Текст книги "Агафонкин и Время"
![](/books_files/covers/thumbs_240/agafonkin-i-vremya-87238.jpg)
Автор книги: Олег Радзинский
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 25 (всего у книги 31 страниц)
Канин улыбнулся Алине и пропал. Вместе с ним пропали Карета и непослушные жеребцы. Алина осталась одна.
Она надела халат дээл и шапочку табарган и пошла к дальней реке. Солнце начало нагревать легкий воздух, светя в глаза, окрашивая желтым недавно проснувшийся мир. Высоко в небе парили большекрылые коричневые птицы. Алина пожалела, что они не кудрявые пеликаны.
Она дошла до прозрачного чистого ручья, бьющего из-под большого черного камня, и остановилась зачерпнуть холодной воды. Напилась, распрямилась и прислушалась к приближающемуся топоту неподкованных лошадиных копыт – глухой, шлепающий звук по сухой земле.
Из степи к ней скакал ее всадник.
Он подъехал и придержал коня, оглядывая Алину сверху. “Не узнает? – испугалась Алина. – Он же видел меня с обоев, смотрел на меня всю жизнь. Неужели не признает? Все зря?”
Алина встретила внимательный взгляд его раскосых глаз. На левой щеке всадника белел полукруглый неровный шрам. Лицо было залито кровью из ссадины на высоком лбу.
– Кухэн, Чикой дзам хан байна? – спросил всадник.
Алина слушала забытые монгольские слова. Она понимала, что всадник спрашивает путь к реке Чикой, но говорил он не так, как говорила бабушка Кермен. Хотя и похоже.
Алина покачала головой: она знала дорогу на Чикой. Дорога лежала за спиной ее суженого, слева от разгорающегося диска желтого солнца. Она сложила руки на груди, словно в молитве. Бабушкина песня зазвучала, повисла перед ней:
![](_7.png)
– Ты, – сказала Алина по-русски, – я тебя нашла.
* * *
Он смотрел, как огонь съедает душный твердый кизяк, превращая его в чистый прозрачный жар. Огонь владел тайной, освобождавшей полезное, нужное, ценное из остатков, обломков, отходов. Можно было собрать высохшую траву, сухую степную колючку или спекшийся под солнцем овечий помет, сложить, поджечь, и что шло на выброс, становилось пламенем: согревало, варило еду, охраняло от дикого зверя. Как это происходило, Сорган-Шира не знал и узнать не пытался, оттого что людям такое знание не дано: знает лишь галын бурхан – божество огня.
Сорган-Шира протянул ладони к костру, будто хотел потрогать рвущееся кверху пламя, и терпел, пока приятное тепло не стало болью. Затем накрыл горячими, туго натянутыми жаром ладонями старые больные глаза и попросил у Хухэ Мунхэ Тенгер прощения.
Сорган-Шира знал свой грех: он помог демонам.
Эти демоны были не какие-то безвредные лусы, живущие в маленьких речках и озерках, или, скажем, савдаги, прячущиеся в кривых деревьях и больших степных животных, потому как тех можно было прогнать, прочитав тарни, и они испарялись от заклинания, как дым от костра. Эти же были чутгуры – великие злые демоны, пришедшие на землю из Нижнего мира – Аллараа Дойду. И он, Сорган-Шира, помог им забрать Темуджина в Подземное царство.
“Теперь Темуджин тоже станет чутгуром, – горевал Сорган-Шира. – Станет как демон”. Или его съедят, вздохнул старик. Хотя вряд ли, решил он: если чутгуры хотели его съесть, съели бы здесь, на земле; не для чего возиться и тащить с собою в Нижний мир.
Сорган-Шира подвесил на рогулину над костром маленький котелок с густой массой, заполнившей его до краев, и стал ждать. Он послушал степную ночь, надеясь на знак спасения, но в темно-синей тьме не было ничего, кроме холодного гудения ветра с далеких Хэнтэйских гор. Ветер что-то сказал, но Сорган-Шира не понял. Или ветер говорил не с ним?
Сам виноват, думал старик: день начался хорошо – славный день. Он посмотрел, что черная смола в котелке начала согреваться, размягчаясь от жара огня, светлея от щелкающего синими искрами пламени. Его старая лошадь чмокала вислыми губами, пасясь невдалеке, держась у костра, и Сорган-Шира пожалел, что не сможет взять ее с собой. “Останется одна – волки съедят, – подумал Сорган-Шира. – Зря пасется, глупая”. Он покачал наголо бритой головой и отер лоб от жара.
День и вправду начался хорошо: он поднялся поить овец затемно и долго стоял у ручья за кочевьем, ожидая восхода. Солнце не спешило вставать – осень.
Сорган-Шира напился чая со сладкими кусочками бараньего жира и густым кобыльим молоком, оседлал лошадку и поехал за Хилок в ставку молодого борджигинского хана – навестить сына: Чилаун прислал весточку, что Темуджин двинулся от своего улуса на Сэлэнгэ к востоку, преследуя меркитов, укравших жену. Чилаун служил сыну Есугэй-багатура уже пять лет: благодарность Темуджина за то, что Сорган-Шира спас его из болота, где он сидел с колодкой на шее и ждал смерти.
Старик помнил тот день: он нашел Темуджина в камышах у затянутого тиной и ряской озерца-болотца. Мальчик, казалось, спал: Сорган-Шира приложил ухо к лиловым от холода губам борджигина и долго ждал, пока уловил легкий шепот – струйку слабого дыхания. В руке Темуджин сжимал детскую игрушку – волчок.
Сорган-Шира, как велел абааhы, живший в большом черном камне у становья Таргутай-Кирилтуха, замотал мальчика в кошму и спрятал в овечьей шерсти – отогреться. Темуджин пролежал целый день не двигаясь, только пил. К вечеру они остановились в маленькой роще, и Темуджин поел вяленой баранины, но говорить не стал: сидел молча, глядя в ночную темь, словно ждал, что за ним оттуда придут.
Абааhы не соврал: Темуджин был жив и ждал его, где сказано. После трех дней пути они нашли кочевье матери мальчика Оэлун за рекой Онон. Сорган-Шира никому не рассказал, как абааhы вышел из камня и послал его на помощь Темуджину: людям такое лучше не знать. Он скоро заболел от черного бараньего супа хар-шол и терпкого кумыса – не привык к обильной еде, а борджигины продолжали его угощать, благодарные за спасение молодого хана.
Через пять дней Сорган-Шира выехал обратно – в тайчиутскую землю. Он мог не бояться наказания Таргутая: тот, испугавшись борджигинской мести, ушел на север за Сэлэнгэ – в меркитские земли.
Демоны ждали у болота, где он нашел Темуджина. Их было трое: круглоглазый старый абааhы, пославший его за мальчиком, другой круглоглазый – молодой, высокий, с крупными кудрями до плеч и глазами цвета весенней полевой травы, и худой монгол с полукруглым шрамом на левой щеке. Он напоминал кого-то знакомого, но Сорган-Шира не мог вспомнить кого. Кого-то, кого Сорган-Шира видел недавно.
Демоны были одеты в длинные черные дээл, без шапок и без оружия. “Убьют, – подумал Сорган-Шира. – Заберут в Аллараа Дойду и там съедят”. Он решил сделать вид, что их не видит, и подстегнул старую облезшую по весне лошадку – вдруг пронесет.
– Сорган-Шира акх, – уважительно позвал демон-монгол. – Остановись для беседы.
Он говорил по-монгольски, но странно, медленно выговаривая слова, будто забыл, что хотел сказать, и силился вспомнить. Сорган-Шира натянул поводья, придержав лошадь. Он сидел к чутгурам боком, стараясь на них не смотреть: а то выпьют глаза.
– Иннокентий, – попросил Агафонкин, – нам нужно подойти, чтобы я мог до него дотронуться. Скажите ему что-нибудь успокаивающее. Расположите к себе.
– Да никуда он не денется, – рассмеялся Мансур. – Он же думает, что я – бог Тенгри. Посмотри лучше, Алеша, видишь ли ты на его Линии Событий поездку в лагерь Темуджина у слияния Чикоя и Хилок в 1184-м: вам нужно туда.
Агафонкин прищурил глаза и чуть осел, внимательно глядя на старого сельдуза. Затем хмыкнул и кивнул головой:
– Он там был – перед боем. Ездил навещать сына.
– Вот, – удовлетворенно сказал Мансур, – а говорят, нельзя доверять древним источникам – проблема компиляции, подтасовки, интерпретации. Вот, пожалуйте: “Мэн-да бэй-лу”, хроника древних монголов, утверждает, что Сорган-Шира приехал в лагерь Темуджина перед боем с меркитами повидать сына. Был встречен с почестями, имел беседу с молодым ханом, но в ночь неожиданно уехал и пропал в степи. Вот она, ваша Тропа в 1184-й, – засмеялся Мансур. – Не врут, не врут летописи.
– Врут, – вздохнул Агафонкин: ему ли не знать.
Сорган-Шира нашел на земле тонкую веточку и обмакнул ее кончик в начавшую закипать смолу. Смола облепила хрупкое дерево, растянулась и потянулась за веточкой, когда он вынул ее из котелка. Он подставил ладонь под ленточку горячей смолы и ждал, когда она оторвется – густая, тягучая, черная – и обожжет кожу. Поморщился, прислушиваясь к шипению прожигающей до мяса темной капли. Смола быстро застыла черным бугорком на ладони: рано. Пусть еще покипит.
Из степи принесло ночной разговор шакалов, и ветер отозвался протяжным воем. Где-то в траве хриплым клекотом прокричала ночная птица, словно хотела ему что-то сказать. Он слушал звуки темного мира вокруг, стараясь их разобрать, как тогда у болота слушал неясный разговор демонов-чутгуров на их подземной речи, гадая, как решится его судьба.
Он думал, что, должно быть, его не съедят: нужен зачем-то. Может, старый, невкусный. Скорее возьмут в рабство, как взял Таргутай-Кирилтух, и он будет жить в их нижнем становье, пася тени овец в зыбком мире Аллараа Дойду. “Что у них за еда? – думал Сорган-Шира. – Варят ли харшол? Пьют ли чай?”
Ему стало жаль, что больше не увидит сына и свою отару, не споет сельдузские песни, и тут чутгур-монгол снова его позвал:
– Сорган-Шира акх, миний нэр Иннокентий гэдэг, – представился чутгур. – Не бойся нас: мы твои друзья.
“Он назвал свое имя, чтобы я знал, кому буду служить”, – понял Сорган-Шира. Он ничего не сказал, лишь закрыл глаза, подтверждая, что услышал. Лицо демона-монгола залезло под прикрытые веки, дразня: кто я? Где ты меня видел? Откуда знаешь?
– Мы хотим ехать с тобой, Сорган-Шира акх, – продолжал монгол. – Мы подойдем к тебе и поедем с тобой. Не бойся.
Сорган-Шира кивнул: бойся, не бойся – что толку. Сделают как хотят.
Агафонкин нагнулся и сорвал длинный листок с растущего у воды куста. По краям листка бежали ворсистые зазубринки.
– Пора вам, – сказал Мансур. – Тяжело держать интервенцию: трезвею.
– Неужели мы действительно здесь? – спросил Иннокентий. – Мы же вот они – сидим на кухне в Квартире: вот сковородка, чайник, плита. И тут же болото, телега, этот старик. Как мы одновременно в двух местах? Что случится с нами здесь – в 2014-м, если мы возьмем Тропу в интервенции: пропадем? Исчезнем? Останемся на кухне? Кто же тогда будет путешествовать?
– Иннокентий, – мягкий успокаивающий баритон Агафонкина, – ваше “здесь” в 2014-м – не более “здесь”, чем в интервенции Мансура. И тут “здесь”, и там “здесь”. Привыкайте.
– Где же настоящее? – спросил Иннокентий. – Настоящая, реальная жизнь?
– Там, где вы решите, – улыбнулся Агафонкин. – Тетрадку свою не забудьте, а то мы скорее всего вернемся не в Квартиру, а прямо в Дом ветеранов. И куртку возьмите. Ну все, пора.
Он обернулся к Мансуру:
– Спасибо. Прибери, пожалуйста, на кухне, когда проснешься. И посуду помой.
– Только мне и дел, – сказал Мансур. – Сам помоешь, когда вернешься.
Сорган-Шира приоткрыл глаза, чуть разлепив веки. Абааhы, пославший его за Темуджином, начал бледнеть, словно был соткан из болотного тумана. Он таял, исчезая из Наземного царства людей Орто Дойду, возвращаясь к себе домой – в Нижний мир. “Все, – понял Сорган-Шира, – сейчас заберут”. Он видел боковым зрением, как двое других демонов подходят к телеге, и зажмурил глаза, шепча заклинание-тарни о спасении – без особой надежды.
– Иннокентий, – попросил Агафонкин, – велите ему открыть глаза и посмотреть на листок.
Олоницын перевел. Сорган-Шира не посмел ослушаться: открыл глаза и посмотрел на длинный узкий листочек в руке у стоящего рядом молодого круглоглазого чутгура.
– Пусть запомнит этот листок, – продолжал Агафонкин. – Пусть запомнит во всех деталях.
Он проткнул гладкую зеленую поверхность листка указательным пальцем и показал старику рваную дырку. По ее краям ползла красноватая букашка.
– Запомнил, акх? – спросил Олоницын.
Сорган-Шира кивнул и закрыл глаза. Он почувствовал легкое прикосновение к рукаву халата и шелест теплого ветра.
Тишина.
Сорган-Шира долго сидел с закрытыми глазами, ожидая смерти. Он думал, что должен сначала умереть в Орто Дойду, чтобы перенестись в Нижний мир. “Умер уж, наверное, – решил наконец Сорган-Шира. – И не почувствовал даже”. Он прислушивался к звукам царства демонов, но не слышал ни их тягучих голосов, ни страшных криков, ни рычанья людоедов-шолмосов, населявших Аллараа Дойду. Сорган-Шира набрался мужества и открыл один глаз.
Озерцо-болото, камыш и напившаяся плохой, нечистой воды влажная осока. Его лошадка потянула арбу вбок, наклонившись, хватая рваными губами траву, чмокая и присвистывая от захваченного с травой воздуха. Над болотцем пролетела рябая выпь и, решив не оставаться в этих местах, пропала за рощей. У подернутой цветной ряской воды кружилась мошка.
Он был один: демоны ушли в Нижний мир. Или это и был Нижний мир – зеркальное отражение Наземного царства? Где же тогда чутгуры? Обернулись камнями? Спрятались в деревья? Укрылись в степном ветре? Сорган-Шира еще раз огляделся.
Он добрался до сельдузского кочевья поздней ночью, распряг уставшую лошадку, напоил ее и пустил пастись. Старшие дочери проснулись и принялись варить чай, Чилаун продолжал спать, зарывшись в косматую кошму. Сорган-Шира смотрел, как девочки возятся у огня в центре юрты, и никак не мог решить, настоящие они или тени. Он не был уверен, в каком он мире.
Долго после того дня Сорган-Шира ждал, что однажды жизнь вокруг подернется зыбкой рябью, как стоячая вода под ветром, и он увидит, что живет в Нижнем мире, что его овцы – лишь тени овец, а сын Чилаун – мираж, чутгурский обман. Он часто трогал сына – убедиться, что настоящий.
Время шло, и постепенно Сорган-Шира начал верить, что живет в Орто Дойду и чутгуры навсегда ушли в Нижний мир, не забрав его с собой. Так и было – до сегодняшнего дня.
Смола кипела крупными пузырями, собираясь густой пеной по краям котелка. Далеко к востоку – за извилистой рекой Хилок, спешащей домой к озеру Иргень – веселилась гроза: небо в той стороне отблескивало алыми сполохами, горело костром. Или это чутгуры праздновали возвращение в Наземное царство?
Он почти подъехал к лагерю Темуджина, когда остановился в степи помочиться. Сорган-Шира встал за телегой, думая о том, как его встретит молодой хан: они не виделись почти пять лет. Ветер нес, подбрасывал желтые капли, Сорган-Шира обтер руки о халат и тут понял, что не один: воздух чуть закрутился теплой воронкой, стал плотнее, и слева от него – за спиной – сгустилась тень. Он обернулся и увидел чутгуров.
Их было двое, старые знакомые: молодой круглоглазый и монгол со шрамом. Они были в тех же черных дээл, как и девять лет назад – у болота. И сами были те же.
Кругоглазый улыбался. Он крутил в пальцах узкий длинный листок с дыркой посередине. Круглоглазый протянул листок Сорган-Шира.
– Скажите ему, это тот же листок, что я сорвал тогда у болота, – сказал Агафонкин. – Что мы – повелители времени. Хозяева вечности.
Олоницын перевел. Сорган-Шира смотрел на красноватую букашку, ползшую по краям ворсистой дырки. Букашка расправила невидимые крылья, поднялась в воздух и пропала в полуденной синеве. Сорган-Шира кивнул.
Он сделал все, как велели чутгуры: довез их до лагеря молодого борджигинского хана и заверил сторожащих ставку нукеров, что с ним приехали важные гости. Оба чутгура замотали лица цветными тряпками: были видны только глаза. Монгол объяснил, что никто, кроме Темуджина, не может видеть их лиц. Нукеры выслушали и посадили гостей у костра пить чай: хан был занят приготовлением к утреннему бою.
Их провели в большую, застеленную хайндарскими коврами юрту, когда воздух стал гуще от неожиданно вылившейся в день тьмы, как суп становится черней, если в него добавить баранью кровь. Молодой хан сидел на кошме, глядя в огонь. Перед ним на приступке стояла нетронутая пиала с кисло пахнущим айраном.
Чутгуры размотали тряпки, открыв лица, и Сорган-Шира вздрогнул: демон-монгол выглядел как повторение Темуджина – его двойник. Если б не белый рваный шрам на левой щеке чутгура, нельзя было бы сказать, кто из них сын Есугэя.
“Оборотень, – понял Сорган-Шира. – Взял себе лицо Темуджина. Зачем?”
Он поклонился хану борджигинов и сказал, как велели:
– Темуджин, сын Есугэй-багатура, пришедшие со мной – посланники Хухэ Мунхэ Тенгер, Великого Повелителя Неба, освободившего тебя из плена. Они пришли с миром.
Сорган-Шира закрыл глаза, ожидая, что сейчас Тенгри его убьет – за ложь: пришедшие были чутгуры, он был в этом уверен, но боялся сказать. Струсил, предал дружбу Темуджина.
– Иннокентий, – попросил Агафонкин, – спросите, где юла, которую ему доверил Хухэ Мунхэ Тенгер. Пока не говорите, что мы пришли ее забрать.
Он решил не морочиться с процедурой Выемки: спрашивать Темуджина его имя и прочее. В конце концов его сюда послал не В, и формально он не был обязан следовать процедуре: в этом Событии Агафонкин был не Курьер, а просто Агафонкин. Посланец хмельного бога Тенгри, Повелителя Неба и проч.
– Алексей, – Олоницын кивнул на Темуджина, – вы видите, как мы с ним… Что мы с ним…
– Вижу, – улыбнулся Агафонкин. – Близнецы-братья. Как Ленин и партия. Сейчас посмотрим, кто более матери-истории ценен.
Олоницын собрался, подыскивая нужные монгольские слова. Он не помнил, как будет “юла”.
– Великий Хан, – сказал Олоницын, – мы пришли от Властителя Неба – Бир Тенгер. – Он старался говорить короткими фразами – так было меньше вероятности ошибиться. – Бир Тенгер – Единый Бог. Он хочет знать, где его подарок. Он дал тебе подарок у воды.
Темуджин слушал молча, не кивая и не моргая. Он потрогал рукоять короткого меча, лежащего перед ним на кошме. Посмотрел на высокого демона со странным круглоглазым лицом и длинными волосами. Он решил, что круглоглазый – главный, а второй, выглядевший как монгол, его помощник.
– Посланник Великого Отца, – обратился Темуджин к Агафонкину, – голоден ли ты и твой слуга? Можете ли вы есть пищу Наземного царства или она для вас слишком груба? Я прикажу заколоть барана и поставить варить хар-шол.
– Не нужно, – остановил его демон-монгол. – Мы пришли на короткое время. Скажи, где подарок Тенгри.
“Не слуга? – усомнился Темуджин. – Говорит без разрешения. Может, я ошибся? Вдруг прогневается и возьмет мою жизнь?”
Он встал и пошел к киданьскому сундуку из тяжелого кованого железа – подарок побратима Джамухи. Темуджин открыл сундук и достал завернутую в кусок мягкой овечьей шкуры юлу.
– Спросите, почему он ее не использовал, – попросил Агафонкин. – Почему не пошел вслед за солнцем, как велел Тенгри.
– Зачем? Давайте заберем юлу и отправимся, – пожал плечами Иннокентий. – А то мне странно на него смотреть: будто смотришь в зеркало. Смотришь на самого себя.
– Ладно, что-нибудь придумаем для Мансура, – согласился Агафонкин. – Скажем, что наш друг был занят неотложными делами. Но завет Тенгри не забыл и собирался исполнить.
Он посмотрел Темуджину в глаза; тот побледнел, но не посмел отвести взгляд.
– Велите ему отдать юлу, – попросил Агафонкин. – Скажите, что Тенгри забирает подарок.
Темуджин выслушал Олоницына и покачал головой – нет.
– Нет? – переспросил Агафонкин. – Что значит “нет”? Это же приказ бога. Ему вообще юлу дали на время.
– Посланники Великого Небесного Отца, – сказал Темуджин, – Бин Тенгер доверил мне эту вещь и оставил наказ. Я не выполнил его слово и перед ним виноват. Я готов отдать дар Тенгри ему самому и держать ответ.
Он склонил голову.
– Не нужно, – решил Агафонкин, выслушав перевод Олоницына, – мы на словах передадим. Скажите ему, что Хухэ Мунхэ Тенгер не сердится и просил передать привет. Что-нибудь в этом духе.
Он чувствовал, что Выемка задерживается, и украдкой отдернув длинный рукав ватного халата, посмотрел на светящийся циферблат часов: после Контакта прошло больше, чем нужно. Это была не стандартная Выемка, но все же не стоило шутить с процедурой. Еще попадут в Сдвоение.
– Я отдам дар Тенгри только Тенгри, – упрямо повторял Темуджин. – Я должен его видеть. Я объясню, почему не пошел за солнцем. Хан борджигинов не бежит от ответа.
– Черт с ним, – сказал Агафонкин. – Иннокентий, сделаем так: вы останетесь здесь, пока я свожу его к Мансуру, заберу юлу и вернусь за вами. Я вернусь в тот же момент, так что и не заметите. Отдохнете пока.
– А если кто-то придет? – спросил Олоницын. – Что я скажу?
– Не страшно, – успокоил его Агафонкин, – вы же с ним близнецы. Никто и не поймет, что это не Темуджин. Говорите поменьше, – посоветовал он, – и все будет хорошо.
Он улыбнулся, похлопал Олоницына по плечу.
– Кстати, – сказал Агафонкин, – почти забыл: я – пока готовился к этой Выемке – почитал кое-что про нашего друга, подготовился. – Он вытащил из-под халата небольшую книжку в твердом переплете. Над монгольским лицом в шлеме на обложке крупными буквами было напечатано: “Чингисхан”. Чуть выше, шрифтом помельче, стояло имя автора – Василий Ян. – Посмотрите, может, пригодится, – посоветовал Агафонкин. – Будете знать, кем побывали.
Он повернулся к Темуджину:
– Скажите ему, что я беру его к богу Тенгри. И он сам отдаст юлу Небесному Отцу. Как только тот протрезвеет.
Агафонкин подождал, пока Олоницын закончил переводить, протянул руку и дотронулся до расшитого рукава халата Темуджина.
Сорган-Шира мерз, хотя и сидел близко к костру. Смола кипела вовсю – кольца пузырей бежали по черной поверхности, лопаясь, возникая вновь. От котла шел черный душный вязкий пар, мешаясь с горьким дымом сгоревшего кизяка, улетая в ночь.
Пора.
Дым собрался в темное пятно, сквозь которое на него смотрело лицо Темуджина. Сорган-Шира закрыл глаза и снова – в который раз – увидел, как круглоглазый чутгур прикоснулся к молодому хану, и оба пропали в теплом воздухе юрты: круглоглазый забрал борджигина в Нижний мир. Сорган-Шира остался с демоном, укравшим лицо Темуджина. Кто из двоих сейчас смотрел на него из черной степной тьмы?
Пора.
– Прости меня, Великий Хухэ Мунхэ Тенгер, – попросил старик. – Прости меня, сын Чилаун. Прости, хан Темуджин.
Он опустил ветку в пламя, умевшее превращать плохое и ненужное в хорошее и полезное. Ветка занялась, и Сорган-Шира поднес ее к кипящей смоле. Черное варево загорелось жидким многоцветным весельем.
Сорган-Шира снял обжигающий ладони котелок с рогулины, морщась от боли, поднял его над головой, закрыл глаза и облил себя кипящей, горящей смолой.
Сорган-Шира стал огнем.
ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА
Я не умер под Чжун-сином. Василий Ян ошибся: под Чжунсином умер другой.
Ян пишет, что я умер от внезапной болезни, когда жители тангутской столицы начали сдаваться в плен в надежде спастись. В то время я был далеко на севере – в широких долинах поросшего густой высокой тайгой Хэнтэйского нагорья.
Я ехал к последнему морю.
Я держался рек.
Вниз по Сэлэнгэ мы дошли до Байкала. Мы потерялись в ее широкой дельте, где река превращается в тысячи синих, запутанных, искрящихся на солнце лент, спешащих к великой воде, и уже хотели обогнуть озеро с юга и пересечь Ангару у Шаман-камня, когда Чилаун заболел. Мы остановились в селенье тофаларов, и следующие шесть лун они лечили его горькой травой хкан-чир.
Чилаун выжил. Я рад, что взял его с собой.
Пять человек – пять нукеров – ушли со мной из-под Чжунсина. Вот их имена: Баатаржаргал, Очир, Цогтгэрэл и Данжуур. Пятым был Чилаун, сын старого сельдуза-раба, когда-то привезшего меня в другую жизнь на своей старой арбе. Как его звали? Не помню.
Я решил, что не умру там, где сказано, что я встретил смерть. И так более сорока лет жил по чужой книге. Оттого я решил бежать из-под Чжун-сина и из чужой жизни – в свою.
Если не прожил свою жизнь, хотя бы умру своей смертью.
Жар спал к утру – китайский лекарь-евнух утыкал меня остро заточенными деревянными иглами и всю ночь поил горькой дрянью, от которой рвало едкой желчью. Я лежал весь следующий день в юрте – слабый, пустой, прислушиваясь к голосам нукеров, ржанию лошадей и хлопанью осадных катапульт, обстреливающих стены Чжун-сина тяжелыми глиняными ядрами – придумка хитрых чжуржэней: ядра разбивались при ударе, нанеся урон, но осажденные не могли их собрать и использовать против осаждавших. Катапульты назывались “хуйхуйлао”, и я улыбался всякий раз, услышав это слово. О, великий и могучий…
Я решил не умирать под Чжун-сином.
Чилаун выслушал мой план и не задал вопросов: сельдузы – хорошие рабы. Он отобрал в путь четырех нукеров и десять лошадей. В ночь перед выездом Чилаун принес в мою юрту большую кошму: в ней было завернуто тело старого кузнеца-тайчиута, который выкашлял свое горло темными комками крови предыдущим днем. Он начал кашлять, когда поел бараньего жира, которым его угостил Чилаун.
Мы одели кузнеца в мою одежду и положили на ложе из ковров. Он не был похож на меня, но мы были одного роста. И одного возраста. Его лицо опухло и потемнело от яда, и трудно было узнать, кем он был при жизни – мною ли, собой ли. Я и сам не знал, кем был при жизни.
Чилаун распустил в лагере слух, что Великий Хан умер, заразившись чумой от цзиньской наложницы, взятой под Линчжоу. Это должно было отпугнуть желающих попрощаться со мной подойти близко. Мое тело отдали рабам – приготовить для похорон. Потом их казнили, чтобы не разнесли заразу.
Да и не до меня было: Великий Хан умер – время делить империю.
Мы ушли из лагеря днем – у всех на виду. В суматохе осады, где более двадцати тысяч человек уже три месяца жили под стенами тангутской столицы, никто не заметил исчезновения четырех нукеров и старика-кузнеца. Чилаун догнал нас через неделю у Булганского хребта: он с другими вождями ездил хоронить меня в родовом урочище у горы Бурхан-Халдунна слиянии Керлена и Бручи. Мы пили айран в моей походной юранге, и Чилаун рассказывал, как меня хоронили. И как делили созданную мною империю между моими сыновьями согласно моему завещанию.
Я не оставлял никакого завещания. Кто его написал?
Я пил хмельной кефир и дивился, отчего мне не интересно слушать про свою смерть. Июнь – лучший месяц в горах – кружил теплым воздухом и звал забыть прошлое и начать все сначала. Местные мелкие птицы спешили допеть, пока не опустилась прозрачная летняя ночь, и я слушал рассказ сельдузского нукера о своих похоронах, и жалел, что не уехал раньше. Радовался, что все-таки уехал.
Ночь
Остановка в пути
Утром
Постараюсь дойти
Жизнь
Почти прошла
Чья
Она
Была?
Тетрадь “Attache Сиам”, купленная в переходе у станции метро “Новогиреево” за 199 рублей, почти закончилась: осталось несколько листов. Буду писать о главном.
Нас вывел к переправе через Байкал проводник-кайсот, взявший за знание пути киданьский боевой топор с зазубринами. Он предложил моим нукерам своих маленьких сыновей для ночных забав, сетуя, что дочка умерла прошлой весной от черной лихорадки. Он хотел за мальчиков совсем немного.
Югдинцы, жившие в дельте, вязали тяжелые плоты, на которых ходили через Байкал. Они перевезли нас через тихую летнюю воду, мы расплатились соболиными шкурками и пустились в путь на север вдоль порожистой реки Улькан к длинной, забывающей, куда течет, Каренге. Эти места были пусты – кедровая тайга с негустым подлесьем, и нукеры каждый день охотились на непуганого местного зверя – маленьких косуль с ласковыми глазами и лесную кабаргу с круглыми мохнатыми ушками. Мы двигались вдоль воды, следуя поворотам Каренги, пока не вышли к тяжелой темно-синей Лене у тунгусского становья Оччунгуй. Летнее солнце наполнило дневной свет густым теплом, и было славно сидеть у костра среди бедных юрт наших хозяев, глядя на медленно текущую реку, слушая тунгусскую речь и крики детей. Чилаун хотел вырезать людей в становье, чтобы о нас не осталось памяти, но я велел их не трогать: мы были никто – чужеземцы с юга, пришедшие с миром и небогатыми дарами. Потом о нас сложат песни-алгысы, и черноглазые юные матери с плоскими лицами будут петь о нукерах в железных панцирях, что пришли ниоткуда по пути в никуда, наполнив их животы своим потомством.
Ранней осенью мы пересекли усыпанное опавшим листом и сосновой иглой Приленское плато, плутая среди обрывов, песчаных треугольных холмов, покрытых известняками выбросов, и вышли к свинцовой воде реки Вилюй. Река текла на восток, и мы, отдохнув и настреляв жирных уток, отправились вслед за ней.
Я повторял путь своего прадеда атамана Канина, только в обратном направлении: из Монголии – в Якутию.
Я был дома.
Мы успели до того, как лед сковал воду, иначе пришлось бы зимовать в тайге. У нас оставалось шесть лошадей: две утонули при переправе через Лену, когда плыли за легкими тунгусскими лодками, перевозившими нас через широкую холодную реку, одна сломала ногу, оступившись с узкого обрыва, и еще одна – каурая кобыла – пропала однажды утром в лесу. Стояла, уже оседланная, ожидая дневного перехода, вдруг встрепенулась и пустилась прочь – в тайгу. Словно кто-то позвал. И, как эта лошадь, я шел на зов – к последнему морю.
Мы вышли к озеру уже затемно, но я узнал высокий берег, на который через почти семьсот лет мой прадед шаман Яков приведет английскую сестру милосердия Кэйт Марсден из лондонского пригорода Тоттенхэм. Мы дошли до Хорошего Места у Воды.
Я оставил нукеров вырубать жидкий лесок и ставить юранги, а сам пошел обойти родные места. Тайга была гуще, да больше лесной дичи летало меж тяжелых сосновых веток. Я нашел плоский выступ, где стояли полуразрушенные бараки и где я играл с Эрханом, придуманным другом детства. Или он был настоящий и придумал меня? Кто разберет.
Протока вытекала из озера, как и через много лет, когда мы с Л. приходили к большому камню, с которого можно было видеть Вилюй. Протока была шире, чем прежде, словно потом ее пологие берега сдвинули, чтобы Л. было удобно бегать ко мне на свиданья. Я дошел до конца заполненной водой ложбины и чуть не заплакал: бурулган, старый друг, крутился, вертелся, плевался пеной, как и раньше – в будущем. Я сел на наш черный камень и долго глядел на вихрящуюся внизу воронку, в которой дробилось отраженье неба, пока протока не унесла меня в тот, далекий день, который еще не случился. В мое прошлое-будущее, когда я прыгнул в эту воду с лодки-долбленки, в которой остался Партизан Коля.
Берег, скользкий от ила, был совсем рядом, и я проплыл почти все расстояние до него под водой. Я выбрался на землю – немой от ожога холодом – и обернулся: Л. стояла на высоком правом берегу напротив и смотрела на меня. Затем она повернулась и побежала вдоль берега к бурулгану. Я побежал за ней – по своему берегу.
Лодку крутило в черной дыре, захлебывающейся от злости мутной пеной. Нос лодки уже зачерпывал воду, словно старался рассмотреть что-то на дне. Партизан Коля сидел недвижно, положив ладони на колени. Он прикрыл глаза и негромко мычал.
– Коля! – крикнул я. – Коля, прыгай в воду! Плыви к берегу – здесь мелко!
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.