Текст книги "Самый лучший коммунист. Том 1"

Глава 18

«Совершив перелет, члены общины распределились по восьми автобусам, предоставленным архиепископом Никодимом…»

– Это мой Никодим? – отвлекшись от папочки, спросил я везущего меня к госпиталю дядю Семену.

– Нет, это местоблюститель Московской архиепископской кафедры, в прошлом году утвердили, – пояснил он. – В миру – Никита Тимофеевич Латышев. Твой Никодим – он и по паспорту Никодим. Тоже в колонне есть, но просто присутствует.

– Сложная у этих попов структура, – вздохнул я и вернулся к папочке. – А автобусы откуда?

– Честно куплены на средства старообрядческой церкви Советского Союза, – пожал плечами КГБшник. – Они теперь богато живут, кооператоры грехи замаливать ходят, жертвуют от всей торговой души. Нет бы на что нормальное тратить.

«В 9.25 старообрядцы украсили автобусы агитматериалами оккультного толка и тронулись в направлении Замоскворечья, соблюдая правила дорожного движения, но с песнопениями на старославянском языке».

– Крестный автопробег! – восхитился я. – Опиум, конечно, но возглавить и масштабировать надо!

«В 10.00 старообрядцы прибыли к закрытому в 1929 году храму Святителя Николая в Толмачах. Покинув транспорт, они коллективно помолились у закрытых ворот, выстроились в колонну и крестным ходом направились к госпиталю имени Бурденко. Особую ценность представляет икона в руках возглавившего Ход архиепископа Никодима, в которой приглашенный специалист опознал икону Казанской Божьей Матери».

А говорили, что этот артефакт навсегда утерян! Не утерян, значит, а был спрятан до лучших времен, которые наступили как раз сейчас.

«Виктор Васильевич Гришин по личной инициативе согласовал «демонстрацию» задним числом и связался с МВД, попросив обеспечить безопасность демонстрантов от потенциальных провокаций».

Молодец Гришин, правильно решил – нам, очевидно, никаких разгонов совершенно мирного крестного хода тут не надо. И не перекидывал ответственность на Центр, на себя взял – осваивает Советская номенклатура новый, повышенной опасности и динамики способ работы.

«Согласно полученным от информатора К. сведениям, цель Крестного хода – «Молебен за здравие невинно пострадавшей отроковицы Ольги»».

– Сигнал ясен, – отложил я папку. – Старообрядцы демонстрируют жест, подкрепленный казавшейся утраченной навсегда иконой. Ответным жестом, по их мнению, должна стать передача архиепископству для реконструкции и использования храма Святителя Николая в Толмачах. Вот так, товарищи, – добавил для КГБшников. – Мракобесие и множится: вроде как и не просят ничего, но явочным порядком демонстративно молятся и переживают за сильных мира сего и их близких. Вот как тут не отдариться?

– Храм все равно закрыт, – не стал осуждать меня дядя Дима. – Руины – дети лазят, того и гляди зашибет кого.

– Попам волю давать нельзя, – встал в оппозицию дядя Семен. – Сейчас храм отдадим, они поймут, что так можно. Потом каждую болячку члена Политбюро будут отмаливать ходить прямо к Кремлю.

– Они у нас пожилые, храмов не напасешься, – покивал я. – А что предлагает Контора? – снова взял папочку и «перемотал» на последний листочек. – Предлагает действовать на свое усмотрение, – разочарованно отложил обратно.

– Сам кашу с мракобесами заварил, сам и расхлебывай, – пожал плечами дядя Семен.

– Обидно, но справедливо, – признал я.

«Крестный ход» впечатлял – все свободное пространство перед госпиталем утопало в разновозрастных – от младшего школьного до пожилого – гражданах. Одеты, как и положено, скромно, в черно-серые тона. Для дам – белые платочки, для мужиков – бороды и кепки. В руках – хоругви и самодельные плакаты с цитатами на строславянском. Товарищи стояли на коленях, вторя молитвенным песнопениям одетого в парадный архиепископский наряд Никодима, который вздымал над головой потемневшую от времени, но все еще блестящую золотыми наличниками, икону.

Из окон больницы и жилых домов на происходящее оторопело таращились нормальные Советские граждане. Понять можно – не каждый день в самой материалистической стране такое увидишь. О, вон там, там и тут фотографируют. А где же СМИ? Ага, вижу – вон машина «Времени» подъехала, решили не замалчивать, а наречь происходящее образцово-показательной акцией, которая поможет общению с западными мракобесами и не навредит общению с азиатскими материалистами. Что ж, опыт масштабируется и без меня – теперь по всем городам попы с молитвами и «оккультными материалами» ходить начнут. Да и хрен с ним – это все-таки не шабаши сатанинские, а тысячелетняя традиция.

Так, ну и что делать? Нет, Сережа, вот эта вот нерешительность совершенно неуместна – у тебя же вот-такенные яйца и пламя Революции в глазах, чего от попов оторопь ловишь? К главному попу шагом марш!

– …и всех ра́ди святы́х, поми́луй и спаси́ боля́щую рабу́ Свою́ Ольгу, я́ко Благ и Человеколю́бец. Ами́нь, – дочитал Никодим «Канон за болящаго», и они с паствой закрепили целебный эффект троекратным «Господи, помилуй», сопровождая рефрен поклонами.

Умиление и благодать ощущаю! Стоп, не поддаемся!

– Капитализм – сатанизм суть есть! – мощно гаркнул Никодим.

Мое приближение он краем глаза точно заметил, равно как и часть его паствы, но все делают вид, что не замечают – заняты обрядом мол.

– Не вчера зародилась классовая борьба, – продолжил он. – Стяжатели проклятые капиталу сатанинскому продались, за золотые уборы да богатые одежды душу в муки адские ввергли! За то и пострадали в начале века от рук большевистских да люда простого. Не Церковь то была, но прислуга Тельца Золотого!

Мощный теолог этот Никодим, походу.

– Темные времена и многие испытания посылал Господь святой Руси, ибо сошли мы с пути Истинного. Теперь – вернулись, и снова по Руси Святой Благовест разносится, вселяет в сердца рабов божьих веру истинную, веру богоугодную! Большая в этом заслуга Генерального секретаря ЦК КПСС, раба божьего Юрия Владимировича Андропова да его соратников. На материализм уповают, юродствуют, но сказано – «по делам их узнаете их». И дела эти – богоугодны!

Аплодисменты и троекратное «ура!» было архиепископу ответом. Оно, конечно, верующие, но все еще Советские люди – митинговать в созидательном смысле приучены.

– Советский Союз – государство благодати, – продолжил главный старообрядец Союза. – Любо сердцу моему смиренному видеть, как люд наш в спокойствии и благочестии трудится во славу Его…

«Его» в данном случае – мировой рабочий класс.

– …любо видеть, как возрождается Вера Святая по всей Руси Великой. Тако ж любо смотреть, как братские народы наши в Вере своей укрепляются. Все мы – люди Книги, и промеж себя усобиц устраивать не должны, дабы кары божьей не навлечь…

Карающая длань у Господа на наших землях сильная, в виде КГБ, так что да – лучше не надо.

– И сейчас, когда возрождается Русь Святая в новом, поистине богоугодном виде, враги наши, в сатанизме да стяжении погрязшие, в злобе бессильной корчатся. Грех алчности и ложное чувство собственной богоизбранности на подлости всяческие их толкают. Верная раба божия Ольга делами добрыми славится, лагеря пионерские для деток строит, через песнопения богоугодные свет душам несет.

Там через одну – попса про то, какие мужики козлы!!!

– Велико горе народное, да не оставил нас Господь в милости своей с мировым империализмом в одиночестве! Явил он нам Чудо, икону утерянную возвратил. Место ей – в Москве, древнем оплоте старообрядчества русского! Господи помилуй!

– Господи помилуй! – откликнулся народ с поклоном.

– Здоровья и жизни долгой отроковице Ольге у матери Божией смиренно просим, и да услышит нашу молитву Господь! А сейчас, товарищи, расходимся – негоже воинов Советских беспокоить, они за Веру нашу пострадали.

За интересы Красной Империи! Ладно, коммунизм – это тоже, прости-господи, вера, а Крестовый Поход против мирового империализма я сам и инициировал, похерив потенциальное десятилетие «разрядки». А смысл? Потом опять обострение будет, и так до победного – нашего или вражеского. Недоговороспособен Запад, проверено практикой и большой ценой.

– Здравствуйте, батюшка, – пока народ расходился, я успел добраться до иерарха.

– Здравствуй, Сергей, – улыбнулся он в бороду. – А ты чего здесь?

– С вами поговорить, – честно признался я. – В ваших руках – невероятная культурная ценность, ее нужно под стекло, в микроклимат и стерильность.

– Нужно, – не стал он спорить. – Но такой иконе в храме место, не в музее. На нее поколениями молились, Сережа. Негоже, чтобы безбожники пьяненькие пальцем тыкали.

– У нас в музеи пьяных не пускают, – заметил я. – Но суть ясна. Временно поместим в спецхран, а после реставрации… Под вашим чутким присмотром и с молитвами, конечно, – добавил для нахмурившегося попа. – А потом разместим в храме Святителя Николая в Толмачах – вы отреставрировать своими силами сможете, или помочь?

– Всем миром справимся, – заверил Никодим.

– Все? – спросил я.

– Что Господь посылает, за то и благодарны, – перекрестился он.

– А откуда икона-то?

– Из Южной Америки, – ответил он.

– Еще что-нибудь важное для родной культуры и истории из Южной Америки вернулось? – спросил я.

– Так люди наши, – ухмыльнулся он.

– Люди – это главное, – согласился я. – Но артефакты…

– Артефакты были показаны товарищам из музея Алтайского старообрядчества. Копии изготовлены, опись составлена – исторической и культурной ценности не представляют, – перебил Никодим.

– Товарищей, которые икону сберегли и домой вернули, нужно в телевизор отправить, рассказать о том, как у них это получилось, – выкатил я просьбу.

– Ежели мир на то свое благословение даст, – переложил ответственность на демократию архиепископ.

Торгуется.

– Полчаса экранного времени на канале «Восток». По воскресеньям. Название передачи – «слово батюшки». Цель – рассказывать о Православии в целом с культурно-исторической точки зрения. Благословляется хвалить Советскую власть в ее нынешнем виде как богоугодную.

– Великое дело! – обрадовался Никодим. – Благое дело! Истосковался народ русский по слову Божиему. Библию бы в книжные магазины вернуть.

– Поговорю с товарищами, – пообещал я. – Издание будет компромиссное, половина – Библейские тексты, вторая – научно-атеистические комментарии.

Никодим скривился.

– Или так, или никак, – развел я руками.

Всегда должна быть альтернатива и выбор – верить в бога или атеизм.

– Лучше так, чем никак, – решил он. – Но Библия…

– Сборная, – пресек я новую фазу Раскола. – С указаниями, что, откуда и как взято. Хватит неразбериху плодить, Владыко – Православие нужно причесать, унифицировать и взять на вооружение. Сами же сказали – враг в сатанизме погряз, и любая наша грызня ему на руку. Не знаю, что у Господа в голове, но, раз он есть любовь, Расколы в теле церкви ему явно не нравятся.

– Поговорим с братьями, – размыто пообещал он. – Я за молодых попросить хотел.

– А что с молодыми?

– Армия, – с таким видом, будто это все объясняет, ответил он.

– Воинство Христово, – поправил я.

Никодим поежился, глянул на начальство – в небо – перекрестился и пояснил:

– Нельзя нашим оружие в руки брать.

– А когда орды агрессивного блока НАТО придут убивать их родителей, жен и детей, что ваши пацифисты делать станут? – сложил я руки на груди.

– Кто как, – с вызовом посмотрел он на меня.

– Все в Красной армии служат, Владыко, и вашим придется, – пожал я плечами. – Толстовское непротивление злу зло только множит, потому что безнаказанность плодит беззаконие.

– В тюрьме сидеть будут, – отвел глаза Никодим. – За отказ принять присягу. Зачем хорошим людям жизнь портить? Они же не уголовники, просто в Вере крепки.

– Вся суть, – вздохнул я. – Мракобес не интегрируется в общество, садится по уголовной статье, а в газетах враги потом пишут про религиозное преследование. Ай, ладно, – махнул рукой. – Поговорю с кем надо, товарищ архиепископ. Вы больше несогласованные Крестные ходы не инициируйте, пожалуйста – мало ли чего случится? Идиот какой-нибудь с чемоданом нитроглицерина ворвется, а нам потом разгребай. Лучше заранее предупреждайте.

– А согласуют? – прищурился он.

– Обязательно, – пообещал я. – До свидания. И спасибо – за Олю.

– Господа благодари, – выкатил мне поп напутствие. – Благословляю на дела праведные, – осенил крестом.

– Ништяк, – не справился я с искушением обломать пафос и пошел к машине. – Дядь Семен, пробейте мне, пожалуйста, минут десять на ковре у товарища Гречко, десять – у товарища Михайлова, который новый Министр Культуры, и еще десять – у товарища Гришина, за церковь порешать.

– В каком порядке? – спросил он.

– В каком получится.

Занятые люди все-таки, придется подстраиваться.

* * *

Первым принять меня смог Гришин, и я подозреваю, что без экспресс-совещания между членами Политбюро тут не обошлось – быстро распределили по рангам.

Виктор Васильевич, если быть честным, и до меня был в молодец – да, взяточник, но дело-то делал! Будем реалистами: развивать и украшать Москву попроще, чем другие места – прибавочной стоимости выделяется больше. Ну а после смены власти товарищ Гришин приобрел второе дыхание: не стесняется приглашать иностранных специалистов, тоннами читает специальную литературу и лезет в смежные области. Надо технику? Пошел и придумал, как достать. Надо стройматериалы? Поехал и вставил пистона кому надо. Лень – вот главный бич Советского руководителя! Видят товарищи, что Сам пашет не разгибаясь, и стараются соответствовать. Верно было и в моей реальности: Брежнев дрых, а вместе с ним дрыхла вся страна. «Мне что, больше всех надо?» – думал среднестатистический партийный дед. А теперь видно, что «надо» всем.

– Слышали, как народ говорит: «Как похорошела Москва при Гришине»? – спросил я, пожимая Виктору Васильевичу руку.

– Докладывали, – с улыбкой кивнул он. – Про старообрядцев тоже докладывали.

– Дадите храм? – спросил я, следуя за Виктором Васильевичем к столу.

– Храм-то ладно, – отмахнулся он. – Мне как градоправителю, – улыбнулся потешному титулу. – Эти руины – как ножом по сердцу. Некрасиво, травмо– и пожароопасно. Памятник архитектуры, опять же – их бы отреставрировать да туристам показывать, а они стоят, ветшают.

– Я с вами согласен, – покивал я. – Что, кроме инерции мышления, мешает раздать объекты товарищам попам под гарантии реставрации и регулярных молебнов за здоровье Советской власти?

Гоготнув, Гришин кивнул в ответ:

– Только инерция мышления! Но это – капля в море: мракобесие в стране в целом изжито, и столько церквей просто не нужно – от жадности-то возьмут, но без пожертвований захиреет.

– Нету стройматериалов и рабочих рук, – развел я руками, поняв намек. – В ближайшие два года. Сейчас атомка и инфраструктура, плюс перестройка подшефных совхозов – там триста тысяч китайских товарищей пашет. После атомки – спортивные объекты под Азиатские игры и потенциальную Олимпиаду.

– Что ж, буду кооператоров трясти, – нашел альтернативный источник благ Виктор Васильевич.

– Им полезно, – покивал я. – Извините, Виктор Васильевич.

– Да за что? – удивился он. – Что стройматериалов на Москву не нашлось? А мы тут на что? Найдем, не сомневайся.

– Что сижу и хвастаюсь масштабами, – поправил я.

Гришин хохотнул и приосанился:

– Что ж, давай похвастаемся. У тебя по всему хозяйству сколько людей живет?

– Миллионов восемь, – прикинул я.

– Вырос пруд-то? – напомнил о нашей первой встрече. – А у меня двенадцать – только Москва! В семидесятом году восемь было, четыре миллиона новоселов пришлось расселить, трудоустроить, распределить по школам, детским садикам и поликлиникам.

– Магазины распределить, логистику выстроить, – подхватил я. – Общественный транспорт оптимизировать.

– Понаехали! – подытожил Виктор Васильевич. – Еще область, за исключением твоего баронства.

– Генерирует прибавочной стоимости как три Московские области, – похвастался я.

– Если саму Москву не считать, – уточнил Гришин.

– Конечно, – признал я.

– Как семья? – спросил он.

– В пути, – улыбнулся я. – Сашка на меня похож.

– Значит точно твой, – шутканул Гришин.

Посмеялись, он посмотрел на часы. Посмотрел на них и я – десять минут почти истекли.

– Бумажку на храм где получать? – спросил я.

– В триста шестом выдадут, – пообещал Виктор Васильевич. – До свидания, – протянул руку.

– До свидания, Виктор Васильевич, – пожал я. – Спасибо.

– Приглашаю тебя на дачу, – улыбнулся он. – С семьей. Шашлык поедим.

– Обязательно!

Глава 19

Второй по важности «приемщик» – нынешний Министр культуры, Николай Александрович Михайлов. Тоже пожилой, шестьдесят шесть лет ему. Шевелюра, однако, на зависть многим молодым – густая и черная. Карьера специфическая – в сталинские времена помогал крутиться маховику не всегда правильных репрессий, состоял в «группе Маленкова», за что потом, при Никите Сергеевиче, огреб опалу. При всей моей любви к Кобе, Николая Александровича я бы на пушечный выстрел к такому посту не допускал – тут тебе и догматизм, и личная ограниченность, и наметанный на «крамолу» глаз, но товарищ Андропов же не кретин, знает, что делает. Жалоб на Николая Александровича пока не поступало, а я ведь заранее озаботился просьбами ко всем «моим» и знакомым «моих» не стесняться звонить в случае особо неприятного закручивания гаек. Список находящихся в производстве фильмов, сериалов и мультфильмов тоже не пострадал – «новая метла» не торопится начинать мести по-новому. Не исключаю, что Николая Александровича поставили на должность с единственной целью – нажить много врагов в обмен на постановление о введении возрастных рейтингов. Партийные деды от такой инициативы чуть ли не инфаркты ловят – это как это сцены насилия можно будет вставлять? Этак весь народ за один просмотр развратится!

– Здравствуйте, Николай Александрович, – вкатившись в кабинет, пожал я руку его хозяину. – Спасибо, что смогли так быстро принять.

– Здравствуй, Сергей. Ты же не просто так пришел, – простил он меня и направился к столу. – Как семья?

– Отлично, – отозвался я.

– Ольга?

– Поправится, – поделился надеждой.

– Будем надеяться, – усевшись за стол, кивнул товарищ Михайлов и указал на телевизор. – Сейчас любимчика твоего показывать будут.

А кто у меня «любимчик»?

– Если у вас есть время, я бы посмотрел, – попросил я.

– Время есть, – с улыбкой кивнул он и включил телевизор.

Передачу показывали по второму каналу. Простенькая заставка из белых букв на черном фоне гласила: «Встреча кинорежиссера А. А. Тарковского со зрителями в Ярославле». Заставка сменилась видом ДК, на сцене которого, за украшенным вазой с цветами столом, сидел всенародно непонятый Тарковский. Камера повернулась в зал: к стоящему в проходе микрофону вышел дородный усатый мужик в «большевичке». Откашлявшись, он представился:

– Виктор Илларионович Чижов, токарь.

– Очень приятно, Виктор Илларионович, – снизошел до ответа режиссер.

– У меня, собственно, такой вопрос, – мужик почесал в затылке. – Почему ваши фильмы такие безрадостные? В них все мрачно, много грязи, жестокости. Ваш фильм «Андрей Рублев», например, просто страшен.

Зал зааплодировал.

– Крепко приложил, – посочувствовал я Тарковскому.

Мужественно перетерпев хлопки в поддержку усатого, Андрей Арсеньевич принял глубокомысленно-одухотворенный вид:

– Мои фильмы безрадостны потому, что безрадостны. Это – факт. У них такое свойство. Тут я ничем зрителям помочь не могу. Но почему мои картины должны быть веселыми? Если хочется веселья, есть комедии Гайдая, Рязанова. Смотрите их. Я думаю, что жизнь не такая веселая штука, чтобы веселиться непрерывно. Не кажется ли вам, что мы слишком много веселимся?

– Б*дь, аж зубы свело, – простонал я, закрыв лицо руками.

– Дай идиоту возможность говорить, и он сам про себя все расскажет, – мудро рассудил Николай Александрович.

Тарковский тем временем продолжал:

– Я не сделал ни одной развлекательной картины и обещаю никогда такой не сделать. Для меня кино – это способ достичь какой-то истины в той максимальной степени, на какую я способен. По моему глубочайшему убеждению, процесс создания фильма не заканчивается после того, как он окончательно смонтирован и подготовлен к прокату. Акт творчества происходит в кинозале в момент просмотра фильма. Поэтому зритель для меня не потребитель моей продукции, не судья, а соучастник творчества, соавтор.

– Не хочет детективы снимать, – вздохнул я. – Вроде вынашивает какой-то сценарий, во славу высоколобой части Советского кинематографа.

Экран показал двадцатилетнего длинноволосого чувака в джинсовом костюме и с комсомольским значком – так уже давно можно:

– Андрей Арсеньевич, почему ваш «Солярис» выглядит так убого в сравнении с вышедшими ненамного позже «Звездными войнами»?

– Это вот, Николай Александрович, моя целевая аудитория, – умилился я. – Молодые коммунисты нигилистично-материалистического толка с повышенной чистотой понимания. Они видят не кино, но вложенный в него осуществленный труд: в «Звездных войнах» он с экрана аж сочится.

Хохотнув, товарищ Михайлов «срезал»:

– Просто у тебя там роботы и пиу-пиу из бластеров, а у Тарковского – тонкое, высокохудожественное высказывание.

– Все упирается в диалектику, – нагло улыбнулся я.

– «Звездные войны» – это примитивный киноаттракцион, – от всей души харкнул в меня Андрей Арсеньевич. – Они и «Солярис» – совершенно разные фильмы с разными художественными задачами, их нельзя сравнивать. Я и товарищ Ткачев видим мир по-разному, и по фильмам это хорошо видно. Знаете, директор французской кинофирмы, которая купила права на показ моих фильмов, сказал буквально следующее: наступает, мол, время, когда зритель перестает интересоваться макулатурой, дребеденью. Кино как развлечение в тотальном и пошлом смысле слова уже совершенно не может заинтересовать зрителя…

– «Звездные войны» второй месяц собирают полные залы, – заметил комсомолец.

– Думаю, достаточно, – решил товарищ Михайлов и выключил телевизор. – Ты за передачей пришел, правильно?

– Прошу делегировать мне функции худсовета, – попросил я. – Религия – штука тонкая. На меня попы ругаться не станут – я у них кто-то вроде ангела-хранителя, молятся на меня. Товарищей цензоров же могут обвинить в злоупотреблениях и сатанизме. Команду соберу – религиоведы, богословы, сами попы. Со временем выработаем более-менее универсальную «методичку» для оккультных передач.

Ставленнику Андропова, призванному принять на себя порывы «ветра перемен», было все равно:

– Конечно, Сережа.

Пришло время задавать Самый Главный Вопрос:

– А вы Сталина видели?

– Доводилось, – степенно кивнул он. – Человек как человек.

Ясно.

– У меня встречная просьба к тебе есть, – неожиданно заявил он.

– Всегда готов, – отозвался я.

– Пленка из Министерства Обороны пришла, – он открыл ящик стола и достал оттуда упакованную в опечатанный металл бобину. – Оперативная съемка, – ухмыльнулся. – Обыска домов директора Бакинского международного морского порта. Нужно показать лучшие фрагменты с целью бичевания буржуйского образа жизни. Распустились товарищи, – развел руками. – Переродились. При Сталине, уж прости, такого не было.

– Так богатеет страна, – с улыбкой парировал я. – Как обычно – с перегибами на местах. Это же, простите, азы государственного строительства: проводя чистку и перезапуск политических элит, нужно ослаблять гайки в других сферах, чтобы репрессивный аппарат государства не перегревался. Спасибо, Николай Александрович. Бумаги пришлю попозже.

– До свидания, – пожал он мне руку.

Смотрел я в своей реальности кино, «Смерть Сталина». Понятно, что враки, но насколько враки? Никита Сергеевич, земля ему пухом, подробности аппаратной борьбы унес с собой в могилу. Что-то, конечно, рассказывал, но невнятно и скорее всего вранье. Этот тоже про Кобу рассказывать не хочет, а с деда Паши тоже толку немного: вот, мол, Сталин за столом сидел, а молодой Судоплатов ему докладывал. В архивах рылся, но кто такое в архивы записывать будет? Остается то же, что и раньше – выбрать конспирологию по вкусу и пытаться в нее верить.

* * *

Пленка жгла карман – очень интересно, как жил директор порта – но товарищ Гречко выделил аж десять минут, и они стоили ему многого – страшно представить, сколько работы у Министра обороны в стране, по праву называющей свою армию лучшей в мире.

Одетый в зеленую рубаху с расстегнутой верхней пуговицей и брюки Андрей Антонович сидел за столом, карандашиком делая пометки на заполненных машинописью листах. В спину ему дул установленный на подоконнике открытого окна вентилятор.

– Давайте я вам кондиционер подарю? – предложил я с порога. – Здравствуйте, Андрей Антонович.

– Кондиционеры у нас есть, – отложив карандашик, он поднял на меня приветливый взгляд. – У нас привычки не хватает – сквозняк создает, потом весь нос в соплях. Министрам у нас больничных не положено.

– Слышал тут, – доверительно поведал я, подходя к столу и пожимая руку. – Русский кубик решили адаптировать для армии.

– Ну-ка… – подвинулся поближе Гречко.

– Для прапорщиков и младших офицеров – однотонный.

Министр гоготнул.

– А для старших офицеров – монолитный.

Поржали. А чего нам – соседи по «Потемкину» же, десять минут пешком. В гости, впрочем, ходим редко – график не совпадает.

– Пытаемся старообрядцев отправлять в стройбат, – взял Министр быка за рога. – Но они же и туда идти не хотят! Потакать нельзя – в армии у нас служат все, в кольце врагов живем.

– Рискну напомнить про ядерный щит, – потупился я.

– И что, в армии не служить теперь? Армия, в первую очередь, это школа жизни. Она воспитывает дисциплину и способность переступать через себя. Грубо говоря – внедряет понимание, что «надо» – значит «надо»!

– Я с вами согласен, Андрей Антонович, – кивнул я. – Но дело-то не в старообрядцах. У нас рабочих рук в стране везде не хватает. Особенно – на нижних уровнях квалификации, где, например, нужно репейник на газонах косить. Времена, слава богу, мирные сейчас – целое поколение под мирным небом выросло. Многие товарищи выросли мягкими – до степени, когда перековка через армию только сломает человека. Вот честно, Андрей Антонович – как часто зачмыренный дух получает оружие и вместо караула идет стрелять в дембелей?

Министр отвел глаза:

– Не так уж часто.

– Предлагаю ввести институт так называемой «альтернативной службы», – предложил я. – Стране – рабочие руки, пацифистски настроенным товарищам – душевный покой и социальная польза, армии – повышенный гуманизм.

Гречко горько вздохнул – ему мерещились миллионы хитрожопых советских парней, смело выбирающих «альтернативную службу».

– Ну не будет войны с армиями по десятку миллионов с каждой стороны! – развел я руками. – Я понимаю, что молодежи до сих пор мало, но процесс идет. Демография улучшается через комплекс мер по поддержке рождаемости. Скоро порожденная войной демографическая яма перестанет сказываться, а «Альтернативная служба» – это даже звучит не очень! Как будто неполноценный. Общественное мнение никто не отменял – в армии у нас, как вы заметили, служат все, а значит к «альтернативщикам» отношение будет соответствующее. Можно на полгода ее длительность увеличить относительно нормальной службы. Логика будет простая: лучше два года веселья в ВДВ, чем два с половиной года работы санитаром.

– Ну и что с тобой делать? – риторически спросил он и вдавил кнопку селектора. – Витя, Иванова позови, – отпустив, пояснил. – Адъютант мой, самый толковый. Ему расскажи, как ты «альтернативную службу» видишь, а мы потом исправим как надо и с весеннего призыва – в этот уже не успеем – начнем применять. Старообрядцев, как корень проблемы, в этот призыв постараемся не включать – уйдут в следующий.

– Спасибо, Андрей Антонович, – поблагодарил я.

Кого-то точно в войска попробуют определить, с дальнейшей отсидкой за уклонение от службы, но ни я, ни министр вручную отследить судьбу каждого призывника не можем, так что придется надеяться на здравомыслие и аккуратность работников военкоматов на местах.

В кабинет зашел подтянутый, гладковыбритый капитан лет тридцати пяти, Гречко представил нас друг другу и отправил в капитанский кабинет сочинять концепцию альтернативной службы. Юридическое образование военного толка помогло капитану облечь мои хотелки в пригодные обороты и канцеляризмы, и через полтора часа, посетив министерскую столовую на предмет ужина, мы попрощались. Вроде бы все, осталось с пленкой разобраться, и можно ехать в «Потёмкин» ночевать и встречать завтрашний поезд с родными.

Спецпавильон Останкино за мной закреплен, так что ни одной технической помехи не встретил. Отсмотрев материал, набросал товарищам план монтажа, записал комментарий и отправился домой.

Солнышко садилось за горизонт, открытые окна машины наполняли салон теплым, характерно пахнущим летним воздухом, вдоль дороги на «Потёмкин» колосились засеянные просо поля. Предки не дурнее нас были, и в «зонах рискованного земледелия» протопшеницу выращивали не зря – урожайность не очень, зато к погоде сказочно устойчиво. Когда требуется выбрать между «ничего» и «хоть что-то», выбирать грустно, но легко – просо лучше погибших от засухи нормальных культур.

Дома застал до боли привычную картину: сидящая на крылечке мама трогательно обнимала эмалированное ведро с подсолнухом. Сидящая рядом бабушка Эмма обнимала страдающую родительницу за плечи.

– Однажды, – громко заявил я, шествуя от калитки до крылечка. – Маленький Сашка спросит, почему его дядя или тётя младше него на год. Что мы будем отвечать?

– Так и отвечай – у отца, мол, молоко на губах не обсохло, а он уже ребенка сделал, – ответила мама и взяла паузу на общение с ведром.

– В деревнях и не так бывает, – заметила бабушка Эмма, которая в настоящей деревне если и бывала, то очень давно.

– Шутка, – на всякий случай пояснил я, усаживаясь рядом. – Чем нас больше – тем веселее.

Вытерев рот платочком, мама спросила:

– Как дела?

– С тремя членами Политбюро сегодня поговорил, – похвастался я. – Двое – на министерских должностях. А товарищ Гришин нас в гости позвал, но когда – пока не ясно.

– Там телеграмма пришла, – кивнула мама на дом. – Светлана на свадьбу приглашает.

Наследник английского престола – наш!

– Езжай, – одобрил я. – Посмотришь на пожилую буржуйскую аристократию, нарастишь клиентскую базу.

– На тебя тоже приглашение есть, – добавила родительница. – А Англию же тебе можно.

– Технически можно, – подтвердил я. – Но по плану – нельзя.

– «Девятка» с Юриными и другими официальными поездками справляется, а с твоей – не справится? – встала на мамину сторону бабушка.

– Да там и «справляться» не придется, – отмахнулся я. – Англичане же не идиоты, на родном острове так гадить не станут – хотя бы потому, что наши народные деньги крутятся в их банках, поддерживая в том числе нормальный курс фунта стерлинга. Меня ликвидируют – дедушка обидится и переведет деньги, например, в какую-нибудь Швейцарию. Кому оно надо? Дело – в ассиметричном ответе на Железный занавес.