Текст книги "Агафонкин и Время"
![](/books_files/covers/thumbs_240/agafonkin-i-vremya-87238.jpg)
Автор книги: Олег Радзинский
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц)
Сцена на реке,
в которой опровергаются достоинства стрельбы из блочного лука
ТЕТРАДЬ ОЛОНИЦЫНА
Город, куда нас с отцом привезли из Монголии, стал местом моего позднего детства. Городом, собственно, он являлся номинально и разве что по якутским стандартам: несколько широких прямых улиц с крепкими деревянными домами, центральная площадь со старым памятником Ленину и Дворцом культуры и спорта. Вилюй, гладкая спокойная река, на высоком берегу которой стоял городской музей, спешила мимо, словно хотела утечь, оставив после себя пустое, пересохшее русло и воспоминания о текущей воде.
В то время я учился стрелять из лука в клубе “Черная стрела”.
Я начал стрелять из лука от безнадежности и желания быть одному. Это спорт для одиноких – ты, лук и цель. Главное – правильно дышать. Набираешь воздух, создаешь вакуум в диафрагме, задерживаешь дыхание и натягиваешь тетиву. Отпускаешь на выдохе, словно выплевываешь стрелу. Представляешь, кто твоя цель.
Я не стрелял из блочного лука: блочный лук использует специальный механизм, обеспечивающий силу натяжения до тридцати килограммов. Скорость полета стрелы достигает трехсот двадцати километров в час. К чему мне такая скорость?
Я не спешил.
В клубе “Черная стрела” существовало необычное правило: стреляли не по мишеням. Я брал две стрелы – одну белую, другую черную. Сначала выпускал белую, а затем сразу черную, стараясь сбить белую в полете. Я решил, что когда это удастся, я объявлю победу над силами зла и распущу клуб.
Это было легко: все решения в клубе принимались единогласным голосованием. Голосующих членов было немного. Собственно, всего один – я. Как и неголосующих.
Я знал, что когда силы зла будут побеждены, я смогу заняться чем-нибудь другим. Существует множество бессмысленных занятий. Стоит лишь поискать.
Позже стихи заменили мне стрельбу из лука – такое же безнадежное и одинокое дело. Никогда не попадешь по собственной стреле. Мне все-таки верилось, что это возможно, и я продолжал писать.
Потом появилась Л. Она попала в меня на лету. Моя черная стрела.
Рассвет над тяжелой рекой
Воздух заполнен ненужным
Стрела ищет стрелу
Встреча назначена в небе
На лету – бах и готово. Что оставалось? Только бежать.
Летом город заносило песком. Песок приходил с реки, ветер нес бело-желтую крупу с высокого вилюйского берега, и мело, мело, словно снегом. Город стоял чистый и светлый от песка. Воздух тоже становился светлее, и если выйти к реке, можно было увидеть Колонию Прокаженных на другом, низком берегу. А если присмотреться, то среди гуляющих по берегу прокаженных можно было различить худого высокого мальчика с луком и двумя стрелами разного цвета.
Он глядел, как ветер несет песок.
Сцена на плоту,
в которой выказывается упрямство
Агафонкин жалел, что ввязался. Вокруг было темно и мокро, лишь колыхание стоячей воды под досками плота из четырех сколоченных ящиков отмечало их движение. Плотом управлял друг Володи – Лева Камелединов; старше на год, выше на два. Леве только исполнилось четырнадцать, и его еле уговорили принять участие в экспедиции.
Они отплыли из дома 16 по Баскову переулку. Дом 16 был знаменит подвалом, и спуск в подвал стоял заколоченный дворником Михаилом Васильевичем – всегда трезвым и оттого нелюбимым в окрестностях высоким, костлявым стариком, после того как в темном поддомном пространстве пропали двое маленьких детей – Коля Баранов и Дима Ворожейкин. Окрестная детвора верила, что в подвале дома 16 прячутся недобитые в войну немцы, которые воруют детей и их едят. Обычное дело.
Идея – как и большинство идей такого рода – принадлежала Володе Путину. Он и Сережа Богданов прочли в пятый раз книжку Марка Твена “Том Сойер”, подаренную им Левой Камелединовым, выросшим из мальчишеских забав и озабоченным ныне не путешествием по далекой реке Миссури, а более насущными заботами: во-первых, своей утренней эрекцией и, во-вторых, дневной близостью широких бедер голубоглазой, похожей на картинку с шоколадки “Аленка”, Марины Полежаевой, с которой он делил парту в третьем ряду. Лева раз десять за урок ронял под парту карандаш, чтобы полезть вниз и – случайно, конечно, – потрогать толстенькие девичьи ноги в вязанных ромбиком чулках. Марина то ли не замечала, то ли не возражала, и Лева мучился, не решаясь ее спросить, что из двух является правдой. Он был с ней подчеркнуто груб, толкал на переменах и однажды развязал пышный белый бант на светло-русой косе. Марина не обижалась, не щипалась в ответ, как другие девочки, а кротко терпела, глуповато улыбаясь в ответ на его выходки.
Она и вправду была неумна.
Теперь, в обступившей со всех сторон, заполнившей подвал сырой темноте Леве всюду виделись Маринины ноги – без чулок. Ноги стремительно выступали из странно густившейся черноты в углах подвала, где воздух казался темнее, чем в середине. Или вдруг – без предупреждения – Маринины голые ноги спускались с неровного потолка, появляясь, проявляясь – манифестация чудесного – между кусков отсыревшей штукатурки и железной арматуры. Лева видел только ноги – розовато-белые, чуть выше колен. Что еще выше – Лева не решался представить. Марины не было: ноги жили отдельной жизнью, наполняя Левино воображение мучительной сладостью и томлением.
Ничего этого Агафонкин, стоявший на плоту рядом с Левой, не знал. Он сжимал в левой руке фонарик “Жук” – странную конструкцию, похожую на эспандер, с ручкой-пружиной. Чтобы фонарик светился, нужно было сжать кулак, пружина под ладонью туго складывалась – еще, еще и еще, и электрический сигнал поступал в контакты крошечной лампочки, начинавшей нехотя превращать кинетическую энергию Агафонкина в электрическую энергию фонарика. Фонарик слабо освещал лишь ближайшее к источнику света пространство – круг желтого марева в темноте. Агафонкин не мог видеть передний плот, на котором плыли Володя Путин и Сережа Богданов.
Когда Агафонкин появился в этом апрельском дне 66-го года, он, конечно, не думал о плавании на плотах по затопленным весенним разливом подвалам Баскова переулка. Он появился с Доставкой – важное, ответственное дело.
Агафонкин нашел Путина, как и обещал ему Отправитель, во дворе дома 16 в окружении друзей: Сережи Богданова, Левы Камелединова и Димы Лобанова. Путин ниже других, в старой, добела вытертой, отцовской фронтовой – теплой не по погоде – ушанке, спорил с Лобановым, отстаивая свою затею – взломать забитый досками подвал дома 16 и поплыть оттуда на плотах по смежным подвалам Баскова переулка.
Лобанов был скептичен.
– Да че я там не видел, Вовец? – ухмылялся Лобанов. – Крыс дохлых? Так их вон на мусорке полно.
– Забздел, Димыч? – запальчиво интересовался Путин. – Не, ты прямо скажи – забздел?
Агафонкин, услышав такое, хотел вмешаться с требованием соблюдать установленные (кем?) лексические нормы, но, услышав ответ Лобанова, передумал:
– Че забздел, бля?! Там делать нехуя, в подвалах! А еще Василич вас словит и пиздянок подкинет, что вы туда полезли!
Дима остановил порыв Путина возразить движением вытянутой руки и продолжил:
– Я лучше с пацанами на чердак – в карты играть. В буру будем резаться. По копеечке.
Лобанов повернулся и пошел прочь. Через десять шагов остановился и оглянулся на Камелединова:
– Левка, ты че? Идешь? Или с ними? – Он кивнул на Путина и Богданова.
Камелединов молчал. Он не хотел лезть в подвал, но идти на чердак играть в буру боялся: он уже задолжал сорок шесть копеек за прошлые игры шалому, кривоносому пацану с Некрасовского рынка по кличке Толя Разнос и знал, что бывает в жестоком дворовом мире с теми, кто не платит долги.
С ними бывает нехорошо.
Лобанов покрутил пальцем у правого виска, давая оценку умственной адекватности друзей, и пошел к темной арке между подъездами 4 и 5. На облупившейся, когда-то коричневой, входной двери подъезда 4 было нацарапано то ли откровение, то ли утверждение, то ли крик души: Петрова пизда. Агафонкин машинально отметил отсутствие ясного синтаксиса: в нынешнем виде нацарапанное можно было интерпретировать и как то, что некто Петров является собственником женского полового органа, причем утверждалось это в инверсивном порядке – как у Пушкина: “Люблю тебя, Петра творенье” вместо “творенье Петра”, или как оценочную характеристику некой Петровой с пропущенным тире.
“Как запутанна жизнь, – подумал Агафонкин. – Сколько загадок и возможных интерпретаций таит любой, казалось бы, самый тривиальный факт”. Он вздохнул, охваченный мгновенным смирением перед открывшимся богатством существования и механизмов его познания, и решительно стряхнул пытавшуюся проникнуть и утвердиться в мозгу цепочку размышлений об онтологическом и эпистемологическом аспектах сущего. “Нет, – приказал себе Агафонкин, – я – человек действия. Пусть Матвей с Платоном размышляют”.
Он приступил к действию.
– Володя, – сказал Агафонкин, – могли бы мы с тобой отойти на пару минут? Надеюсь, ребята нас простят.
Путин посмотрел на Агафонкина, словно раньше не видел.
– Дядя Леша поплывет с нами, – вдруг сообщил Путин. – Заместо бздуна этого, Лобана.
– Нормально, – коротко оценил ситуацию Сережа Богданов. – Дядя Леша – в масть.
Камелединов посмотрел на Агафонкина, ожидая его согласия. Присутствие взрослого в затопленных подвалах меняло дело.
– Володя, – Агафонкин не хотел подрывать авторитет Путина как лидера этой маленькой группы, но лезть в подвалы не собирался, – у меня, к сожалению, времени нет, мне нужно тебе кое-что передать и идти.
Он выразительно посмотрел на Путина: “Сам понимаешь”. Путин встретил его взгляд.
– Дядь Леш… – Володя подвинулся ближе, и Агафонкин ощутил запах его заношенной синей телогрейки – въевшийся в вату под потрепанной тканью запах двора и подъездов. – Нам нужно по два человека на плот – один правит, один фонарь держит. Понимаете? Если вы не поплывете, Левка один не сможет – ему свет нужен. На нашем плоту Серега будет светить, а я плотом управлять, а на вашем – Левка править, а вы – фонарик держать.
Путин замолчал, посчитав объяснение законченным. “Интересно, – подумал Агафонкин, – он дал Леве роль капитана, чтобы ему польстить? Уже управляет людьми?”
Вслух Агафонкин сказал:
– Плывите на одном плоту. Тогда у вас будет второй фонарь. На всякий случай.
– Нам – на всякий случай, – ехидно сказал Путин, – лучше иметь второй плот. А то вдруг с одним что-то случится. А будет второй плот, будет и второй фонарь.
С этим Агафонкин спорить не мог. Путин продумал логистику путешествия и план эвакуации в случае опасности. Агафонкин его мысленно похвалил.
– А для чего вы туда вообще собрались? – Агафонкин решил перевести разговор в область целей и мотиваций, надеясь найти брешь, которую можно будет расширить, показать абсурдность затеи и уговорить Путина отказаться.
– Там пацанята маленькие пропали. – Путин показал в сторону забитого входа в подвал с торца дома. – Мы их отыщем и фрицев поймаем. Которые в подвалах с войны прячутся.
– Да там легавые все облазили, – слабо возразил Камелединов. – Нет там никого.
– Да чего они знают, легавые? – заспорил Путин. – Они в подвал спустились, посмотрели вокруг и вышли. Они ж эти подвалы не знают. А подвалы по всему каналу идут. По ним полгорода пройти можно. Сейчас там затоплено, мы с Серегой вчера лазили, когда доски подломали и ящики для плотов туда затащили. Там – как море. Мы через подвалы до Фонтанки доплыть можем.
– Ага, до Фонтанки, – хмыкнул Камелединов. – Как ты под Литейным-то проплывешь? Еще скажи – до Невы доплывем!
– До Невы – не доплывем, – согласился Путин. – А до Фонтанки – легко! Сам подумай, Левка: по весне подвалы затопляет, значит, вода откуда-то приходит. Откуда? А это Фонтанка разливается и проникает в подвалы. Значит, между Фонтанкой и подвалами есть проход.
Он сделал паузу, давая Камелединову время осмыслить логику своего утверждения. Камелединов молчал: возразить было нечего. Тогда решился возразить Агафонкин.
– Володя, – Агафонкин придал голосу блеск стали, похожий на блеск глаз Володи Путина, – ты, конечно, можешь плыть, но без меня. Дима Лобанов прав: в подвалах нечего делать. Там ничего и никого нет. Если милиция не нашла пропавших детей, вы их и подавно не найдете. А сами утонете. И вас потом не найдут.
Он старался говорить как можно спокойнее, серьезнее, суровее. Как настоящий взрослый.
– Да там сокровищ одних, – вмешался Сережа Богданов. – Там сокровища еще с революции спрятаны. И потом, в блокаду, у кого что было, тоже туда закопали. Вон Томсойер, – он произнес это слитно, – и Гек нашли сокровища Индейца Джо, и мы тоже сокровища сыщем.
– Глупость, – решительно отрезал Агафонкин. – Глупость, стыдно, ей-богу. Какие сокровища? Тем более что там сейчас все затоплено. – Он посмотрел на уставившегося в землю Путина, чувствуя свою победу. – Давай, Володя, – Агафонкин придал голосу выразительность, – лучше пойдем с тобой в Прудки и побеседуем.
Путин молчал. Агафонкин тронул его за плечо.
– Нет, – сказал Путин, глядя в землю. – Нет.
– Что – нет?
– Не возьму письмо, – прошептал Путин. – Ни сейчас не возьму, ни потом. Если вы с нами не поплывете.
Этого Агафонкин не ожидал: Адресат отказывался от Доставки. В таких случаях Курьер должен был приложить все возможные усилия, чтобы обеспечить выполнение Доставки – угрозу, подкуп, обман. Агафонкин думал что выбрать.
Путин поднял глаза. Агафонкин заглянул в них и отказался от своих планов: он – по опыту – знал, кого можно испугать, подкупить, обмануть, а кого нельзя. Агафонкин вздохнул и пошел к заколоченному торцу дома 16.
Агафонкин скоро потерял счет подвалам, через которые они плыли. Подвалы соединялись под домами проходами, превращаясь один в другой – рукотворные пещеры Баскова переулка, залитые темнотой и весенней водой. Каждые десять минут Путин окликал их с переднего плота, и Лева правил на голос, оттого что видеть передний плот они не могли.
Крыс тоже не было видно, но повсюду стоял их острый писк. Писк окружал Агафонкина – сверху, слева, справа. Агафонкин посветил наверх и увидел черные живые комки с длинными голыми хвостами прямо над головой – на уходивших куда-то вдаль старых трубах. Крысы переползали друг через друга, выискивая одним им известное, секретное место, приносящее крысиное счастье.
Иногда плот застревал, зацепившись за мусор, сломанную мебель и другие ненужные более вещи, скрытые неглубокой водой, затопившей подвалы. Агафонкин кричал: “Застряли!”, Путин замедлял свой плот, ожидая, когда Леве удастся длинным шестом оттолкнуться от препятствия, и их путь по подземному озеру продолжался – без цели, ориентиров, пределов. Время от времени Путин звал в пустоту: “Пацаны! Ворожейкин! Баранов! Ау!”, и подвальное эхо отвечало глухим отголоском его ломающегося голоса. Словно эхо было старшим братом Володи Путина, чей голос уже сломался и который знал, что однажды пропавших найти нельзя.
Позже Агафонкин много раз ходил вдоль Баскова переулка, пытаясь отыскать на земле место, где случилось то, что случилось с ним под землей. Он надеялся, что среди неровных овалов питерских дворов ему откроется вход в чудесный подвал, хранивший тайну, поразившую и напугавшую Агафонкина, его, повидавшего столько разных тайн и всю жизнь жившего среди волшебного, непостижимого, необъяснимого. Агафонкин бродил среди дворов, стараясь почувствовать место, под которым – во внезапно показавшемся проходе в другую реальность – он увидел странный, невесомый Сиреневый мир.
Ящики, сколоченные вместе досками снизу и сверху, проседали под их весом, и Агафонкин чувствовал, что давно промочил ноги. Он злился на Володю, но решил не требовать конца экспедиции: хотел, чтобы тот сам убедился в ее бессмысленности; только так, считал Агафонкин, можно чему-то научиться: признав себя неправым, свои замыслы – непродуманными, свои действия – ошибочными.
Путин упрямо плыл неизвестно куда. Неизвестно зачем. И не собирался поворачивать назад. Он перестал звать пропавших детей, и Богданов все реже бросал тонкий луч длинного фонарика с клеймом “Львiв” в дальние углы подвалов, где прятались с войны недобитые фрицы и таились несметные сокровища буржуев. Все притихли, лишь вода еле слышно перекатывалась под досками плотов, да иногда слышался глухой звук ударившегося во что-то шеста. Даже крысы перестали пищать.
Время в темноте течет медленнее, чем на свету. Время пропитывается тьмой, наливается чернотой и замедляет движение вдоль свернутого гравитацией пространства. Почему? Возможно, от того, что пространство скрыто во тьме и время не знает, куда течь, теряясь, как теряются люди, попавшие в неосвещенное место. Потому Агафонкин не мог сказать, сколько времени они плыли, когда он увидел Карету.
Сцена дома,
в которой проявляется неосторожность
Наступило светлое утро – удивительное для ноября.
Рассвело сразу – без привычной для поздней осени густой, нехотя сереющей тьмы, прореженной желтыми пятнами освещенных окон в домах напротив, сквозь которую – намеком – выявлялись детали двора: капот машины, верхняя перекладина качелей, голые верхушки согласившихся умереть тополей. Солнца не было, как обычно в это время года, но свет, свет падал с неба, заполняя ровной равномерностью закатанный в асфальт город. Небо – без проблеска синевы, без единого луча – висело легкой серой накидкой, налитое странным светом ниоткуда, словно над Москвой разлился чистый прозрачный пруд.
Катя проснулась раньше мужа и удивилась: он всегда вставал затемно и уходил на кухню, где Глаша подавала ему мягкие гренки с сыром и сладкий чай. Муж пил чай, слушая радио, закрыв дверь, чтобы не будить Катю. В семь тридцать приходила машина, и Саша уезжал на работу – в Министерство общего машиностроения, где руководил чем-то важным для гособороны. В ящике стола в просторном кабинете с книжным шкафом и длинным, крытым зеленым сукном столом он хранил маленький, черный, тускло поблескивающий пистолет.
Их жизнь текла раздельно: он – в министерстве, она – в театре. Оба приходили домой поздно, и Саша часто возвращался позже Кати, приезжая посреди ночи. В такие дни, чтобы не будить жену, он спал на синем в полоску диване в гостиной, где домработница Глаша – вскочив с кушетки в кухне – быстро ему стелила. Иногда Саша ложился спать не сразу и подолгу – до рассветного тумана – курил в кабинете. Катя – как-то проснувшись ночью и выйдя в коридор – заметила свет под закрытой дверью кабинета. Она опустилась на колени на холодный пол и приложилась к замочной скважине, но ничего не увидела: в скважине торчал ключ.
Сегодня Катя проснулась раньше мужа. Она полежала, ощущая его близость – теплого, большого, ровно дышащего, и не сразу поняла, что это – муж. В ее сне был другой.
Катя отодвинула ногу от Сашиной голой ноги и потрогала себя под одеялом. Часто, проснувшись одна, она ласкала себя, медленно накапливая полноту ощущений, начиная с поглаживаний вокруг – словно случайно, словно это ни к чему не поведет, – останавливаясь, делая паузы, позволяя телу запомнить теплую дрожь, заливающую низ живота. В эти паузы Катя становилась пустой – емкость для ощущений, затем пальцы возвращались в ложбинку между разведенных ног – все сильнее, направленнее, точнее. В Катиной голове выстраивался сценарий очередной фантазии – череда меняющихся картинок, он без лица, без слов, иногда тот же он, иногда другой, и она снова останавливалась, прерывая ласки, мучая себя ожиданием, незавершением, сжимая выгибающиеся кверху бедра, позволяя пустоте внутри стать еще более густой, более вязкой, более темной. Когда Катя не могла больше терпеть, она замедляла ритм, еле касаясь торчащего кончика губчатой плоти – медленнее медленнее еще медленнее – каждое касание – взрыв, накапливая горячую влажность, пока пустота не прорывалась жарким потоком, разливаясь по длинному узкому телу, наполняя ее невесомостью. После этого Катя долго лежала, сжимая веки, не давая свету проникнуть в залившую ее темную пустоту. Потом вставала, накидывала халат и шла в ванную – протереть себя мокрым полотенцем.
Она тихо поднялась и пошла из спальни. По дороге Катя вспомнила ночную любовь с мужем – предкомандировочный ритуал – и улыбнулась, вспомнив предстоящее вечером свидание с Алешей. Ей не было плохо с мужем: Саша – внимательный, терпеливый, заботливый – выучил за пять лет брака секреты ее тела, те, что она открыла. Он любил ее осторожно, уважительно, добротно – как все, что делал.
В ванной Катя внимательно осмотрела свое отражение в прямоугольном зеркале над большой овальной металлической раковиной и осталась довольна. Умылась холодной водой – кожа натягивалась и оставалась молодой, хотя в двадцать шесть лет беспокоиться о старости было рано, и пошла на кухню проверить, собрала ли Глаша Александра Михайловича в командировку.
Алина позвонила в одиннадцать, когда Катя, отпустив домработницу, накормив и проводив мужа, включила газовую колонку в ванной и открыла воду, иногда проверяя кончиком пальца температуру струи. Вид бегущей круглой трубочки воды ее завораживал. Катя побежала к телефону в передней, оставив дверь в ванную открытой – она не любила густой пар.
– Катерина, – Катя поморщилась от звонкого голоса в трубке, – ну, уехал?
– Уехал, – согласилась Катя.
Пауза.
– И что, ты и вправду намерена своего Алексея у себя принимать? – поинтересовалась Алина. – А вдруг Александр Михайлович ночью вернется?
– Из Свердловска? – рассеянно спросила Катя. – Ты что, Линка, он до 14-го в командировке. Там все начальство, замминистра…
– Ой, смотри, Катя, – неизвестно для чего понизив голос, предупредила Алина. Она еще понизила голос – до третьей октавы – и сказала, наполнив слова многозначительностью: – Тебе есть что терять.
Катя не ответила; что тут скажешь? Права.
Алина вздохнула в трубке.
– Вы, девушка дорогая, судя по всему, серьезно влипли. Серь-ез-но, – повторила Алина, словно Катя не понимала слов, сказанных один раз и не по слогам.
– Ты просто не знаешь, какой он, – ответила Катя: надо же было что-то сказать.
– А ты знаешь? – спросила Алина.
– Ладно, – сказала Катя, – у меня ванна наливается, хочу перед репетицией помыться. Нужно до часу успеть выйти, еще завиваться. В театре поговорим.
Они снова помолчали, позволяя паузе заполнить телефонные провода.
– Хоть бы показала его, – попросила Алина. – Хоть посмотреть, что за мужчина… Из-за которого ты так…
Они попрощались.
Через секунду опять зазвонил телефон.
“Пусть звонит, – решила Катя. – Опять Горелова со своими глупостями. Завидует, у нее же нет постоянного. Да еще такого, как мой Алеша”.
Телефон продолжал звонить. Катя подняла трубку.
Звонил Агафонкин.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.