Текст книги "Агафонкин и Время"
![](/books_files/covers/thumbs_240/agafonkin-i-vremya-87238.jpg)
Автор книги: Олег Радзинский
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 30 (всего у книги 31 страниц)
Часть последняя
Изгнание
1
Агафонкин оглянулся – слабая надежда, что в кухне окажется кто-то еще – настоящий Владыка. Хотя и знал, что Владыка стоит перед ним и варит макароны.
“Как же так? – думал Агафонкин. – Он жил вместе с нами”.
– Митек, – сказал Агафонкин и испугался, – не по чину – извините… – как назвать? владыка? – Он запутался и замолчал.
– Зови как звал, – предложил Митек, – только в печь не суй.
Он улыбнулся, подбадривая Агафонкина. Агафонкин смотрел на худое, скуластое, некрасивое лицо Митька и думал, что тот похож на старого Достоевского. Или скорее на дурковатого острожника Пархомку, с которым Достоевский ходил в одной связке на каторжные работы в Омском остроге, где Агафонкин его подчас навещал.
– Ты что – Бог? – решился наконец Агафонкин.
– Я-то? – сливая воду из кастрюли через старый дуршлаг, переспросил Митек, на секунду пропав за сытным сероватым макаронным паром. – Да зови как хочешь.
Одно не изменилось: от Митька по-прежнему было невозможно добиться определенного ответа.
– Как же ты, Бог, жил здесь, с нами? – спросил Агафонкин. – В Квартире?
– Чудак человек, – удивился Митек, – где ж мне жить? Я ж здесь прописан.
“И вправду, – подумал Агафонкин, – где же ему жить, как не здесь”.
Митек свалил макароны из дуршлага обратно в кастрюлю и, отрезав от пачки вологодского масла чуть меньше половины, бросил квадратный брусок в горячие макароны. Масло принялось таять, разливаясь желтым и вкусным.
– Слипнутся иначе, – пояснил Митек, – да и невкусно без масла. Я и так из цельной муки варю, – вздохнул он, – а то Матвей ругается: нездорово, один крахмал. И чего ему: он-то свое питание получает, так нет – вмешивается, следит за чужим здоровьем. Ничего, – пообещал Бог-Митек молчащему Агафонкину, – мы с тобой для вкуса сыру натрем. Копченого.
Агафонкин кивнул и достал из шкафчика посуду, привычно накрывая на стол, как делал все детство – это была его обязанность. Только детство закончилось.
– Руки помой, с дороги-то, – посоветовал Митек. – А то заразы вокруг – не оберешься.
Он натер сыра в кастрюлю и поставил ее на стол поверх деревянной доски – не испортить покрытие.
Сели есть: Агафонкин в молчаливом ожидании своей судьбы, Митек – с аппетитом. Агафонкин, впрочем, есть не мог. И терпеть больше не мог. Он положил вилку с накрученными на нее макаронами, поднял глаза на Владыку.
– Не томи, – попросил Агафонкин, – не мучай: скажи свое решение. Что со мной будет.
– Уничтожу, – охотно ответил Митек, запивая макароны сладким черным чаем – он клал в кружку четыре куска сахара. А то и больше. – Развею по ветру. Сотру память о тебе в Книге Жизней.
Он подрезал себе колбасы.
– А как же любовь? – осведомился Агафонкин. – Ты же должен нас любить.
– Да ничего я вам не должен, – возразил Митек. – Напридумывали себе всякого. Это вы мне должны.
Он пристально посмотрел в угол и присвистнул.
– Будет прятаться, – сказал Митек. – Выходи, исчадье.
Агафонкин оглянулся: стена около шкафа покрылась паутиной трещин, принявшихся складываться в знакомый Агафонкину абрис. Трещинки отошли от стены, отделились, повисли в воздухе – голограмма, фантом – и, повисев, потяжелели, становясь объемнее, набирая массу.
– Владыка, – поклонился перебирающий тонкими ниточками-ножками в пустоте Гог, – я, собственно, не решался обеспокоить, хотел подождать своей очереди, но, знаете ли, желание видеть вас, предстать, так сказать, перед ликом превозмогло природную робость и хорошие манеры…
– Будет болтать, – прервал его Митек.
Он обернулся к плите:
– А тебе что, отдельное приглашение нужно?
Агафонкин заметил сгустившуюся тень между плитой и холодильником, где хранились швабра и совок. Тень налилась угольной серостью и сложилась в длинное тяжелое пальто, из которого выросло породистое лицо Магога под серой кепкой. Он кашлянул, отделился от тени и, сохранив достоинство, низко поклонился.
– Владыка, – сказал Магог, – заранее признаю.
– Верно, верно сказано, дружище Магог, – заверещал Гог, опускаясь на потертый линолеум кухонного пола. – Признаем заранее и готовы нести полную ответственность за содеянное, не надеясь, так сказать, на верховную милость, потому как не достойны, нет: не-до-стой-ны. Отнюдь.
Закончив, Гог поклонился, сложившись втрое (или больше). Шляпа дерби когда-то черного цвета чуть качнулась, но осталась на голове. На Гоге было ситцевое летнее платье с воланами, усыпанное яркими цветами и заправленное в плисовые шаровары. Он был бос.
– Опять нашкодили? – спросил Митек. – Вам что было велено?
Он покачал головой.
– Владыка, – Гог приподнялся над полом, – нам было дано задание мотивировать Алексея Дмитриевича…
– Напугать, – пояснил правдивый Магог. – До смерти.
– То есть, конечно, не без того, не без того, – согласился Гог. – Понудить, так сказать, милого нашему сердцу Алексея Дмитриевича отыскать и вернуть юлу.
Агафонкин взглянул на Митька. Тот шумно отхлебнул чай и недовольно сказал:
– Именно – напугать. Вернуть юлу. А вы? Конец света устроили? Кто дозволил?
– Виноваты-с, – признал Гог. – Нет нам прощения. И не нужно. Об одном просим, Хозяин мира: не лишать стажа. Не обнулять.
– Просим не обнулять, – глубоким баритоном поддержал друга Магог. Он достал из кармана серые ниточки и принялся связывать их в замысловатую цепочку, имеющую одному ему понятную будущую форму.
– Отвернуться на секунду нельзя, – ворчал Митек: – Кремль порушили, ОМОН положили… Как дети малые. Кто вас просил вмешиваться? Чего вы вообще вылезли?
– Они юлу потеряли, – указал Магог на Агафонкина. – Уронили в Безвременье. Стало быть, возможность для конца света. Думали разом и порешить.
– Именно, – поддакнул Гог. – Его, его вина – Алексея Дмитриевича: юлу они затеряли-с, а это, Владыка, сами понимаете, шанс. Шанс! Конец света, и мы – тут как тут. Так что если кого и наказывать, то его, Агафонкина, – предложил свой вариант развития событий Гог. Он чуть приосанился и произнес с напускной скромностью: – Мы, признаться, Владыка, просто выполняли свой долг. В качестве, так сказать, знамений. Но награды, награды, заметьте, не требуем! Отнюдь.
Он прикрыл глаза, но они убежали к ушам, и кустистые ресницы кинулись их ловить, гоняясь за ними по его меняющемуся лицу.
– Довольно балаболить, – вздохнул Митек. – Все: кыш обратно!
Друзья-знамения послушно растаяли, оставив после себя легкую дымку и запах кислой капусты.
– Куда ты их? – спросил Агафонкин. Он надеялся, что куда бы Митек его ни отправил, это будет другое место.
– Обратно, куда ж еще, – как обычно невнятно ответил Владыка-Митек. – Им там сидеть до скончания веков. Заслужили. – Он взял свою пустую тарелку со стола, поставил в раковину и залил водой, капнув туда жидкость для мытья посуды. – Будет тебе, Алеша, о других тревожиться: поговорим о тебе. Сам знаешь, что натворил.
Агафонкин знал.
– Тебя для чего посылали в разные События? – спросил Митек.
– Выемка, Доставка, – заученно ответил Агафонкин.
Митек посмотрел на него, прищурившись, и Агафонкину показалось, что глаза Митька – два туннеля Тропы, и он мог бы войти в его взгляд и путешествовать вдоль него.
Это, понятное дело, была иллюзия: глаза – это глаза.
– Я тебе с малых лет объяснял, что на Тропе можно, чего нельзя, – продолжал Митек. – Ну, ладно б не знал: можно и простить. Хотя тоже не стоит.
– Ты не все рассказывал, – только и мог ответить Агафонкин. – Ты про юлу не рассказывал.
Это, конечно, ничего не меняло: да и не обязан Бог все рассказывать.
– Не рассказывал, потому как ни к чему, – пояснил Митек. – Что тебя с толку сбивать? Так ты знаешь: есть Линия Событий, простой, в общем, понятный линейный мир. Два направления: туда-сюда. Пространство Минковского.
– А на самом деле?
– А на самом деле, – сказал Митек, – существует бесчисленное множество Линий Событий – вариантов жизней. Параллельно. Просто каждый знает только одну жизнь и не помнит про другие. Что у него много судеб. И что в каждой из них он – другой.
– Почему?
– А чего людей путать? – удивился Бог-Митек. – Они с одной-то жизнью еле справляются. Но я по-честному, – добавил он, – даю выбор: каждому в определенный момент представляется возможность выбрать свой вариант.
– А дальше, – спросил Агафонкин, – когда выберут?
– Я ж сказал, Алеша, – удивился его непонятливости Митек, – выбрав одну, люди забывают другие Линии Событий. – Он вздохнул: – Бывает, конечно, пробивается память о других жизнях. Обычно во снах.
Агафонкина что-то тревожило в этом объяснении. Митек что-то не договаривал.
– А что происходит с другими Линиями Событий? – поинтересовался Агафонкин. – Которые не выбрали?
– Чего о них говорить? – удивился Митек. – Раз их не выбрали.
здесь здесь это и есть главное вот что нужно узнать
– Расскажи, – попросил Агафонкин. – Ты ж меня все равно потом…
– Тоже верно, – согласился Митек. Замолчал, взял было губку мыть посуду, но Агафонкин не дал ему, как обычно, скрыться, спрятаться за повседневным трудом.
– Расскажи, – настаивал Агафонкин. – Расскажи, что становится с другими Линиями Событий. С другими вариантами наших судеб.
– Вы там тоже живете, – сказал Митек.
– Другие мы? – спросил Агафонкин.
– Ну да, – кивнул Митек. – Ты что не ешь? Макароны стынут.
– Значит, – сказал Агафонкин, – каждый из нас разделен на бесконечное множество самого себя? И живет везде одновременно?
– Вроде того, – подтвердил Митек.
– И здешний ты не знаешь тамошнего себя? Тогда какой смысл выбирать один вариант?
– Да никакого, – согласился Митек. – Выбор ваш ничего не меняет. Просто забываете о других себе и других своих жизнях, а жизни-то от этого никуда не пропадают.
– А ты? – спросил Агафонкин.
– А я с вами – везде. И тут, и там. Мириады моих ипостасей, хоть я и один. Един. – Митек вздохнул. – Трудно быть Богом: надо везде поспевать.
Он капнул на губку жидкость для мытья посуды и начал сосредоточенно оттирать прилипшие к стенкам кастрюли макаронные ошметки: они плохо отходили даже в горячей воде.
– Ты с нами живешь, – повторил Агафонкин.
– Ну, да, – согласился Митек, – с каждым из вас. В каждой жизни. С кем-то как сотрудник с работы или, скажем, сосед по лестничной клетке. А бывает, – повернулся он к Агафонкину, – бывает, и как случайный человек: дворник там во дворе или, к примеру, водопроводчик из домоуправления. В общем, – закончил Митек, – где кто понезаметнее, понеказистее – это обычно я и есть.
– А В? – спросил Агафонкин. – Он тогда кто?
– Да никто, – засмеялся Митек, будто полоскал горло, – его и нет вовсе. Так, придумал, чтобы было на кого ссылаться.
– Для чего мы тебе? – решил узнать Агафонкин. – Хлопоты одни.
– И то верно, – согласился Митек, – хлопот с вами – не оберешься. Были б все такие, как Матвей – все знает, а сделать ничего не может – дите малое. Тогда, конечно, мне было бы много легче. А то только и поспевай вас от самих себя охранять.
Агафонкин ждал.
– Можно вроде и уничтожить, стереть, – будто сам с собой говорил Митек. – Выпустить этих двоих – Гогу с Магогой, и разом все закончить. Но жаль: вроде как долгосрочный проект – возился, мучился, обслуживал вас сколько времени. Кормил-поил, попы подтирал. Хотя, – вздохнул Митек, – хотя проект вроде бы и не удался.
– В чем проект-то? – спросил Агафонкин.
– Да я и забыл, – признался Бог. – Так давно его начал, что и запамятовал для чего. Но вижу, что не удался. А бросить – жалко: вдруг вспомню?
“Не скажет, – понял Агафонкин. – Может, и вправду не помнит”.
– А я для чего? – спросил Агафонкин. – Это помнишь?
– Ты – Курьер, – уверенно сказал Митек. – Курьеры возят Объекты Выемки-Доставки.
– Это что за Объекты? Для чего?
– Как же? – удивился Митек. – Объекты Выемки-Доставки – важная вещь. Они, Алеша, вроде как дверцы в другие Линии Событий – другие варианты судеб. Я ж сказал: каждому раз в жизни даю выбор, шанс – посылаю Объект. Пусть подержит у себя, может, и вспомнит, что у него имеются другие жизни. Это – Доставка. Если не использовал – не вспомнил, Объект забирается. Это – Выемка. Знаешь, – улыбнулся Митек, – каждый человек однажды находит у себя какой-нибудь с виду бесполезный предмет и смотрит на него, пытаясь вспомнить – откуда? Зачем? Вспомнит – изменит жизнь. Не вспомнит, что ж: приходит Курьер и забирает Объект. И человек об этом забывает. Вот ты для чего, Алеша, – закончил Митек. – И вот отчего Курьерам нельзя вмешиваться. А ты вмешался.
– А юла для чего?
– Ну, юла, – сказал Митек, – понятно для чего: чтоб попробовали, прикинули разные Линии Событий, разные варианты. Юла может создавать новые Линии Событий, если запустивший сформирует Намерение. Юла дается каждому, – добавил Митек. – Сам подумай: у кого в детстве не было юлы?
“У меня не было”, – хотел сказать Агафонкин. Впрочем, сейчас было не время жаловаться на детство.
– Прости, что я тебя подвел, – сказал он вместо этого.
– Не прощу, – помотал Митек лысоватой головой. – Не могу. Да и не хочу. Сам знаешь, что натворил: тебе ж говорили – не вмешиваться, а то Сдвоение может выйти. А в Сдвоении юла легко затеряется: скользнет во вновь созданную Линию Событий, и ищи потом. Затеряется, как и произошло. У тебя и сейчас ее нет.
Агафонкин вздохнул: юлы у него и вправду не было. Он, однако, знал, где она была.
– А если принесу юлу? – спросил Агафонкин. Простишь?
– Алеша, – развел мокрыми руками Митек, – ты нарушил Правило Курьера, как же я тебя прощу? Это вы, люди, друг друга прощаете, а я прощать не могу: не станет порядка. От жалости вашей – одна беда.
– А ты точно Бог? – усомнился Агафонкин. – А то, может, ты – тот… другой?
– Это только вы думаете, что нас двое, – усмехнулся Митек.
Задумался. Потом решил:
– Ладно, дам тебе послабление: принесешь юлу – без обмана, по правилам – не обнулю. Наказать – все равно накажу, но не обнулю.
– А если… не по правилам? – спросил Агафонкин.
– В этот раз ты все знаешь, – сказал Митек.
Агафонкин и вправду знал. Только боялся себе признаться.
– Давай, – кивнул Митек, – звони.
Агафонкин посмотрел на центр кухонного стола, где теперь стоял никогда не виденный им ранее зеленый телефон. Телефон походил на игрушку – без циферблата и проводов: трубка на рычажках.
– Я номера не знаю, – сказал Агафонкин.
– Я знаю, – заверил Митек.
Поднял не соединенную с базой трубку и сказал глуховатым, чуть сиплым, голосом:
– Полдень 11 ноября 56-го года. – Подумал, добавил: – Одна тысяча девятьсот. – Кашлянул: – Москва, Стромынка 9, квартира 53. Квартира Парамоновых.
Телефон засветился изнутри, в нем что-то щелкнуло, и Агафонкин услышал в трубке долгие гудки.
На другом конце провода трубку подняли, и знакомый женский голос произнес:
– Алло?
Митек протянул трубку. Агафонкин взял, помолчал.
– Алло? – снова, более нетерпеливо, спросила женщина.
– Ну? – Митек наморщил лоб. – Или ты, или она.
– Катя, – сказал Агафонкин, – Катя, это я.
– Алеша? Милый, я так соскучилась… – обрадовалась Катя, но Агафонкин ее прервал.
– Катя, слушай меня внимательно, это очень важно: никуда не ходи, жди меня дома. Я приду к часу дня.
– А репетиция? – спросила Катя растерянным голосом. – У меня дневная репетиция. Я тебе говорила. Мы же собирались встретиться вечером.
– Никуда не ходи, – повторил Агафонкин налившимся медью голосом, каким обычно командовал перед кавалерийской атакой, откуда не всем суждено вернуться. – Обещай.
Катя ответила не сразу:
– Обещаю, Алеша. Никуда не пойду и буду ждать тебя дома. – Она замолкла, и стянутое ее страхом молчание наполнило пространство-время, пролегшее между ними. – Случилось… что-то?
– Потом объясню, – пообещал Агафонкин, хотя и знал, что ничего не объяснит.
Резко повесил трубку и вдавил в рычажки посильнее, словно хотел удостовериться, что разговор окончен.
– Молодец, – похвалил Митек.
Агафонкин вдруг понял, что сжимает пустоту: телефона больше не было. Он посмотрел на Бога.
– Иди, – велел Бог, – забирай юлу.
– Носитель нужен, – сказал Агафонкин. – Туда Тропа со смежным Носителем: одна остановка. Я начну с Дома ветеранов.
– Ни к чему, – заверил Митек. – Я помогу – для скорости.
Он взглянул на Агафонкина, и Агафонкин явственно увидел – понял поверил, что глаза Митька – вовсе не глаза, а два туннеля, ведущие в любое Событие. Его чуть тряхнуло, как перед входом на Тропу, и втянуло во взгляд Владыки Мира.
Здесь было пусто и светло.
2
Он заметил, что одет по-другому: в желто-песочный летний костюм из чесучи.
Агафонкин посмотрел: на ногах – двухцветные штиблеты. Все, как первый раз. Все, как каждый раз, когда он попадал в Событие КиевПаркПушкинаБрест-Литовскоешоссе-7июля1934года15:20. Он оглянулся – понять, через кого здесь оказался. За спиной возился, подрезая кусты желтых роз, старый парковый рабочий в вышитой украинской рубахе и узбекской тюбетейке. Старик мурлыкал “Марш Буденного” братьев Покрасс “Мы – красные кавалеристы, и про нас…”. Он сильно фальшивил, перевирая мотив.
– Митек, – позвал Агафонкин.
Рабочий обернулся, и на Агафонкина глянули бесконечные пустые глаза. Глаза-туннели. Агафонкин знал, что может в них шагнуть и попасть куда угодно.
– Митек, – уверенно сказал Агафонкин.
– Ошиблись, товарищ. – Старик отвернулся и чиркнул большими садовыми ножницами, отрезав вянущую, похожую на пожухшую капусту, розу, а с нею и надежду Агафонкина на свою откровенность. – Если ищете кого, лучше будет к фонтану пройти: там отдыхающие собираются.
Он подобрал обрезанные колючие ветки с крепкими короткими шипами и теряющие шелковые лепестки бутоны, сунул в холщовый мешок и пошел вдоль длинной клумбы – старый парковый рабочий, что и по выходным дням наводил порядок. Агафонкин посмотрел вслед, повернулся и заспешил к фонтану.
В этот раз он знал, где искать нужных отдыхающих.
Духовой оркестр начал играть патриотический вальс “На сопках Маньчжурии”, под который не должно танцевать, а надобно размышлять о павших. Агафонкин – старый солдат – и сам невольно подтянулся и – того не заметив – стал мурлыкать знакомые слова:
Тихо вокруг.
Сопки покрыты мглой…
“Плохая, глупая война, – думал Агафонкин, вспоминая гибель, нет – истребление 214-го резервного Мокшанского пехотного полка, их отчаянную попытку прорвать японское окружение под Мукденом, грустное событие, которому полковой капельмейстер Илья Шатров и посвятил вальс. – А какая война хорошая?”
Агафонкин не знал ни одной.
Он увидел Отправителя.
Тот стоял невдалеке, щурясь на щедрое, жаркое, светло-оранжевое украинское солнце. Отправитель отирал пот со лба большим белым платком с синей каемкой и оглядывался по сторонам.
Вот из-за туч блеснула луна…
– лезли в голову слова вальса, и, хотя на небе горело, палило солнце, Агафонкин явственно увидел и выглянувшую на минуту маньчжурскую луну, и невысокие, поросшие чужой жесткой травой, сопки, и замолкнувших перед прорывом готовящихся к бою солдат.
Он и сам был как перед боем.
– Здравствуйте, товарищ, – сказал Агафонкин, растягивая слова, стараясь звучать по-киевски протяжно. – Жаркий выходной выдался.
Полустасов посмотрел на него мельком и отвернулся, сторонясь случайного разговора: он здесь находился по важному делу – не до болтовни с незнакомцами. Да и выглядел товарищ странно: волосы давно не стрижены. Несерьезно выглядел.
Через мгновение он, однако, осознал, что кого он ждал, прибыл, и обернулся к Агафонкину, не решаясь поверить, что перед ним и есть ожидаемый человек.
– Назовитесь, товарищ, – велел Агафонкин.
– Полустасов, Аркадий Михайлович.
– Рад знакомству, Аркадий Михайлович, – сказал Агафонкин, хотя это и была неправда.
Могилы хранят покой.
Белеют кресты…
– В командировке из Харькова, – зачем-то добавил Полустасов.
“Вот там бы и оставался, – подумал Агафонкин, понимая, что ничего не изменишь. – Что мне делать? Сбежать? Затеряться, постоянно меняя Линии Событий, не задерживаясь ни в одном пространстве-времени подолгу, не обнаруживаясь, затаившись?” Он оглянулся, ища глазами паркового рабочего в тюбетейке: того нигде не было.
Ушел? Оставил без надзора?
Перед лицом Агафонкина сверкнули большие серые острые садовые ножницы, лязгнул металл – страшный звук, и он увидел, как, срезанный, упал на землю желтый бутон.
Агафонкин моргнул: перед ним, услужливо улыбаясь, отирая пот с влажного, блестящего лица платком, стоял советский руководитель средней руки Аркадий Михайлович Полустасов, за чьей спиной на летней эстраде гремел, выдувая в ласковый киевский воздух полковую мелодию, духовой оркестр. Агафонкин снова моргнул: ножниц в воздухе не было.
“Предупреждает, – понял Агафонкин. – Чтоб и не думал”. Он вздохнул и решил внять предупреждению.
Сделаем как положено. По правилам.
“Контакт, – подумал Агафонкин. – Начинаю Выемку”. Его не радовало думать привычные слова.
Агафонкин протянул руку и не удивился, почувствовав на ладони прохладное и округлое: и не глядя он знал, что там лежит малый сердолик.
Полустасов вынул из кармана льняного пиджака завернутую в тряпицу юлу, протянул Агафонкину, а другой рукой взял у него с ладони матовый янтарный камешек, испещренный черными точками.
– Спасибо, товарищ, – поблагодарил Полустасов. – А то я уж думал, вы не придете. Я-то подождал бы, да со мной дочка маленькая: жена в больнице – в Харькове, и оставить не с кем.
Он махнул рукой по направлению к газону, и в этот раз – в отличие от первого раза – Агафонкин не оглянулся. Он и так знал, что там стоит маленькая девочка, скучает, теребит льняные косички под кремовой панамкой. В матроске и белой юбке.
Все было, как было. Разница в том, что в этот раз Агафонкин разрешал себе признаться в том, что сделал. Что сделает. Раньше он и думать боялся, скрывал, даже от себя. Вроде как не думаешь, оно и не случилось.
А оно случилось. Случится.
Случается.
Прошлого тени кружатся вновь,
О жертвах боев твердят…
Правило Курьера – не вмешиваться.
“Давай, не вмешивайся, – сказал себе Агафонкин. – Попробуй. Ты не отвечаешь за других”.
– Аркадий Михайлович, – сказал Агафонкин вслух. – Слушайте внимательно: это важно.
– Слушаю, товарищ, – подался к нему Полустасов – я человек ответственный мне можно доверять государственный я человек
– Аркадий Михайлович, – повторил Агафонкин те же слова, что и каждый раз, когда встречал Полустасова, – вас через два года арестуют и расстреляют. Не спрашивайте почему, за что – бесполезно. Просто примите, что это так. И что я не могу этого изменить.
Полустасов глядел на него, продолжая улыбаться, не понимая смысла агафонкинских слов, как он глядел всякий раз, когда Агафонкин ему это говорил. Затем перестал улыбаться.
– Товарищ… – начал Полустасов.
Агафонкин его оборвал:
– Нет времени, Аркадий Михайлович. Вас спасти нельзя, но можно попытаться спасти дочку. Вашу жену арестуют, и она в 39-м умрет в этапе на Воркуту, а дочку отправят в детский дом для детей врагов народа под Челябинском. Там она заболеет тифом. Не выживет.
Полустасов слушал не перебивая, и Агафонкин почти видел его мысли: он сразу поверил Агафонкину и теперь решал, что делать с полученной информацией. “Мужественный человек, – подумал Агафонкин. – Он-то не знает, что останется жить в других Событиях”. Агафонкин уважал людей за незнание ими своей бессмертности.
– Дочку можно спасти, – сказал Агафонкин. – Можно постараться. Спрятать.
Он сказал это и в первый раз. И после говорил. Только в отличие от прежних посещений им этого События Полустасов, обычно в этот момент замолкавший, вдруг улыбнулся и погладил Агафонкина по рукаву летнего костюма, сохранявшего прохладу, оберегающего тело от лишнего жара.
– Спасибо, товарищ. – Полустасов на секунду смежил веки и снова открыл глаза. – Дочку спрячу: отправлю в Москву к сестре жены, к Вере. Она там замужем за известным художником, он Сталина рисовал. И Кагановича.
– Катя! Катюша! – позвал он дочку. – Иди к нам!
Агафонкин смотрел, как девочка в панамке, недовольно хмурясь, но не решаясь ослушаться, идет к скучным взрослым. В ее глазах, нагретых летним солнцем, играл золотой блеск, и Агафонкин знал, что этот блеск не пропадет: помнил ее взгляд – растворенный в меду янтарь.
“Вот оно что, – вздохнул Агафонкин. – Ах, Митек…”
– Катя, – фальшиво-приветливым голосом сказал папа Полустасов, – знакомься: это… – Он замялся, взглянув на Агафонкина, не зная его имени.
– Алексей Дмитриевич, – представился Агафонкин.
– Здравствуйте, – поздоровалась маленькая Катя. Она смотрела мимо Агафонкина; ей было скучно.
“Здравствуйте, Катерина Аркадиевна, – подумал Агафонкин. – Вот и свиделись”.
Он знал, что должен сделать. Чего раньше не делал.
– Катюша, – Агафонкин присел на корточки, оказавшись одного роста с девочкой, глядя на ее красивое загорелое лицо в обрамлении льняных косичек. “Волосы потом потемнеют, станут светло-русыми”, – вспомнил Агафонкин.
Он решил об этом не думать.
Тихо вокруг,
Ветер туман унес…
– Катюша, – она же хотела чтобы я ее так называл вот и зову – ты ведь любишь играть?
Дурацкий вопрос. Особенно когда говоришь с маленькой девочкой.
Катя кивнула: кто ж не любит? Дядя был глупый.
– Катюша, – Агафонкин старался звучать беззаботно – что такого играем в парке с ребенком выемка закончена юлу-то он уже забрал может за ним больше и не смотрят – Гляди, что у меня есть.
Он достал из кармана завернутую в тряпицу юлу. Развернул. Катя взглянула на юлу без интереса – не кукла же. Волчок, у каждого во дворе был такой.
– Товарищ, – начал Полустасов, – Алексей Дмитриевич…
– Катюша, – не дал ему договорить Агафонкин, – давай поиграем: кто дольше закрутит юлу – ты или я.
– Вы – большой, – сказала Катя, – у вас силы больше. Нечестно.
“Конечно, нечестно, – согласился про себя Агафонкин. – В этом-то все и дело: честно у больших не выиграешь”.
– Я вполсилы буду вертеть, – пообещал он. – Хочешь, я первый? Чтоб ты видела, как у меня получилось.
Катя пожала плечами в матроске, пригладила воротничок. Наморщила лоб и кивнула – да.
“Вот и хорошо, – решил Агафонкин. – Главное – ни о чем не думать, пока верчу”.
Не думать Агафонкину всегда давалось легко.
Агафонкин небрежно закрутил юлу, поставив ее чуть под наклоном, и она почти сразу завалилась набок. Катя дернула себя за косичку, удивляясь его неловкости: дядя был не только глупый; он не умел делать простейшие вещи, какие умели даже самые маленькие во дворе. Она присела на корточки рядом с Агафонкиным и взяла юлу в руки.
– Алексей Дмитриевич, – тронул его за плечо Полустасов. – Нам нужно спешить – на поезд можем не успеть.
– Можете, – согласился Агафонкин. – Да, сплоховал я, – сказал он девочке. – Давай, посмотрим, как у тебя получится.
Агафонкин прищурился, как делал, когда просматривал чужие Линии Событий, и погрузнел: приготовился.
Юла в Катиных руках начала светиться. От нее стали расходиться разноцветные концентрические кольца – маленький Сатурн. Агафонкин понимал: он один это видит.
Затем услышал звук лязгнувшего металла. “Не ушел, – понял Агафонкин. – Предупреждает. Наплевать”.
– Закручивай. – Он не узнал свой голос – глухой, чужой, осипший. – Закручивай юлу, Катюша.
Катя Полустасова закрутила юлу.
От юлы расходились радужные, переливающиеся, светящиеся холодом круги, и Агафонкин увидел сквозь этот холодный свет череду Событий, приведших их в это пространство-время. Божий замысел.
Над площадью у фонтана в киевском Парке Пушкина лился медью труб духовой оркестр, скорбя о погибших воинах 214-го Мокшанского резервного пехотного полка:
На сопках маньчжурских воины спят…
Юла вертелась, крутилась, и вместе с ней крутились их судьбы, переплетаясь, проникая одна в другую. Агафонкин чувствовал, как воздух стал плотнее, словно из него выкачали кислород. Вокруг поблескивали искры, будто от плохой электропроводки.
Юла вертелась, и в ее верчении, кружении сливающихся цветов Агафонкин видел, как он не нашел Катю на лестничной клетке дома номер 9 по улице Стромынка, и оттого должен был позвонить в ее дверь, и как – следующий виток – она ждала его, потому как он велел ей ждать, хотя этого еще и не случилось – он еще не позвонил, не сказал тяжелых слов в трубку зеленого телефона без диска и проводов – следующий виток, и затем Катя нашла потерянную им юлу, которая потом оказалась у Мансура, и дальше – в Монголию XII века, куда он, Агафонкин, помчался, потащил поэта-санитара Иннокентия Олоницына, но юла снова затерялась, и опять – киевский Парк Пушкина, куда он послан забрать юлу, что разматывала, наматывала, заматывала их судьбы, и это не они ее крутили, ее всегда крутил кто-то другой, словно она была уже давно закручена – в начале времен, хотя Агафонкин, как никто другой, знал, что у времени нет начала, и так же знал, что на следующем витке снова – снова – не найдет Катю на лестничной клетке, потому что она будет ждать дома – ведь он так велел он звонил – и он потеряет юлу на мягком диване с синими пуговицами – слабый от любви, и любившая его женщина отдаст юлу милой Назафат, сын которой спустя много лет унесет ее в Монголию, куда за ней отправится Агафонкин, чтобы снова потерять и вернуться в Парк Пушкина, а затем не найти Катю Никольскую, потому что она будет ждать его дома – ведь он так велел: он звонил.
Мир кружился вместе с юлой, повторяя ее бесконечное верчение, и Линии Событий соединились в кольцо – переливающиеся круги повторяющихся судеб, потому что Бог забыл, для чего начал этот проект.
Пусть гаолян
Вам навевает сны…
Агафонкин сформировал Намерение. В этом Намерении не было его звонка.
Он знал, что делает. Что нарушает. И даже подозревал, что ему за это будет. Он также знал, что должен разорвать кольцо бесконечного радужного мерцания любой ценой. Потому что только тогда люди начнут жить свои жизни.
Кольцо дрогнуло, замерев. Агафонкин перестал видеть сидевшую перед ним на корточках девочку с косичками, перестал слышать напоминания ее отца о пятичасовом поезде на Харьков: дрожащая окружность изогнулась, пробежала волной и начала расти вверх. Агафонкин встал, поднялся в полный рост, стараясь угнаться за переливающимся контуром вырастающего из Кольца Юлы дерева.
Перед ним, уходя в чистое, нарисованное аквамарином, киевское небо, шумела яблоня.
Агафонкин протянул руку. Последнее, что он услышал, перед тем как дотронуться до круглого, нагретого солнцем, красного с желтым боком плода, был металлический лязг больших садовых ножниц.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.