слушать мою команду? У меня становая жила от езды разболелась, и я должен отдохнуть.

Извозчик останавливается около тротуара. Купец, не сходя с саней, вынул из кармана двугривенный и кричит:

– Цып, цып, цып!

К нему подходит городовой.

– Безобразно, господин, поезжайте своей дорогой. Ну, что вы встали? – говорит он.

– А коли безобразно, то бери меня! Делай свою обязанность – и шабаш! Волоки в участок.

– Зачем нам вас брать, коли вы и так доедете.

– А может, и не доеду – значит, ты и тащи! Присягу помнишь – ну и действуй! Кажинный должен свою присягу знать. Нет, брат, мы кутузки не боимся. У нас сам господин пристав ребенка крестил.

– Пошел, извозчик!

– Нет, стой! Господин городовой! Вдарь меня! Вдарь по уху! Звездани!

– Зачем же мне тебя бить, коли ты ничего не сделал?

– А может, и сделал! Может быть, я в ночной тишине нарушение спокойствия?

– Мы не видали этого. Пошел, извозчик!

– Стой! Господин городовой, неужто ты не можешь мне даже по шее награждение сделать? Ну, тронь по затылку, тронь!

– Такой обстоятельный купец в еноте и по затылку просит! Ай-ай-ай! – стыдит его городовой.

– И обстоятельный, да прегрешения велики! А может быть, я человека убил? О! Боже, очисти нас, грешных!

– Нечего здесь молиться-то! Дома помолишься, поезжай.

– А ты ткни меня в загривок за человека-то – вот я и поеду да еще мерси скажу, потому мало еще по грехам нашим, давно уж мы Бога забыли! Так не ткнешь?

– Не ткну, не ткну. Ну тя в болото! – машет рукой городовой.

Извозчик поехал.