Текст книги "Агафонкин и Время"
![](/books_files/covers/thumbs_240/agafonkin-i-vremya-87238.jpg)
Автор книги: Олег Радзинский
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)
Я знал – бесполезно: Партизан Коля не мог меня понять.
Было холодно: одежда налипла ледяной коркой, стала схватываться морозом, будто снежный наст. Словно внутрь меня налили холодную воду.
Л. смотрела со своего берега молча. Она смотрела на лодку, словно чего-то ждала. Над лодкой кружились сапсаны, спускаясь ниже и ниже. Возможно, они думали, что Партизан Коля – подходящая добыча. Или хотели посмотреть, что случится дальше.
Вдруг лодку дернули вниз, будто кто-то под водой потянул за веревку – пора. Корма поднялась, задралась, и на мгновение – на долю мгновения – бурулган остановился. Я видел, как вода прекратила крутиться, как листья и ветки, захваченные водоворотом, застыли в пенной недвижности и всплыли наверх.
Воздух над рекой перестал быть прозрачным и стал ломким, как лед. Затем лодку выбросило из воронки в расширяющуюся протоку. Ее развернуло кормой к равнодушно текущей мимо реке Вилюй и понесло в широкую серую воду. Партизан Коля сидел к нам лицом – недвижный, спокойный. Он открыл глаза, будто проснулся. Затем снова закрыл, вернувшись в свою пустоту.
Я бежал за лодкой, крича, зовя, требуя вернуться. Л. бежала по своему берегу – параллельно, и так мы бежали, пока земля не кончилась и впереди осталась лишь сизая гладь широкой реки, куда вниз по течению уносило лодку с Партизаном Колей. Над лодкой – крылатый конвой – парили сапсаны.
Мы долго стояли на берегу – каждый на своем, следя за теряющейся точкой на быстро сливающейся с горизонтом реке. Затем Л. повернулась и шагнула в темную хвою тайги. Она мгновенно пропала за колючими ветками, и только мой голос, повторяющий ее имя, зовущий, просящий вернуться, висел над холодной водой протоки.
Я искал ее три года. Л. пропала, словно ее никогда не было. Словно привиделась мне, как мой друг Эрхан из старых, несломанных бараков. Словно не было ее зеленых смеющихся глаз, мягких влажных губ, быстрых ласковых пальцев, маленьких острых сосков, щекотавших ладони. Тайга спрятала, забрала, укрыла ее, и остался лишь белый полукруглый шрам на левой щеке от укуса. Он скоро зажил, но его полоску – словно приподнятая бровь – было хорошо видно на смуглой коже.
Я потрогал шрам старыми пальцами с бугорками кожи, наросшей от натягивания тетивы, и пошел к нукерам, ожидавшим у костра. Они настреляли уток, плававших по озеру маленькими стайками и не боявшихся людей. Ели молча: все знали, что это – конец пути.
Мы ждали два дня. Ждали полнолуния: Данжуур, выросший у озера Хубсугул, наш главный мастер, сказал, что валить дерево для лодки нужно при полной луне. Он обошел окрестный лес и выбрал невысокую лиственницу. Сосна или кедр были бы лучше, прочнее, но я объяснил, что мне нужен каяк на одно плавание.
Данжуур померил диаметр ствола, обхватив обеими руками – оставалось три ладони. Он кивнул, отступил, сделал топором надсечку и протянул мне. Я – старый, высохший от долгого пути, просыпающийся по утрам в жару, поднял топор и неумело ударил по бурому стволу. Топор отскочил, вырвавшись из моих слабых рук, лишь брызнули мелкие щепки. Нукеры наклонили головы, словно не видели немощи Великого Хана.
Вчера Данжуур закончил лодку. Нос заострили топором, корму обрубили по стволу – ровный срез. Дно стесали меж краев от кормы к носу: получилась мелкая, узкая полость, неудобно сидеть, но мне достаточно: я не собираюсь далеко путешествовать. Мне только доплыть до последнего моря.
Я решил спрятать эту тетрадь в железном ларце, где мой китайский лекарь хранил горькие травы. Сегодня утром я закопаю ларец на высоком берегу будущего Озера Прокаженных – там, где через много лет поставят бараки. Затем попрощаюсь с нукерами и сяду в узкую неустойчивую лодку. Нукеры, почетный караул, выстроятся вдоль протоки, глядя, как могучий повелитель мира Чингисхан – жалкий старик – поплывет к вертящемуся клочьями пены бурулгану.
Там, у последнего моря, – на выступе утеса при впадении протоки в широкий Вилюй – меня ждет большеглазая худенькая девочка в рваном свитере.
КОНЕЦ ТЕТРАДИ ОЛОНИЦЫНА
Путч
Мебели в комнате было немного – овальный полированный стол темного дерева да четыре стула, два из которых сейчас пустовали. В двух других располагались Сурков и Агафонкин.
Сурков пил зеленый чай с мятой. Агафонкин ничего не пил, хотя ему и предложили. Он глядел в окно, выходившее во внутреннее пространство Кремля. Комната, в которой они сидели, находилась напротив Комендантской башни, и чуть дальше был виден обновленный желтый фасад Потешного дворца.
Агафонкин знал это место: западная стена Кремля. Он гостил в здании Потешного дворца еще в те времена, когда там жил боярин Илья Данилович Милославский, предпочитавший померанских собак и настойку на бруснике. Да и в самом Кремле Агафонкин сидел не первый раз, хотя и не думал, что его пригласят сюда при нынешней власти.
Его и не приглашали: привезли без приглашения. И без согласия.
Возвратиться с Темуджином в 2014-й оказалось несложно. Сложности начались, когда вернулись.
Агафонкин до конца не был уверен, как он переместит человека вдоль Линии Событий. За Тропу туда он особенно не беспокоился от того, что они с Олоницыным шагнули в Событие того пространства-времени из мансуровской интервенции, и, стало быть, не его это забота. Если мансуровские интервенции – те же путешествия, но не вертикально – вдоль одной Линии Событий разных людей, а горизонтально – сквозь разные Линии Событий одного человека, в них действуют те же законы, что и на обычной Тропе. Он не раз их видел – Миры Мансура и понимал, что если они видны другим, значит, такую Тропу могут использовать сразу несколько человек. И уж точно – двое.
Вопрос – как обратно: как доставить Темуджина в 2014-й, где его ждал пьяный бог Хухэ Мунхэ Тенгер – Мансур Галипович Гатауллин. Агафонкин был Курьер и возил Объекты Доставки и Выемки, людей же не возил никогда. Потому, перед тем как отправиться в дорогу, Агафонкин решил посоветоваться с единственным человеком, который мог знать ответ: с Митьком.
Тот, последний, день в Огареве начался с неузнавания пространства вокруг: где я? – дивился Агафонкин, проснувшись и оглядывая комнату, отведенную ему до завершения путинского Назначения. Затем вспомнил и подумал было взять Тропу куда-нибудь подальше. Вздохнул и остался.
Когда Агафонкин появился на кухне, Митек ворчал, что молочная смесь, принесенная огаревской охраной для Матвея Никаноровича, вовсе не та, что просил. Он снял вкусно пахнущую сковородку с огня и принялся корить Агафонкина за растяпистость. И продолжал после завтрака.
– Простое дело, Алеша, Выемка: там забрал, сюда принес. Ну что тут сложного? Первый раз, что ли? – натирая богатый паркет столовой их коттеджа в Огареве восковой мастикой, оставлявшей легкий, но хорошо ощутимый запах этилацетата, ругал Митек Агафонкина, виновато стоявшего в дверном проеме с Матвеем Никаноровичем на руках. Матвей Никанорович сосредоточенно сосал большой палец, думая о важном.
– Сам не пойму, как эта юла потерялась, – врал Агафонкин (он, конечно, прекрасно понимал, как и где потерялась юла). – Была в кармане все время, а проснулся утром в Квартире – ее нет.
Митек поднял глаза от паркета, по которому аккуратно, не пропуская широких половиц, водил валиком, и посмотрел Агафонкину в глаза. Агафонкину стало стыдно, и он рассказал Митьку правду о том, где потерял юлу и как она оказалась у Мансура. И кому Мансур ее отдал.
– Есть человек, – успокаивающим, ложно-уверенным тоном заверял Митька Агафонкин. – Работает санитаром в Доме ветеранов. Говорит по-монгольски и согласен помочь объясниться с Темуджином. Я думаю взять его туда через интервенцию – если моя теория правильная.
– Теория – это система идей или принципов, являющаяся совокупностью обобщенных положений, – поправил Агафонкина всеведущий Матвей Никанорович. – А у тебя, Алеша, гипотеза, то есть догадка, требующая доказательства.
Агафонкину захотелось – случайно – его уронить. Вместо этого он поправил на голове младенца сползший набок чепчик и согласно кивнул:
– Конечно, Матвей Никанорович. Вот я и хочу доказать свою догадку. Что думаешь, Митек?
– Что думаю? – Митек оставил работу и оперся на древко валика, которым натирал пол. – Думаю, юлу найти нужно. – Он обвел рукой, включив в образовавшийся полукруг жеста их несвободу и связанные с ней неудобства. – Это – ничто. Мелочь. А вот если юла попадет в чужие руки… – Он не договорил и принялся тщательно натирать пол, в котором отражались и он сам, и светлая финская мебель, и слепившее глаза весеннее раннее солнце московского пригорода за чисто вымытыми высокими окнами.
День выдался славный: светлый, теплый, с мягким ветром, чуть тревожащим волосы, словно ласково гладят по голове. В такой день обрадовавшиеся хорошей погоде девушки спешат надеть короткие юбки.
В Огареве, однако, девушек не было – беда.
Агафонкин подождал, пока Митек стал натирать пол чуть менее тщательно – уже не так сердится, и решился спросить:
– Думаешь, смогу я обратно привезти человека? Туда, предположим, нас доставит Мансур. А обратно – по обычной Тропе? Я же Иннокентия там не брошу.
Ах, не знал Агафонкин, что готовит судьба. Впрочем, может, судьба и сама не знала.
Митек остановился и посмотрел на Агафонкина. Тому сделалось страшно: взгляд Митька был как туннель, втягивающий Агафонкина на Тропу. Словно Агафонкин мог шагнуть в этот взгляд. Словно Митек был бесконечным туннелем.
– Если с юлой будете возвращаться, вернетесь оба, – сказал наконец Митек. – Юла довезет.
Агафонкин возвращался с юлой. Он тщательно подготовил Тропу из События ДолинаРекиЧикой-ДеньШестойМесяцЦарганСарГод1184 – восемьсот тридцать лет, семнадцать смежных Носителей. Тропа выглядела сложной, но реалистичной: в одном месте, правда, – при смене Носителей в Золотой Орде начала XIV века – Агафонкин немного сомневался, но надеялся на удачу.
А на что ему было надеяться?
Семнадцать Носителей не понадобились. Не понадобилось ни одного: только Агафонкин прикоснулся к рукаву халата молодого борджигинского хана, чтобы взять Тропу, как его втянул туннель – словно был он не Курьер, а Объект Доставки, и его самого доставлял кто-то другой.
Он не знал, с ним ли Темуджин, нет ли, пока не вынырнул из туннеля Тропы во дворе своего дома: вплотную запаркованные машины, облезлые двери подъездов, весенняя мокрая грязь. Агафонкин оглянулся – понять, через кого он вернулся, но не нашел Вячеслава Владимировича Пругина, работника проектного бюро, находящегося в соседнем здании, который – по расчету Агафонкина – должен был служить их последним Носителем на этой Тропе: его не было рядом. Рядом не было никого, кроме Темуджина в длинном черном расшитом дээл, державшего завернутую в кусок овечьей шкуры юлу.
“Такого пустого двора я никогда не видел”, – удивился Агафонкин.
И тут же пространство перед подъездом наполнилось людьми. Они выскочили из запаркованных машин, из-за мусорных баков и откуда-то еще, где и не спрячешься, и окружили Агафонкина, отделив от Темуджина. Двое крепко держали молодого борджигинского хана за локти. Овчинка съехала, и был виден разноцветный бок юлы.
К Агафонкину не подходили: держались поодаль – кольцом.
Агафонкин видел, как невысоко над овалом двора поднялись встревоженные сизые голуби, покружили и сели подальше от плечистых, коротко стриженных мужчин. Он заметил, что в обеих арках, ведущих из двора в переулок, тоже стоят люди, и подивился, к чему вся эта суматоха. Оставалось спросить.
– В чем, собственно, дело? – спросил Агафонкин. – Я живу в этом подъезде.
Мужчина с чуть сбитым набок носом вместо ответа ловко вырвал у Темуджина юлу и отступил назад. Темуджин дернулся, но ему заломили руки за спину. Он смотрел на Агафонкина, ожидая помощи. Или хотел удостовериться, что тот его предал.
– В машину, – кивнул на Темуджина кривоносый. Он повернулся к Агафонкину: – Алексей Дмитриевич, в ваших интересах поехать с нами. Добровольно.
– Я без него не поеду, – сказал Агафонкин.
– Относительно гражданина не беспокойтесь, – заверил кривоносый, пока Темуджина сажали в черный джип неотечественного производства. – Его велено транспортировать отдельно. А относительно вас, Алексей Дмитриевич, сами понимаете, – улыбнулся он Агафонкину желтозубой улыбкой курильщика, – раз велено доставить – доставим. Но не хотелось бы применять силу: надеемся на вашу сознательность.
Кривоносому явно нравилось слово “велено”.
Агафонкин осмотрелся: он мог убежать – при посадке дотронулся до ближайшего человека и соскользнул в его Линию Событий, делов-то. Он, однако, не хотел оставлять юлу без присмотра. И понимал, что больше шансов найти и вызволить Темуджина, если он поедет с этими людьми.
Человек с юлой сел в маленький BMW, Агафонкина посадили в микроавтобус с затемненными стеклами окон. Машины тронулись, выезжая из молчавшего, притаившегося двора.
Куда? Оказалось, в Кремль.
Его ждал Сурков.
Он коротко извинился перед Агафонкиным и высказал надежду, что доставившие его сотрудники (чьи сотрудники?) вели себя корректно.
– Я был с… приятелем, – сказал Агафонкин. – Я хочу его видеть. Не буду ничего рассказывать, пока его не приведут.
– Так я вас ни о чем и не спрашиваю, – улыбнулся Сурков.
“Неплохо, – мысленно похвалил Агафонкин. – Один – ноль. Ведет команда Путина”.
– Где мой друг? – спросил Агафонкин.
– Отдыхает, – сказал Сурков. – Отдыхает с дороги.
Агафонкин решил больше не спрашивать: решил подождать.
Они помолчали, каждый в своей тишине.
– Еще раз, Алексей, – Сурков отпил чай, – я сожалею, что пришлось применить подобные меры: мне, поверьте, они не по душе. Просто у людей, принимавших решение, не было уверенности, что вы примете наше приглашение… э-э… добровольно.
– Это произвол, – сказал Агафонкин. – Посреди бела дня хватают на улице, кидают в машину…
Он не закончил, дав словам повисеть в комнате, стать зрительным образом – для наглядности.
– Это не произвол, – возразил Сурков. – Это – проявление государственной воли, без которой в России нельзя. Такая страна.
– Требует произвола?
Сурков вздохнул, словно говорил с младенцем:
– Россия, Алексей, – административное пространство, требующее ЧДВ.
– ЧДВ?
– ЧДВ – Человек Длинной Воли, – пояснил Сурков. – Так древние монголы называли вождей, бравших власть во время очередного кризиса цивилизационного цикла. Как сейчас. Оттого стране и необходим Человек Длинной Воли.
– И Владимир Владимирович как раз такой человек? – спросил Агафонкин.
– И Владимир Владимирович как раз такой человек, – подтвердил Сурков. – И оттого я с ним, поскольку он – правильный для страны человек. На данном отрезке.
– Это вы про особый путь России? – поинтересовался Агафонкин. – Мол, что европейцу, как, например, гражданское общество, хорошо, то русскому смерть? Вы про это? Про особенности российской истории?
– Я не про историю, – сказал Сурков. – Я про геологию. – Он переждал удивленный взгляд Агафонкина и продолжал: – Геология определяет наличие или отсутствие у территории ресурсов и ее ландшафт – степь, лес, пустыня. Моря и реки. Горы. Ресурсы и ландшафт, в свою очередь, формируют экономический, хозяйственный уклад территории, а через экономику и систему административного управления – ее политику и – в более широком смысле – ее историю. Так что история вторична по отношению к геологии. К ландшафту. А российский ландшафт, – вздохнул Сурков, – в кризисные моменты требует ЧДВ.
– В какие, например? – поинтересовался Агафонкин.
– Когда изживший себя старый порядок не в силах сопротивляться нарастающему хаосу, – ответил Сурков. – Закон энтропии. Лев Гумилев, знаете ли, об этом много писал.
– И ваш ЧДВ, – спросил Агафонкин, – должен защитить этот обветшавший порядок от хаоса? Консервация стагнации? Это и есть ваша хваленая стабилизация?
– Нет, конечно, – удивился Сурков. – Старый порядок нужно трансформировать, реформировать, не позволив при этом хаосу разрушить исторически сложившееся геокультурное административное образование – страну. Нацию. Этнос. Реформировать изнутри, а не под давлением извне. Не под диктовку. Без цветных революций. И в России это возможно, поскольку ЧДВ как тип госдеятеля работает только в этом ландшафте. Словно само пространство Европы не терпит подобный тип политика.
– А Россия терпит? – спросил Агафонкин.
– Россия требует такой тип политика, – заверил его Сурков. – Взгляните сами: Владимир Мономах, Дмитрий Донской, Иван Грозный, Петр Первый, Сталин наконец – все преуспели. Все завершили свои реформы и умерли, кстати, в своей постели и на своем посту, а не где-нибудь на острове в изгнании, как Наполеон. И в бункере не стрелялись, как Гитлер. Потому что России необходимы люди длинной воли, а Европе они, судя по всему, ни к чему.
– Да уж, – сказал Агафонкин. – Что и говорить. Нуждаемся в сильной руке. В державной длани. Особый у нас путь. Особый взгляд.
Сурков посмотрел в окно на кремлевскую стену с бегущими по ней зубцами в виде ласточкиных хвостов.
– Алексей, – Сурков показал на стену, – обратите внимание, что большинство зубцов имеет бойницы – узкие щелевидные отверстия. Видите?
Агафонкин кивнул.
– Вот, – сказал Сурков, – это и есть наш взгляд из Кремля: смотрим на мир через амбразуры.
– Не узко? – спросил Агафонкин. – Видимость не ограничивает?
– Зато зрение фокусирует, – засмеялся Сурков. – Что касается особого пути… Джон Джэй, один из американских отцов-основателей, как-то сказал про Америку: “Этой страной должны управлять те, кто ею владеет”. Это, Алексей, капитализм. А у нас, в России, знаете как?
– Как?
– У нас наоборот, – пояснил Сурков. – Те, кто управляет страной, должны ею и владеть. Это, понимаете, как называется?
– Бандитизм? – предложил Агафонкин свой вариант государственного устройства России.
– Бог с вами, – улыбнулся Сурков. – Это – суверенная демократия.
Он посмотрел на пустой чайник, потянулся к зеленой кнопке вызова на селекторной коробке, помедлил и передумал. Агафонкин подвинул ему свой нетронутый чайник и ящичек с разными видами заварки.
– Угощайтесь, Владислав Юрьевич, – сказал Агафонкин. – Я не буду.
Сурков поблагодарил, но агафонкинский чай брать не стал. Взглянул на часы, на полированную поверхность стола. “Ждет кого-то, – подумал Агафонкин. – Или чего-то. Зачем им юла?”
– Зачем вам юла? – спросил Агафонкин.
Сурков удивился:
– Как же, Алексей? Представьте, что каждая страна – как видеоигра. Со своей стори-лайн. Понимаете?
– И какая игра Россия? Шутер? – поинтересовался Агафонкин. – Убиваем побольше – набираем очки?
– От нас зависит, – ответил Сурков. – Теперь мы сможем эту стори-лайн переписать.
– Так вы, Владислав Юрьевич, эту стори-лайн и так пишете, – сказал Агафонкин. – Вместе со своим ЧДВ-ВВП.
– Если бы, – покачал головой Сурков. – Мы, Алексей, пока персонажи в чужой стори-лайн. А теперь появилась возможность стать авторами.
Дверь комнаты открылась, и из освещенного коридора вошел Путин.
Он был не один: за ним, вытянув руки, стоял наставник агафонкинского детства, математик и эрудит Платон Тер-Меликян.
Платон Ашотович держал юлу.
* * *
Болезнь почек мучила Поликарпова, изводила и портила жизнь. Он старался пить меньше жидкости – подчас не пил и стакан воды за день и все одно каждый час бегал по малой нужде. Только в случае Поликарпова эта нужда была не малая: за раз из него выходило по литру, а то и больше, темно-желтой, густой, дурно пахнущей мочи.
Поликарпов выучил от врачей, что его болезнь называется полиурия. “Звучит красиво, да только ссаться все время некрасиво, – горевал Поликарпов. – В придачу и хлопотно”.
Полиурия мешала работе: работал бы Поликарпов, скажем, в кабинете, в офисных условиях, где захотел по нужде – вышел, прошелся по теплому коридору в туалет, и нет проблем. Его же служба требовала ненормированного рабочего дня и постоянной смены объектов: то в помещении, а то часами на улице, и все время – каждую секунду – в полной боевой готовности. В полной боевой.
Капитан Поликарпов охранял Президента России. Обеспечивал его безопасность в местах постоянного и временного пребывания и на трассах проезда.
Это называлось задача номер один согласно Положению о Федеральной службе охраны. В Положении перечислялось еще десять задач, но эта была самая важная.
С обеспечением безопасности в местах постоянного пребывания Президента Поликарпов проблем не видел: в этих местах были туалеты. Кроме того, кто-нибудь из коллег всегда мог его подменить. Лучше, конечно, не злоупотреблять, а то пойдут разговоры и отправят на внеочередное медосвидетельствование, которое – с такой-то болезнью – признает его негодным к службе. Поликарпов же службой дорожил.
“Хоть бы болезнь другая, – мучился Поликарпов, – колит там или гастрит”. Многие в службе болели желудком: примут таблетку, перетерпят, но остаются на месте – на посту, а не ищут где б отлить. Дело-то серьезное, государственное – Самого охраняем, а тут только и думаешь, будет на объекте поссать или нет. Одно расстройство.
Вот и сейчас ему было нужно. Их машина двигалась в беспорядочном автопотоке Щелковского шоссе по направлению к Лосиному Острову. Слева и справа не было ни деревца, ни кусточка – лишь бегущая полоса дороги: негде встать.
“Сука Кедров, – злился Поликарпов. Он оглянулся на чучмека в длинном черном грязном халате, сидевшего рядом с лейтенантом Спиридоновым на заднем сиденье. – Ну, почему я должен его везти хер знает куда. Сам-то поехал на Первый пост, выслужиться. Самолично доставить объект задержания”.
Кривоносый Кедров руководил операцией по задержанию Агафонкина и изъятию юлы. Поликарпов понимал, что, доставив обоих лично, Кедров заработает дополнительные очки по службе, лишний раз засветившись перед Самим. Ему же выпало везти чурку, оказавшегося с Агафонкиным. Его вообще никто не ожидал: о нем ничего не говорилось в оперативной разработке.
– Чего с ним делать? – спросил Поликарпов Кедрова, пока Агафонкина сажали в микроавтобус. – Куда его?
– Принимай решение по ситуации, Михалыч, – сказал Кедров ждущему указаний Поликарпову. – Мысли оперативно.
Поликарпов понял, что Кедров не хочет брать на себя ответственность. Оставалось брать ответственность на себя.
Чурка не говорил по-русски, не имел документов и – после быстрой проверки по базе данных – не проходил ни по одному розыскному списку. Он был никто и никто его не искал. Никому не нужный чучмек.
“Будем действовать в соответствии с законом”, – решил Поликарпов. Он набрал номер Федеральной миграционной службы, представился и попросил старшего по дежурству. Коротко объяснил ситуацию – нелегальный мигрант, оказавшийся в зоне выполнения спецоперации, – и получил согласование ФМС.
– Куда его? – спросил водитель.
– В Гольяново, – сказал Поликарпов. – В лагерь мигрантов.
В Гольяново – путь неблизкий. Оттого и мучился сейчас Поликарпов, думая, где б отлить.
Темуджин смотрел на затылок сидящего перед ним круглоглазого демона и гадал, почему вместо Небесного царства бога Тенгри его отправили в Аллараа Дойду – Нижний мир, которым правил злой Эрлик-хан и его прислужники – демоны елчи. Круглоглазые елчи схватили и посадили его в диковинную арбу с окнами – дом на колесах. Арба шумела, рычала ровным, глухим рыком и ехала сама собой. Вокруг было множество таких же странных повозок без лошадей и ослов.
“Хотя, – думал Темуджин, – старый шаман Оюунгэрэл говорил, будто у неба девяносто девять слоев. Может, я и на небе – только на низшем слое – и должен заслужить подняться к Хухэ Мунхэ Тенгер, заработать эту честь”. Он принялся гадать, сколько лет будет длиться его служба, пока не выпадет предстать перед Небесным Отцом и объяснить, почему не выполнил его завет – идти на запад. Мужчины из клана борджигинов не бежали от ответа: они держали ответ.
“Я скажу ему, что сначала хотел идти на восток – в Землю чжуржэней, – думал Темуджин. – Он поймет, когда я ему объясню”.
Через темные окна самодвижущейся арбы проглянуло бледное солнце, и Темуджин решил, что это хороший знак: ведь он собирался идти на восток за своим солнцем – за оранжевым шаром, который странствующие чжуржэньские фокусники прятали в старом ларце.
Он должен был его отыскать.
Поликарпов не мог больше терпеть. Его распирало, давило на низ живота, и он сжимал колени, не давая моче вырваться, политься наружу. Он думал, подходит ли эта ситуация под задачу номер 11 Положения о Федеральной службе охраны. Согласно Положению последней, одиннадцатой, задачей сотрудников ФСО являлось обеспечение собственной безопасности. Поликарпов чувствовал, что заполняющая его моча угрожает его безопасности. И тем самым ослабляет оперативную готовность, что ставит под угрозу выполнение задания. Стало быть, подходит.
– Андрей, тормозни здесь, – сказал он водителю. – Выйти нужно.
– Есть, товарищ капитан, – машинально ответил водитель и тут же, осознав слова Поликарпова, поправился: – Константин Михалыч, здесь встать негде.
– Маяк включи и встанешь, – сжав зубы, приказал Поликарпов.
* * *
Агафонкин любил грибы. Больше всего любил жареные опята с картошкой и чтобы сбоку – на краю тарелки, на ободке – крепкий, с пупырышками, пахнущий чесноком и укропом соленый огурец. У Агафонкина был простой вкус в еде: Митек особо не баловал.
“Зона комфорта, – думал Агафонкин. – Непонятное, необъяснимое – и сразу хочется успокоить себя приятным и знакомым: опят с картошкой поесть”.
Он понимал, что Платон не пропадет, не испарится, не исчезнет, сколько бы грибов он, Агафонкин, не съел, но поделать ничего не мог: тарелка с хрустящей, покрытой коричневой корочкой картошкой и масляно блестящими опятами стояла перед глазами, манила, звала вкуснейшим запахом, сворачивала полость рта голодной слюной. Как дополнительная издевка, картошка с грибами была посыпана мелко порезанным зеленым луком.
– Приветствую, Алексей. – Путин прошел к столу и сел спиной к бегущему за окном краю кремлевской стены. – Чаи, вижу, с Владиславом Юрьевичем распиваете?
– Алексей Дмитриевич отказывается, – покачал головой Сурков. – Не удается, Владимир Владимирович, проявить гостеприимство.
– Что так? – удивился Путин. – Может, печенья? – Он указал на поднос в центре стола. – Это вот финское, без сахара. На ксилите.
– Спасибо, не голоден, – сказал Агафонкин.
– Ну и хорошо, – согласился Путин. – Тогда давайте к делу. – Он повернулся и кивнул на Платона, вошедшего в комнату, но продолжающего стоять у закрытой двери с юлой в руках. – Платона Ашотовича представлять не нужно: вы – старые знакомые.
Агафонкин ничего не ответил. Он смотрел на Платона, Платон смотрел мимо Агафонкина.
– Присаживайтесь, Платон Ашотович, – пригласил Путин. – Разговор у нас долгий, устанете стоять.
Платон кивнул и сел, положив юлу перед собой. Агафонкин заметил, что у него дрожат руки. “Боится, – решил Агафонкин. – Или стыдится. Сейчас узнаем”.
– Владислав Юрьевич, – спросил Путин, – вы уже объяснили суть проблемы?
– Владимир Владимирович, – развел руками Сурков, – успели только затронуть предысторию вопроса. Только подобрались.
– Значит, мы вовремя, – сказал Путин. – Если предысторию обсудили, можем сразу к делу. Правильно, Алексей?
“Вербует, – понял Агафонкин. – По привычке вербует. Стандартный метод: приучить вербуемого говорить “да” – соглашаться, чтобы потом было психологически легче согласиться на сотрудничество”. Он проходил это много раз во время допросов: пространства-времена менялись, приемы оставались.
Агафонкин ничего не сказал. Он продолжал смотреть на Платона, пытаясь прочесть его состояние. “На чем его подловили? – думал Агафонкин. – Запугали? Купили? Принудили?” Он хотел знать, что Платон рассказал о Квартире.
– Речь пойдет о крайне важном деле, – не обращая внимания на молчание Агафонкина, продолжал Путин. – Не просто государственной важности, а, я бы сказал, государственной сверхважности. И в этом деле, Алексей, нам – России – нужна ваша помощь.
Он сделал паузу, ожидая вопросов Агафонкина. Агафонкин молчал: у него не было вопросов.
Сам расскажет.
Путин налил себе норвежской воды “Voss”, отпил. Он смотрел на Агафонкина, сложив губы в чуть заметной улыбке, словно тот был упрямым ребенком, которому приходится объяснять понятные взрослым вещи. В улыбке была не снисходительность, а скорее понимание.
– У нас в стране, Алексей, отчего теперь все беды? – спросил Путин и, не дожидаясь ответа, сказал: – От 90-х. – Он помолчал, дав словам утвердиться, стать фактом, и повторил, разбивая на слоги: – От де-вя-но-стых. Понимаете?
Агафонкин ничего не сказал, да и говорить было нечего. Ясное дело: от 90-х.
– У нас что произошло? – продолжал Путин. – Что произошло в 90-е? СССР потеряли? – Он загнул крепкий большой палец. – Потеряли. Национальное богатство во время приватизации разбазарили? – Указательный палец загнулся вслед за большим, ведя отсчет бедам России. – Разбазарили, – ответил самому себе Путин. – Еще как разбазарили. – Он покачал головой, жалея разбазаренное национальное добро. – Идем дальше: возникновение олигархов, пытающихся диктовать власти свою политику, допустили? Допустили, – загнулся средний палец. – Теперь: мировой престиж потеряли? Потеряли, – согласился с Путиным его безымянный палец, складываясь под грузом потери страной мирового престижа. – Вот, – покачал головой Путин, – и, наконец, образование либеральной оппозиции, действующей по указке зарубежных врагов России, допустили? – Он укоризненно посмотрел на Агафонкина, словно тот был лично ответственен за возникновение либеральной оппозиции. – Допустили, – ответил на поставленный вопрос загнувшийся мизинец. – До-пус-ти-ли.
Путин потряс перед собой сложенные в большой твердый кулак пальцы, грозя 90-м. “Не может быть, – мелькнуло у Агафонкина, – не решится. Да и невозможно это”. Он пытался перехватить взгляд Платона, подтвердить возникшую догадку, но Платон не позволил: смотрел в никуда.
– Вот, – улыбнулся Путин своей хорошей, открытой улыбкой, – и нам с вами, Алексей, предстоит все это исправить.
Агафонкину захотелось финского печенья на ксилите. Он бы сейчас и на сахаре съел.
Агафонкин смотрел на юлу, отражавшуюся в темной лакировке стола. Словно две сросшиеся юлы – сиамские близнецы. Одну можно было потрогать и закрутить, другая же оставалась недоступна – отраженье реального, мираж. Или она тоже могла крутиться – веретено Линий Событий, опоясывавших наши жизни – меридианы судьбы? Агафонкин представил две крутящиеся в разные стороны юлы.
– В чем идея? – спросил Агафонкин.
– Идея? – нагнул голову Путин, словно удивляясь его непонятливости. – Идея, Алексей, простая: отменить 90-е. То есть, – поправился он, – не совсем отменить, а в том виде, как они имели место. Идея, Алексей, исправить ошибки предшествующего руководства. Послужить России. Родине. Вот в чем идея. – Путин помолчал и заговорщически подмигнул Агафонкину: – Тем более что полдела мы с вами уже сделали. Осталось закончить.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.