Читать книгу "Миражи"

– Шарапов не твой отец, – Ариан даже не спросил, а просто произнес вслух то, о чем подсознательно давно подозревал.

– Почему-то никто не удосужился мне об этом рассказать. Впрочем, даже не уверена, что бабушка или Танька знают. Мама окончила десять классов и уехала в Ленинград, а вернулась много лет спустя. Он был в моей жизни с рождения, я любила его, и он тоже… Он не бил меня, нет, наоборот, я как будто была папиной дочкой. Он баловал меня, играл со мной, возил в музыкальную школу… Но потом я подросла и больше уже не была маленькой девочкой, которую он носил на руках. Долгое время я ни о чем не догадывалась и старалась не придавать значения слишком откровенным взглядам отца. Однажды он даже как будто случайно заглянул в ванную, а я как раз вышла из душа. Он, конечно, извинился. А потом мы остались дома одни, мама и сестра уехали в деревню.

Ариан закрыл уши руками, не в состоянии больше слушать весь этот кошмар, через который ей пришлось пройти.

– Юлька, пожалуйста, не надо! – умоляюще попросил он охрипшим голосом.

– Нет, Ариан, ты не думай, он меня не изнасиловал! – рыдания вырвались из ее груди, а слезы, не переставая, катились по щекам. – Он просто сказал, что я не его дочь. Он вошел ко мне в комнату, присел на софу и сказал, что я уже большая девочка и должна знать правду. Мама нагуляла меня с кем-то из деревни. Для меня это было таким ударом, я сначала даже не поняла, зачем он мне все это рассказал. В какой-то момент во мне что-то надломилась. Нет, я по-прежнему улыбалась и пыталась жить как раньше, наверное, у меня все же неплохо это получилось. Мама не поняла, что со мной что-то не так, не догадалась, что существует другая причина, из-за которой я не хочу уезжать в Германию. Она так и не заметила, что я уже не чувствую себя членом семьи. Я отдалилась от них и замкнулась в себе. И как ни ужасно это звучит, дни считала до их отъезда. Меня пугали откровенные взгляды Шарапова, я шарахалась от его случайных прикосновений как ошпаренная. Где-то в глубине души закрадывались подозрения относительно истинных причин его откровения. И от этой правды мне было страшно до ужаса и противно до тошноты. Дошло до того, что после школы я шла к Таньке и задерживалась допоздна или просто бродила по городу, а на выходные неизменно уезжала в Сиреневую Слободу. Неизвестно, чем бы все это закончилось, но они отбыли в Германию, а я переехала к бабушке с дедом и три года пыталась забыть этот кошмар, словно его и не существовало. Может быть, мне и не удалось сделать это полностью, но, по крайней мере, я снова научилась беззаботно смеяться, обрела некоторое душевное равновесие и перестала шарахаться от любого шороха за спиной.

Я не хотела, чтобы они приезжали, так мне намного легче думать о маме, даже скучать по ней. Я никогда не выказывала желание поехать к ним. Они присылали мне вещи и деньги, а на восемнадцатилетие ноутбук подарили, наверное, мама чувствовала себя виноватой, хоть я и сама отказалась ехать, но и без меня она была вполне счастлива в Германии. Пусть бы и оставалась там! Ариан, зачем они приехали? Ведь ничего не изменилось, – девушка замолчала, глядя прямо пред собой.

Парень пожалел, что уже не курит. Сейчас очень кстати была бы сигаретка или хотя бы стаканчик чего-нибудь покрепче, чем сухое вино.

– Я набью ему морду, пусть только этот моральный урод еще раз посмотрит в твою сторону! – процедил сквозь зубы Старовойтов.

И это были не пустые слова. Если бы сейчас Шарапов оказался рядом, парень, не раздумывая, набросился бы на него с кулаками.

Ариан двадцать четыре года жил в мире, где подобное не могло произойти. Он был единственным ребенком в семье, а родители хоть и являлись состоятельными людьми, не утратили человечности и порядочности, ни тогда, когда жили в Чехословакии, ни теперь в Москве.

Его мама боготворила отца, никогда не стремилась к светской жизни. Единственное, что ее по-настоящему интересовало и заботило – их семья. Она двадцать пять лет супружеской жизни оставалась безупречной хозяйкой, преданной женой и любящей матерью.

И отец, Ариан знал точно, очень ценил все то, что находил только дома.

То, что произошло с девушкой, не укладывалось в сознании. Рассказ Юли потряс Старовойтова до глубины души, ведь девочка с огромными бездонными глазами стала ему по-настоящему близка. С ней не должно было произойти подобное, а такие люди, как Шарапов, не имеют права ходить по земле.

Парень присел рядом на поваленное дерево, обнял ее, и Юля уткнулась лицом в его плечо.

– Прости меня… – донеслось до него едва слышное, хрипловатое… – Прости, что сваливаю на тебя все это…

– Перестань. Не за что тебе извиняться. Ты ни в чем не виновата!

– Думаешь? А мне порой кажется, со мной что-то не так, раз это случилось в моей жизни. Раз подобные чувства могли возникнуть у человека, который с пеленок меня воспитывал.

– Это с Шараповым что-то не так, Юлька! Ему явно пора обратиться к психиатру, потому что с головой у него проблемы! А с тобой все хорошо! Все пройдет, надеюсь, забудется, и ты будешь счастливой, любимой и самой желанной… Я обещаю, все будет именно так! Ты особенная девочка, и судьба твоя будет такой же…

– Правда?

– Конечно! – кивнул Ариан.

И Юлька ему поверила.

Глава 12

Ариан никогда не любил бывать на похоронах. Жизнь казалась слишком короткой и в некотором роде даже бессмысленной, все равно ведь конец у всех один.

А сейчас он знал, его присутствие в доме Емельяновых неуместно и нежелательно, но оставить Юльку одну не мог. Поэтому рано утром отправил ребят из охраны в город за гвоздиками. Присев на краешек надувного матраса, несколько минут смотрел на лицо спящей девушки – измученное, осунувшееся, но такое же бесконечно прекрасное.

Они почти до рассвета просидели около костра, в который Ариан подбрасывал хворост, окутанные влажностью, поднимающейся от пруда, и горьковатой дымкой костра, погруженные в собственные мысли. Юля завернулась в плед, который Старовойтов принес из дома, а парень обнимал и слышал, как она вздыхает. Они не разговаривали, но он догадывался, о чем были ее мысли. Он же думал о ней… И чем больше думал, тем отчетливее понимал, все его сомнения и подозрения, что подспудно не давали покоя, обретали четкий смысл, в котором был почти уверен. И эта убежденность расставляла все точки над «i», все объясняла, но облегчения не приносила. Наоборот, было еще тяжелее. Ближе к рассвету Юлька все же уснула, парень почувствовал, как обмякло ее тело, дыхание стало глубже, ровнее. Тогда он подхватил девушку на руки и отнес в дом, поблагодарив Бога за небольшую передышку для нее.

А сейчас смотрел на нее и чувствовал, как от бесконечной жалости к этой девочке у него щемит сердце, а от несправедливости и невозможности повернуть время вспять перехватывает горло.

Он с неохотой коснулся ее плеча. Юля тут же распахнула глаза и села.

– Я уснула? Который час? – тут же спросила.

– Семь, – отозвался он, поднимаясь на ноги. – Сделать тебе кофе? – спросил он.

– Нет, не нужно. Мне надо идти… – сказала девушка, отбрасывая в сторону плед. – Наверное, мне все же стоило остаться дома. Это неправильно, они там, а я здесь, да еще и сплю.

– Юль, перестань! Не следует изводить себя, так и заболеть недолго… Твоего деда это уже не вернет, так устроена жизнь! Старые люди уходят, а молодым надо жить. Таков закон, другого не существует!

– Он мог бы еще пожить, если бы…

Парень ничего не ответил.

А Юля все поняла без слов.

В Сиреневую Слободу они поехали на машине, на заднем сиденье уже лежали гвоздики, пакет со спиртным и кое-какой едой. Один из охранников подсказал Старовойтову, что в деревне так принято, поэтому купил, что считал нужным. Ариан засунул в пакет деньги, понимая, что Емельяновым они не помешают.

В доме, как и вчера, было полно людей. Свои, родные, соседи, приятели деда, местные, которые его уважали и знали всю жизнь. Сегодня в доме уже не царили ощущения растерянности, потерянности, безнадежности и отчаяния.

Бабушка уже не разводила беспомощно руками, а на лице, испещренном многочисленными морщинками, застыла мучительная покорность судьбе. За ночь она, казалось, смирилась с той неизбежностью, которую внезапно преподнесла жизнь. Федора Николаевна то и дело заходила в зал и, не обращая ни на кого внимания, подходила к гробу с телом мужа, чтобы поправить борт пиджака в его костюме, легкое гипюровое покрывало, иконку в сложенных руках или просто, чтобы коснуться лица. Слезы крупными каплями падали из ее глаз, но она не замечала их. Потом уходила, чтобы на кухне вместе с дочками, невесткой и Маруськой Калининой, мамой Шурки, заниматься приготовлением поминального обеда.

Юльке было страшно переступить порог. Ощущение обособленности, от которого стыло сердце, не покидало ее. Дом был наполнен родными людьми, а она чувствовала себя совершенно одинокой и чужой. И если бы не Ариан, который готов был противостоять всем и вся, она, наверное, развернулась и убежала отсюда без оглядки. В этом огромном мире было только одно место, где она могла бы спастись, забившись в самый темный угол. Сиренево… Там и раньше ей все было близко, а сейчас и подавно. Она вошла в дом, чувствуя, как дрожат колени. Обернувшись, встретилась взглядом с Татьяной, которая ободряюще улыбнулась ей.

Остановившись у гроба деда, девушка положила цветы и опустилась на освободившееся место. Слезы душили ее и катились по щекам. Она плакала беззвучно, а перед мысленным взором стояло лицо деда, каким она видела его в последние дни, хмурое, озабоченное… Губы беззвучно шептали: «Простите меня», но легче от этого не становилось.

Она так и не встала с места, пока не приехал батюшка.

Когда деда стали отпевать, Юля зашла к себе в комнату, чтобы переодеться и причесаться. Потом гроб стали выносить из дома, и девушка, не сдержавшись, зажала уши руками, только бы не слышать рыданий и причитаний бабушки. Затем было прощание на кладбище и обед. Желающих помянуть деда было много, поэтому за стол усаживались два раза, а когда все соседи и знакомые разошлись, за стол присели родственники.

По правде сказать, сразу после прощания на кладбище Юля хотела уйти в Сиренево, но Ариан настоял, что необходимо остаться на обед.

Похороны, горе семьи Емельяновых, история Юльки и усадьбы в целом поселили в душе Старовойтова совершенный разброд. Все происходящее ставило в тупик. Ариан уже и сам не знал, куда идти и что делать. Ему тяжело было находиться в этом доме и ловить настороженные, недобрые взгляды Шарапова и Емельянова-младшего. Он понимал, что нежеланный гость в этом доме. И только то, что Юля не выпускала его руку, удерживало их от решительных действий. А что его заставляло оставаться в этом доме, хотя следовало уйти, неизвестно. Уехать в город, прийти в себя было предпочтительнее, но не давало ответов на вопросы, которые не оставляли. Ариан знал, он не успокоится, пока не получит на них ответы. Поэтому сел за стол вместе со всеми, молча поднял рюмку водки за упокой души Прохора Прокопьевича.

Закусили так же в полной тишине.

– Мама, что у вас здесь случилось? Что спровоцировало приступ у отца? – заговорила Татьяна, нарушая тягостное молчание.

– Да какая уж теперь-то разница? Разве ж вернет это деда… – махнула рукой Федора Николаевна. – Пусть он спит спокойно. Теперь уж ему нечего боятся. Никто не осудит, не станет порицать.

– Есть за что, мам? – спросила Марина, и голос ее дрогнул.

– Марина, перестань, – оборвал ее брат.

– Ты ведь все знаешь, не так ли?

– Ты о чем? – нахмурившись, спросил Емельянов-младший.

– О то, что не давало покоя отцу все эти девятнадцать лет… Что стало причиной сердечной болезни и, вероятно, смерти, не так ли мама… – продолжила Шарапова-старшая. – Что произошло? Расскажи!

– Не знаю… – вытирая слезы, ответила Федора Николаевна. – Вернее, я во всем виновата. В комнате у Юли лежал альбом, я нашла его и показала деду. Там были какие-то старые снимки. Он стал листать его, даже очки надел. Он смотрел и молчал. Долго, пристально всматриваясь в размытые лица, а по щекам его, я видела, текли слезы. Он так ничего и не сказал мне, а потом ему стало плохо…

– Это был старый альбом Четвертинских, – подал голос Ариан. – Я так понимаю, Прохор Прокопьевич когда-то знал этих людей.

– Кто ж в Сиреневой Слободе их не знал? Многие в те годы до революции были у них в услужении. Кто извозчиком работал, кто прачкой, кто горничной, а кто в огородах да оранжереях трудился… Да и потом, после революции, пока они здесь оставались, местные им помогали. Говорили, они были неплохими людьми. Только коренных жителей Сиреневой Слободы мало осталось после того как Четвертинские сбежали однажды ночью. Многих объявили пособниками врагов народа и сослали на Урал… А за что? За сострадание и жалость?

– Четвертинские в этом не виноваты, – попробовал вступиться Ариан. – Такое было время, такая власть…

– Да, только людям, детям легче от этого не было. Четвертинские принимали помощь и, будучи людьми учеными, должны были знать, каковы могут быть последствия. Советская власть найдет крайних, на ком-то отыграется. Они за границей неплохо устроились, а тут едва ли не всю деревню вырезали. Единицы вернулись сюда после лагерей и войны, и дед наш вернулся.

– И затаил обиду? – уточнила Марина. – Мам, как он жил с этим вечным чувством ненависти и желанием отомстить? Как женился, рожал детей?

– Марина, он имел право ненавидеть. Не тебе его судить! – снова оборвал ее дядя Слава.

– Ты же его оправдал, это понятно! Тебе он признался, когда ты стал работать в милиции? Интересно, он рассказал, будто явившись с повинной или только для того, чтобы узнать о сроках давности?

– Кто-нибудь скажет, о чем идет речь? – спросила Татьяна.

– Об убийстве Четвертинского, – ответила Марина.

– Отец к этому какое имеет отношение? Он знал, кто убийца? Его ж так и не нашли.

– Знал. Он и есть убийца, – ответила она.

Юлька вздрогнула и зажмурилась.

– Марина, ты что несешь?

– Я не права? – вскинула брови женщина. – Слава? Не в этом ли тебе покаялся отец? Мама? Разве не это мучило его все эти годы? Разве не это мы сейчас обсуждаем? Я не видела альбом, о котором вы говорите, но догадываюсь, что он там разглядел, понимаю, что стало причиной приступа.

– И что же? – уточнил Слава.

– Неважно! Вот это уже как раз не суть…

– Послушайте… – начала Татьяна. – Вы вообще понимаете, что говорите? Вы обвиняете отца в том зверском убийстве, которое до сих пор не забыто в деревне. Это бред. То был какой-то маньяк! Наш отец был добрым человеком. Он нас любил, внуков баловал. Плохого никому и никогда не сделал. В деревне его уважали. Сегодня даже председатель говорил… Слава! Марина! Вы в своем уме? Мама?

– Он не хотел… – сквозь слезы, прошептала Федора Николаевна. – Все на свете отдал бы, чтобы повернуть время вспять. Он ни минуты не знал покоя все эти девятнадцать лет! Он раскаивался… Когда узнал, кто тот мужчина, ошивавшийся у Сиренево, у него в голове помутилось. Сразу вспомнились родители, детский дом и все, что пришлось пережить.

– Он поступил правильно! И я его не осуждаю. Как по мне, это было справедливо.

– Безусловно! – с некоторым сарказмом согласилась с братом Марина. – Око за око, зуб за зуб, так? Только не говорите мне о помутнении и раскаянии, ладно? Это было жестокое, спланированное, хладнокровное убийство! Отец выследил Сергея, оглушил его и бросил в пруд.

– Ты откуда это знаешь?

– А я была там и все видела собственными глазами! И ты прав, я, возможно, и не имею права судить отца, но ненавидеть его буду до своей смерти! – медленно изрекла она и, поднявшись из-за стола, покинула комнату, оставляя присутствующих в состоянии близком к столбняку.

– Прошу прощения, – первым пришел в себя Ариан и отправился вслед за Мариной.

Юля, очнувшись, обернулась к нему, чтобы остановить, что-то сказать, но Старовойтов уже вышел из зала, и она услышала, как хлопнула входная дверь.

Не сказав никому ни слова, Юля вскочила, резко отодвигая стул, и бросилась за ним.

Ариан оказался во дворе и огляделся. А потом направился к калитке на огород, уверенный, что найдет Марину Прохоровну там. И не ошибся. Она стояла, прижавшись спиной к поленнице, и курила. Руки ее дрожали, это не удивительно, после всего, что только что произошло за столом.

– Простите, Марина Прохоровна, что нарушаю ваше уединение, но нам нужно поговорить, – сказал он, подходя к ней ближе.

– О чем? – безучастно спросила она, не оборачиваясь к нему и продолжая смотреть вдаль.

– О Четвертинских!

– Вы же все слышали. Теперь все знаете, да и какое это уже имеет значение, раз все действующие лица той истории мертвы?

– Мне кажется, не все. Вы, например, живы! Как оказались там той ночью? Откуда у вас кольцо с аметистами? Можете не отпираться, Татьяна сказала, что видела его у вас!

– А я и не собираюсь отпираться, да и зачем? Мне его Сергей подарил.

– Вы были знакомы с дядей Сережей?

– Да, я была с ним знакома…

– Вы знаете, почему он задержался в Сиренево? Ведь должен был вернуться через неделю. Что случилось девятнадцать лет назад?

– Сергей должен был уехать, но прежде собирался отыскать тайник своей матери! Вы сюда тоже приехали за этим, не так ли? Вас попросили родственники Четвертинских?

– Перед смертью меня попросила об этом Анастасия Александровна, мать дяди Сережи.

– Да, он рассказывал о ней. Он о многом мне рассказывал…

– Он из-за вас остался в Сиренево?

– Да. Мы случайно встретились у реки. Познакомились, разговорились, понравились друг другу.

– И стали встречаться!

– Да, он полюбил меня и не хотел уезжать. Знал, что нужно, и не мог. Я тоже его любила. Мы встречались тайно. Мне казалось, мы осторожны. И Сергей был в этом уверен. Я знала, как враждебно в деревне настроены ко всему, что связанно с Сиренево. Но все равно предугадать реакцию местных на появление Четвертинского не могли. Я не знаю, как отец узнал о нем… Не о нас, о нем. Впрочем, как бы он повел себя, если бы застукал нас вместе… Возможно, в пруду мы оказались бы с Сережей вместе. Знаете, в тот момент для меня это было бы предпочтительнее…

– Вы сказали, что все видели.

– Да, я как раз бежала на свидание. А Сергей ждал меня на сиреневой аллее. Он всегда меня там ждал! Я уже свернула на нее, когда увидела тень. В ужасе шмыгнула в кусты, но оттуда мне все хорошо было видно. Майская ночь была лунной, и я узнала отца. Склоняясь над Сергеем, он уронил кепку.

Ариан помолчал, не сразу найдясь с ответом. Он пытался понять и оправдать женщину, но мог. Она обвиняла своего отца, обещая ненавидеть его до своей смерти. А как жилось ей с этой правдой девятнадцать лет? Она говорила, что любила Сергея Четвертинского, но не сделала ничего, чтобы наказать его убийцу. Она предпочла сбежать и все забыть, вычеркнув эту историю из своей жизни, будто ее никогда и не было.

– Марина Прохоровна…

– Осуждаете меня? – усмехнулась она.

– Пытаюсь понять, но не могу.

– А вы поступили бы по-другому? Смогли бы? Уверена, что нет. И я не смогла. Я знала историю своего отца. Мне было известно, что произошло в Сиреневой Слободе, когда Четвертинские покинули ее. Мне было двадцать, а дома спали младшие брат и сестра… Я не смогла осиротить их, лишив отца и хозяина в доме, не смогла опозорить на всю деревню. У меня просто не хватило духу. Мне хотелось бежать отсюда без оглядки и никогда не возвращаться. И я убежала. Прошло более шести лет, прежде чем я смогла вернуться. На протяжении всех этих лет я так и не стала частым гостем в родительском доме, и при каждом удобном случае снова бежала… – призналась она.

– Так что стало причиной смерти Прохора Прокопьевича? Что такого он увидел в альбоме? – снова спросил Ариан.

– Не догадываетесь? Вы же знали их лично. И не могли не обратить внимания, что Юля не похожа ни на меня, ни на Володю!

– Юля – дочь Сергея Четвертинского, – произнес Старовойтов, впрочем, без должного удивления. Еще вчера, когда подружка рассказала о Шарапове, он догадался об этом.

– Да. Я была беременна от него. И в тот вечер собиралась ему рассказать, но так и не успела. Теперь понимаете, почему я не оказалась в тот вечер в пруду? Понимаете, почему сбежала и так долго не возвращалась? Я боялась за дочь.

– Между тем, вы с легкостью оставили ее в деревне и уехали в Германию!

– Она напрочь отказалась уезжать с нами! И никакие уговоры не помогали, тогда родители предложили оставить ее у себя. Мне было страшно, но мама и отец очень к ней привязались. Они обожали ее, а я сделала все, чтобы никто ни о чем не догадался. И замуж за Володю так поспешно вышла только поэтому. Юля, правда, похожа на Четвертинскую?

– Да, она многое унаследовала от них. Значит, ваш отец увидел фото маленькой Анастасии…

– Точной копией которой была в детстве Юлия, и все понял… Он убил не только моего любимого, но и лишил внучку отца… – закончила за парня женщина и достала очередную сигарету. – Ариан, – обернулась она к нему. – Не говорите Юле об этом. Она не знает, что Володя не ее отец.

– Как раз это она знает, Марина Прохоровна! И давно! Ваш муж сам ей об этом рассказал, а вот зачем это сделал, спросите у него сами, – отчеканил Старовойтов.

– Юля, что ты здесь делаешь? Где мама? – раздался вдруг голос Шарапова.

Марина вздрогнула, а Ариан стремительно обернулся и выглянул из-за угла, едва не столкнувшись с мужчиной. И успел заметить, как за калиткой, ведущей во двор, мелькнул силуэт девушки.

По всей видимости, она пошла вслед за ним и, услышав, о чем он говорит с ее мамой, решила затаиться и послушать.

Юлька задыхалась от бега и душивших ее слез. Она бежала так быстро, будто действительно надеялась убежать от того, что услышала. Сердце так сильно колотилось в груди, что, казалось, вот-вот разорвется, но остановиться она не могла. Казалось, если только замедлит шаг, все услышанное обрушится на нее, подобно лавине, а справиться с этим она не сможет. Слишком это все неправдоподобно, слишком страшно…

Юля споткнулась о корень и, не удержавшись, упала. Слезы покатились по щекам. Она села и обхватила колени руками. Уткнувшись в них лбом, Шарапова зажмурилась и закусила губу. Судорожные рыдания рвались из груди, заставляя вздрагивать хрупкие плечи.

Девушка даже не поняла, где находится, не сразу через размытую завесу слез смогла разглядеть неподвижную заводь пруда, полуразрушенную балюстраду грота и склонившиеся к воде ветки черемухи. Солнечные блики отражались в зелени молодой листвы. Здесь царили тишина и покой, а запах жимолости и сирени витал в воздухе. Конечно же, она была в Сиренево…

А куда еще она могла убежать в минуты беспросветного отчаяния? Где могла сбросить маску? Только здесь, спасаясь от бесприютности и одиночества, Юля чувствовала, как на душе становится чуточку теплее. Ей было хорошо здесь, несмотря ни на что. И как оказалось, это была не просто иллюзия. Все здесь было ей родным по крови. Юля оглянулась и взглянула наверх, пытаясь разглядеть дом, но отсюда был виден только фронтон и часть выступающего портика.

«Господи, но почему все так? Неужели нельзя было как-то иначе, чтобы при этом никто не пострадал? Чтобы не умер дедушка и ее родной папа…»

Она впервые подумала о Сергее Четвертинском, как о своем отце, и сердце защемило от жалости. Если бы все сложилось по-другому, ее жизнь была бы иной. Не приходилось бы прятаться у стен старой усадьбы, когда становилось невыносимо. И не было в ее жизни того кошмара, через который ее заставили пройти Шарапов и отчасти мать. Теперь ей придется со всем этим жить. Вот только как, Юля не знала. Потому что уже не принадлежала себе прежней.

Девушка обхватила голову руками, словно могла таким образом не дать мыслям разбежаться, но они все равно утекали как песок сквозь пальцы. Пребывая в полной растерянности, она не знала, что ей делать через пять минут, не говоря уже про оставшуюся жизнь, которую предстояло прожить.

Она не слышала, как подошел Ариан, мягкий ковер из травы заглушил шаги. Он опустился рядом и протянул букет луговых цветов.

Юлька в недоумении подняла к нему покрасневшие от слез глаза.

– Думаешь, есть повод для цветов? – спросила она с долей иронии.

– Они без повода. Я собрал их вдоль реки, пока шел сюда. Подумал, что ни разу за все дни и недели нашего знакомства не подарил тебе цветы.

Поколебавшись, Юлька все же взяла букет и уткнулась лицом в солнечно-желтые лютики и сиреневые колокольчики.

– Спасибо, – пробормотала она.

– Юль, – окликнул ее парень и стал убирать пряди волос, упавшие на лицо и прилипшие к мокрым щекам.

– Ты думаешь, то, что рассказала мама, может быть правдой? – спросила девушка.

– Да, и я об этом догадался еще вчера, когда ты мне рассказала о Шарапове.

– Но как это возможно? Почему так случилось? И что мне со всем этим теперь делать?

– Юль, твоя мама красивая женщина, а девятнадцать лет назад, уверен, была совершенно очаровательна. Дядя Сережа был старше едва ли не вдвое, но в том, что между ними случились отношения, нет ничего противоестественного. Это многое объясняет, в том числе то, что Четвертинский не вернулся через неделю, а задержался здесь. Он не знал, какая опасность подстерегает его, но даже если бы твоя мать поведала ему об этом, отнесся бы беспечно. Он был влюблен и не хотел расставаться! Прошлого не изменить, моя маленькая подружка, и все подробности мы вряд ли когда-нибудь узнаем, если только Марина Прохоровна не захочет тебе однажды все рассказать.

– Марина Прохоровна не захочет, ты же слышал, она просила тебя не говорить мне… – усмехнулась девушка. – Никогда ее не прощу.

– Юль…

– Ариан, не надо! Не пытайся ее оправдать.

– А я и не пытаюсь, просто мы не были на ее месте, а посему нам не ведомо, как бы поступили!

– Ей нужно было бежать! Хватать Сергея Павловича и бежать с ним далеко-далеко… Она же знала, но не придала этому значения. Это не дед виноват в том, что случилось, а моя мать…

– А я и не подозревал, что ты можешь быть столь нетерпимой! – заметил парень.

– А что мне еще остается делать? Может быть, объявить о своем родстве всей Сиреневой Слободе? Или созвать пресс-конференцию? Ты можешь мне ее организовать?

– Я могу организовать все, что захочешь, но почему-то уверен, тебе не это сейчас нужно! – спокойно ответил парень.

– Скажи, как мне жить дальше со всем этим?

– Точно так же, как и жила! Да, так получилось, ты оказалась дочкой Сергея Павловича Четвертинского, но ты ведь ею и была все восемнадцать лет. И это факт. То, что тебе вдруг стало все известно, не делает тебя другой. Ты такая, какая есть. И останешься собой вне зависимости от того, кто твои родители, понимаешь? У тебя своя жизнь и судьба. И для всех, кого ты знаешь, и кто тебя любит, ты все та же Юлька, и для меня тоже. И самое главное – не ищи виноватых. Это уже неважно. Все участники той трагедии мертвы.

– Но ведь все могло сложиться иначе, и я не могу об этом не думать. Если бы мой… Четвертинский был жив…

– Неизвестно, как бы получилось, если бы дядя Сергей остался в живых. Он был женат, Юлька. И его Герда была не обычной немецкой девушкой, а их брак – не просто союз двух влюбленных. Это была сделка, выгодная для обеих семей, там столько всего намешено, что разорвать так просто эти нити вряд ли бы получилось. Не позволили бы ему этого. Да, он увлекся, потерял голову, с кем не бывает, но по возвращении все стало бы на свои места. Во всей этой истории мне жалко лишь Анастасию Александровну. Если бы она знала о тебе… Это сделало бы ее безмерно счастливой. Юль, тебе не нужно здесь оставаться! Поехали со мной в Москву? Мои родители будут очень рады познакомиться с тобой! – добавил неожиданно Старовойтов и улыбнулся.

– Что я там буду делать, Ариан?

– Жить, Юлька! Мы поможем тебе с работой и жильем, переведешься со своего университета в московский, встретишь достойного парня, забудешь обо всем, начнешь новую жизнь. Эта деревня – не место для тебя.

Юльке очень хотелось услышать другие слова, и если бы Ариан произнес их, она, не раздумывая, согласилась бы. С ним девушка отправилась бы хоть на край света, но Старовойтов не сказал их…

– Но ты ведь уже предложил мне работу в Сиренево, и я согласилась! – ответила она – Как я оставлю бабушку? А о том, где мое место… Я ведь не принцесса английская, почему моим местом не может быть Сиреневая Слобода? – горько усмехнулась девушка.

– Потому что ты не найдешь здесь счастья, Юлька! И я не хочу, чтобы ты жила с оглядкой на прошлое, а это обязательно произойдет, если не уедешь, – сказал парень.

– Ты говоришь так, словно собираешься проститься со мной! Ты уезжаешь? – она обернулась и взглянула на него.

В ее широко распахнутых глазах застыли тревожное ожидание и немая растерянность.

Ариан кивнул и отвел глаза. Он знал, что этот момент настанет, его не избежать. Предполагал, сложно будет сказать ей о своем отъезде, но не представлял насколько. Парень чувствовал, что причиняет ей почти физическую боль, увидел эту боль в ее серых глазах, прежде чем Шарапова успела отвернуться. Сейчас ей необходимы его поддержка и присутствие. А он должен уехать, потому что, чем дольше будет оттягивать, тем сложнее решиться. В ее глазах он был единственным и незыблемым оплотом всего, во что она еще верила, кому могла доверять. Но Ариан не хотел, чтобы так оставалось и впредь. Она совсем юна, а он, ничего кроме дружбы, не мог ей предложить.

– Мне давно нужно быть в Москве. Родители звонят и… – Старовойтов осекся, так и не сумев признаться, что дома его ждет любимая девушка.

Юлька сидела неестественно прямо и смотрела, не мигая, прямо перед собой. Ее губы были крепко сжаты, отчего в уголках обозначились ямочки. И только то, как сильно она сжимала цветы, выдавало волнение и все другие чувства, которые, вероятно, ее обуревали.

– Я буду звонить тебе и, конечно, еще не раз приеду, когда начнется реставрация! А ты будешь мне звонить? – парень осторожно взял ее за подбородок и повернул к себе.

– Обязательно, – слишком поспешно ответила девушка и постаралась улыбнуться. Плакать хотелось нестерпимо, но взмахом ресниц она прогнала слезы. Не могла сейчас расплакаться перед ним. Если начнет, не сможет быстро успокоиться. К тому же сегодня их последний вечер, не хотелось омрачать его слезами. И винить Ариана она не могла. Он не мог оставаться здесь вечно, а в той, другой его жизни, ей нет места. – А ты будешь рад моим звонкам?

– Конечно. Я знаю, ты у меня подружка стеснительная, но я хочу, чтобы ты пообещала, что позвонишь мне, если тебе что-нибудь понадобится, вдруг передумаешь и захочешь все же переехать в Москву или Минск. Не дай Бог, кто-нибудь тебя обидит или, наоборот, замуж соберешься!