Текст книги "Самый лучший коммунист. Том 1"

Союзным журналистам основное внимание и уделяем, ответив на их вопросы:

– Жена осталась с ребенком, очень хочу к ним вернуться.

– Я не могу ответить на вопрос о технической помощи Красной Армии – все, что ее касается, секретно.

– Дальнейшие творческие планы просты – уделить внимание другим проектам, а потом взяться за вторую часть «Звездных войн».

Финальные кадры на экране сменились титрами, и зал погрузился в овации и свист. Некислая для официальной премьеры реакция – на «Четвероногом малыше», «Убийце сёгуна» и мелких, внутренних проектах такого и близко не было. Вкатило товарищам, поразило до глубины души. Рожи представителей зарубежных кинопрокатчиков выглядят довольными – в рекламу вложились не зря, такого в мире еще не видели!

Глава 15

Олимпиады этих времен несколько отличаются от современных прошлому мне. В частности – журналистов в специальном загоне не закрывают, давая спокойно бродить между спортсменов. Основной принцип – лишь бы не создавали физических помех, а вопросы пытающимся сосредоточиться спортсменам задавать можно сколько угодно, это помехой не считается.

Зимние Игры в Саппоро закончились уже давненько, но их эхо до сих пор гуляет по средствам массовой информации. Наткнувшись на одну потешную статью в японской газете, я некоторое время бомбардировал Кремль просьбой показать ее Советским гражданам, заодно взяв комментарии у героя статьи, и разрешение благополучно выбил.

Олимпиада для нашей страны получилась загляденье: наши спортсмены бы и без «лечения астмы» показали полную доминацию, но с «лечением» получилось еще лучше. Словом – болеть и радоваться за соотечественников было приятно! Этому немножко помогал канал «Восток», целиком отданный под трансляции спортивных событий – за исключением тех, которые показывали по Центральным каналам.

Студия, свет, камеры, мотор!

– Здравствуйте, уважаемые телезрители! Не отпускает зимняя Олимпиада, продолжает радовать интересными деталями, и я просто не могу не поделиться с вами одной из них, – широкая улыбка, щелчок пальцами, который после монтажа явит рядом со мной переведенную статью из японской газеты. – Эта статья принадлежит перу японского спортивного журналиста Хаяси Казуме-сенсею. Статья отличная, полностью соответствующая профессиональной этике – плохого журналиста освещать Олимпиаду бы и не пустили. Но мир – штука сложная, и порой в нем случаются моменты из разряда «нарочно не придумаешь». Основной текст статьи нам сейчас не интересен, нас интересует заголовок. Цитирую: «Сказав волшебное слово «Дахусим», русский лыжник выиграл Олимпиаду», – пауза, расширение улыбки. – Человек, о котором написана данная статья, согласился прийти в нашу студию. Встречайте – заслуженный мастер спорта Советского Союза, золотой медалист в дисциплинах «гонка на 30 км», «эстафета 4х10 км» и серебряный медалист гонки на 50 км, Вячеслав Петрович Веденин!

Под отбивочку я встал из-за стола и пожал руку Вячеславу Петровичу. Уселись, поздоровались.

– Вячеслав Петрович, первым делом позвольте поздравить вас с победами.

– Спасибо.

– Скажите, – я хохотнул. – «Дахусим» – это то, о чем сейчас думают все русскоговорящие граждане?

Улыбнувшись, Веденин кивнул:

– Именно оно! Правда не слово, а фраза. И не волшебная, но в трудные моменты странным образом помогает.

Поржали.

– Поделитесь с нами обстоятельствами вашего, так сказать, экспресс-интервью?

– Затем и здесь, – кивнул лыжник. – Это перед «тридцаткой» было. Половина участников уже на дистанции, мне вот-вот стартовать, и тут снег повалил. Густой, липкий – считай, пурга. Я начал лыжи перемазывать, под изменившиеся условия готовить. Тут ко мне журналист подходит – их, кстати, спортсмены терпеть не могут, открою вам секрет.

– Могу понять, – покивал я. – В момент, когда человек готовится оставить всего себя на снаряде или дистанции, под руку лезть как-то не очень.

– Палкой бы их ткнуть, – мечтательно вздохнул Веденин. – Но я понимаю, что это у товарищей журналистов работа такая, и они стараются сделать ее хорошо.

– Предлагаю товарищам спортсменам со всего мира сформировать и направить петицию в Международный Олимпийский комитет, – подсуетился я. – Попросив ограничить присутствие журналистов рядом со спортсменами непосредственно перед стартом. Извините, Вячеслав Петрович, отвлекся.

– Ничего, – простил он меня. – Дело хорошее, а то ведь кто и вправду палкой ткнуть может.

– Не наши спортсмены, конечно, – покивал я.

– Конечно не наши! – хохотнул лыжник. – Так вот – лыжи перемазываю, а Хаяси-сенсей спрашивает: «думаете, это поможет? Вон снег какой валит!». Ну я как-то машинально волшебство и применил.

Поржали.

– Что ж, – пожал я плечами. – Табуированную лексику на людях использовать неприлично, но с поправкой на ситуацию, думаю, никто вас за это не осудит, Вячеслав Владимирович.

– Я вообще стараюсь не материться, – покачал он головой и посмотрел в камеру. – Простите, товарищи, не сдержался, – повернулся ко мне и улыбнулся. – Признаюсь – если бы знал, что «дахусим» волшебным словом назначат, специально бы так ответил.

– Очень смешно получилось! – хохотнув, покивал я. – Расскажете о гонке?

– Ехал, снег везде, не видно ни зги, – ответил он. – Как финишировал – почти не помню. Черту пересёк, и все – темнота. Очнулся уже после финиша, от того, что мне зубы пытаются разжать – так сжал, что говорить не могу. Когда дар речи вернулся, первым делом спросил: «Ну как, мы выиграли?». Не понимал уже ничего под конец.

– Вот так, товарищи, Олимпийское золото и добывается – со сжатыми зубами, – прокомментировал я. – С вашего позволения, Вячеслав Петрович, хотел бы заострить внимание еще на одном моменте – вашем сегменте эстафеты.

– И я бы хотел! – кивнул он. – К концу третьего этапа наша команда уступала норвежцам под минуту. В победу мало кто верил, и наши журналисты и болельщики начали с трибун разбегаться. Обидно ужасно – насколько можно в нашего лыжника не верить!

– Да вы что? – изобразил я удивление. – Может от холода разбежались?

– Если бы! – фыркнул он. – Просто магазины в городе последний день работали, на завтра выходной был, вот и побежали закупаться. Мы ради страны и личных спортивных достижений бежали, и знали, что на нас из дома миллионы товарищей смотрят, выкладывались. А товарищи из официальной делегации потом у иностранцев фотографии финиша выменивали – своих-то не сделали, из магазина трассу не видно. Чисто по-человечески обидно, товарищи.

Повернувшись в камеру, я обратился к членам делегации:

– Товарищи, мы все понимаем – хочется товарного изобилия и личных покупок, но вас в Японию работать отправили, а не по магазинам ходить. Придется пересмотреть состав делегаций к следующей Олимпиаде в пользу более сознательных и профессиональных товарищей. Отдельно замечу, что по всему Союзу уже давненько работает сеть магазинов «Токио», в которых представлен большой ассортимент японских текстильных и промышленных товаров. Есть такой магазин и в Москве, откуда делегатов и набирали. Стыдно, товарищи! И не перед сборной, а перед Советскими любителями спорта – почему они не получили информацию и фотографические материалы из первых рук, а пересказы и копии зарубежных материалов? Но вернемся к победе нашей сборной, Вячеслав Петрович. С вашего позволения продемонстрирую фрагмент подготовки к вашему этапу эстафеты.

– Показывай, – одобрил Веденин.

Проектор ожив, показав картинку с трассы: на ней Вячеслав Петрович, стоя рядом с норвежцами, снял лыжи и принялся их натирать. Соперники, некоторое время понаблюдав за ним, занялись тем же самым. Запись закончилась.

– Спортивная хитрость, – с улыбкой заявил лыжник. – Мы, как я уже сказал, от норвежцев под минуту отстали. Нужны были решительные меры. Норвежцы, понятное дело, после моей победы в гонке на тридцать км, в волшебное слово не поверили, а вот на мазь внимание обратили. Вот, мол, Веденин какой умник – инвентарь готовить умеет. На этом я их и подловил – подошел поближе и давай вид делать, что лыжи перемазываю.

– Вид? – акцентировал я.

– Вид! – подтвердил он. – В тех условиях и той мазью мазать – только портить, вот я и не стал.

– Та-а-к, – оживившись, я наклонился поближе.

– Делаю вид, значит, и думаю – клюнет или нет? Клюнуло! Норвежцы всполошились и лыжи Харвикену – главный соперник мой – перемазали.

Поржали.

– А дальше?

– А дальше я Харвикена за километр с небольшим до финиша догнал. Он не выдержал и уступил лыжню. Я к этому моменту уже почти ничего вокруг не видел и не слышал – знал только, что финиш скоро, и товарищи на меня надеются. Покосился на Харвикена, а ему тоже несладко – вместо лица какая-то маска черная стала. Метров четыреста он еще держался, его лыжи по моим щелкали, а потом отстал.

– Насколько, по вашему мнению, помогла спортивная хитрость? – спросил я.

– Смотрю кому, – с улыбкой ответил Веденин.

Поржали.

– А что вы ответите тем товарищам, которые попробуют вас обвинить в нечестной победе? – спросил я.

– Я отвечу, что в спорте ум и смекалка важны не меньше, чем физические кондиции, – ответил лыжник.

– Огромное спасибо за то, что пришли, Вячеслав Петрович, – протянул руку олимпийскому чемпиону.

– Зови еще, – пожал он.

Повернувшись к камере, я объявил:

– А теперь, специально для наших телезрителей, замечательный поэт Роберт Рождественский прочтет посвященное победам Советских лыжников стихотворение: «Репортаж о лыжной гонке».

* * *

Закончив с московскими делами, я готовился к дневному рейсу до Хабаровска. Ну как «готовился» – соорудив бутерброд с колбасой и сыром, подхватив кружку с кофе, уселся на подоконник в гостиной смотреть на Сокольнический пруд. Аномальная жара зернохранилищами и сменой посевных культур не побеждается, поэтому, с самого утра Сокольнический пруд оккупирован детьми. Подсветку фонтанов для безопасности выключили, электронную начинку насосов и сливов на всякий случай перепроверили и заизолировали понадежнее – мало ли что – и теперь сюда приходят искупаться ребята со всего района.

Та же ситуация и с другими пригодными к купанию местами, в том числе – фонтанами. По улицам колесят поливальные машины: мочат местность для борьбы с пылью и духотой и охотно доворачивают струи воды до подпрыгивающих от нетерпения детей и взрослых, которые струи встречают с радостным визгом. По телевизору раз в час показывают напоминалку о способах борьбы с жарой.

В моей реальности к жаре добавился едкий смог от горящих лесов и торфяников. В этой реальности такого нет – МЧС готовилось заранее и с толком. В этом им помогала как техника, так и переданные во временное пользование солдаты-срочники. Помогали и простые Советские граждане – пожаров только кретин не боится, поэтому на призыв Родины товарищи откликнулись образцово-показательно.

Персонально я с жарой боролся буржуйским методом – кондиционером. Всем бы выдал по такому, товарищи, ей богу, но ведь нету! Физически нету – завод на паях с «Toshiba» начнет работать только к зиме, но производить будет сразу новинку – мультисплит-системы инвенторного типа, с пультом управления. Ну а пока, успокаивая муки совести, завозим импорт и распределяем крохи того, что производится своими силами. Производится много, но не для бытовых нужд. Кондиционеры нужны предприятиям, для поддержания технологических условий. Нужны морякам – на корабле без кондишена и вентиляции очень плохо. Нужны конторам – советский бюрократ, несмотря на все свои достоинства, остается человеком, и в прокуренном душном помещении за пару часов работы утрачивает продуктивность, а то и сознание теряет. Нужны авиации – на больших высотах условия специфические. Нужны военным – в условном подземном бункере без кондиционера еще хуже, чем в бюрократической конторе.

Вот так и получается: миллионы всяческих кондиционеров с конвейеров сходят, а в магазине можно только импортный купить, задорого. Несознательный товарищ отсюда какой вывод сделает? «Похер власти на народ!». Но мы, сохранившие чистоту понимания, здравомыслящие люди, учтем объективную необходимость попросить народ немного потерпеть. Государственное строительство – это про приоритеты и общее благо, а не про кондей в каждой квартире.

Покосившись на кондиционер собственный, потом – на улицу, я поморщился и выключил наполняющий квартиру прохладой ящик. Не по-коммунистически живешь, Сережа, жируешь!

Ноги влезли в синие шорты, тело упаковалось в черную «борцовскую» майку. На голову – панама, на стопы – сандалии. К погружению в пекло готов!

В дверь позвонили, и я испытал легкое беспокойство – до выхода еще полторы минуты, значит что-то случилось. Открыв, узрел дядю Семена.

– Олю убить пытались.

Ощутив, как из-под ногу уходит земля, а сердце сжимает ледяная когтистая лапа, я смог выдавить только:

– Что-о-о?!!

– Олю порезали, – повторил дядя Семен.

Стоп, между «убили» и «попытались» огромная разница! Паника, уходи!

– Как?

– Ножом. Из «Орленка» паренек, пловец, помнишь его?

– Олег, – скривился я. – Долго терпел, сука. Оля как?

– В сердце метил, промазал. В Бурденко привезли, легкое оперируют.

– Проходите, – посторонился я. – Чайник горячий еще, подробности расскажете.

Кивнув, дядя Семен снял летние туфли с дырками и пошел за мной. Расположившись на кухне, начал рассказывать:

– Олег этот в сборную по плаванию вошел, к Олимпиаде готовился.

– Потенциал?

– На золото.

– Придурок, – горько вздохнул я.

Страна потеряла потенциального чемпиона, сам чемпион – блестящее будущее, а что будет с Олей – не ясно. Что у нас рядом с сердцем?

– Легкое?

– Легкое, – подтвердил дядя Семен.

Потенциальный конец карьеры. С другой стороны – мне кусок легкого тоже вырезали, и ничего, восстановился и даже прибавил.

– Дальше, – попросил я.

– В Кисловодске к Олимпиаде готовились. Приехали в Москву, временно, загранпаспорта получать. До этого за границу ездили, по косвенным сведениям с Олегом какой-то иностранец поговорить успел. Ищем.

– За пару минут подростковую неразделенную любовь превратить в «не достанься же ты никому» толковый специалист может, – поморщился я.

– Может, – подтвердил дядя Семен. – Олег, может, про Олю бы и забыл, но она же везде.

– Везде, – подтвердил я. – Дальше.

– Оля, как ты знаешь, в Гнесино поступать приехала. Олег в туалете спрятался женском, дождался и… – дядя Семен развел руками.

Парадоксы самой лучше на свете страны: могучий административный – он же репрессивный – аппарат, самые добрые и законопослушные люди в мире, общая закрытость и ощущение безопасности порой приводит к тому, что иногда кто не надо попадает туда, куда не надо.

– Гормоны и любовь, конечно, но посадить придурка нужно обязательно. Но и без перегибов в виде камеры с отморозками или заточки в бок от торпеды. Все знают, кто у Оли отец, и смерть придурка враги попользуют с удовольствием.

– Передам, – пообещал дядя Семен.

– Когда объявят?

– По радио – через двадцать минут, как раз операция закончится.

– Значит толпа к Бурденко подвалит минут через сорок-час, – прикинул я. – Самолет отменяется, поехали туда. В каком СИЗО придурок?

– В Сокольническом. Про это не расскажут.

Фыркнув, я удивленно посмотрел на дядю Семена.

– Понял. Охрану СИЗО усилим, – признал он мою правоту.

– Культура линчевания в нашей стране, как и во всем мире, до конца не изжита, – добавил я. – Но это не повод придурка на растерзание Олиным фанатам отдавать. Пойду жене позвоню, пусть в Потемкин временно переезжают.

Отзвонившись Виталине, я встретил полное понимание и согласие на временный переезд. В Хрущевске хорошо, там чужих нету, но в «Потёмкине» лучше, потому что там все свои. Разница – огромная, и я точно знаю, что любимый столовый прибор переезду рад. Вот мне повод подумать – мне в Москве не очень, зато родным и любимым здесь хорошо. Перевешивает ли мой эгоизм и желание быть самым главным бытовое счастье жены, матери и друзей? Что ж, в Хрущевске конвейеры тоже настроены, и мое личное присутствие требуется не так уж и часто. Решено – переезжаем обратно в лучший Советский совхоз, а туда буду летать на два-три дня раз в пару недель, текучку разгрести, если таковая будет. Остальное – по телефону. Поиграл в генерал-губернатора, получил дивный результат, теперь можно и вернуться.

Допив чай, мы покинули квартиру, сели в «Москвич» и поехали к госпиталю Бурденко. По пути попросил дядю Семена заехать за искусственными цветочками – у Оли теперь будет целебная диета, а продукты питания на входе все равно отберут – не положено.

Глава 16

Около госпиталя, кроме сформировавших оцепление милиционеров, еще никого не было. Оставив машину на парковке – дяде Диме пришлось показать документы, а мне хватило рожи – отправились в приемный покой.

Вид у Олиных родителей соответствовал ситуации – краше в гроб кладут. Юрий Алексеевич в силу профессиональной деятельности и крепких нервов держался получше, но было видно, что Олега он бы лично удавил с огромным удовольствием. Диана Викторовна, сидя на скамейке в обнимку с мужем, тихонько плакала, вытирая слезы платочком.

– Здравствуйте, – подошел я, пожал руку Юрию Алексеевичу, сочувственно улыбнулся Диане Викторовне и спросил. – Как она?

– Еще оперируют, – ответил дедов сослуживец.

Тут я неожиданно даже для самого себя извинился перед Дианой Викторовной:

– Простите.

– Да за что? – слабо улыбнулась она сквозь слезы.

– Наша недоработка, – добавил Юрий Алексеевич. – Хер больше одна куда пойдет, особенно – в туалет!

Я в туалет без охраны только дома или на очень режимных объектах хожу, так что пожелаю Оле побыстрее к этому привыкнуть.

– А вы… – начал я, но был перебит.

– Не бойся, ничего этому дебилу не будет – дело, б***ь, политической важности, все сделают по закону, с открытым процессом и освещением в СМИ, – Юрий Алексеевич скривился, показывая свое к такой стратегии отношение. – По тебе удар, не по Оле.

– По мне, по вам, по потенциальному олимпийскому чемпиону, – кивнул я. – Комплексно работают, б***и.

Косвенная, но от этого не менее неприятная вина все-таки ощущается: без гиперактивного внука дед бы до сих пор в очереди на трон сидел, а страна бы честно пыталась играть в заведомо провальное «мирное сосуществование двух систем». Сейчас оно декларируется, но это чисто для проформы. На деле задремавшая было вместе с Брежневым разведка и контрразведка подвергаются страшным нагрузкам, что выливается в еженедельную гибель наших и вражеских агентов по всему миру.

– Сейчас народ собираться начнет, – поделился я предположением с Юрием Алексеевичем. – Я их подальше отведу, чтобы не мешали. Когда операция закончится…

– Кого-нибудь отправлю, – пообещал он.

Оставив родителей подружки, я вышел на улицу. Какие бы драмы не переживали люди, насколько страшными бы не были события, сколько бы крови не лилось, выжженому аномальной жарой бледно-синему небу было все равно. Что ж, это справедливо: оно видело и не такое.

Настроение – паршивое. Расслабился и подсознательно проецировал свою повышенную живучесть на родных и близких. Да, «дяди» из Девятки регулярно за меня жизнь кладут, но это же совсем другое: у них работа такая, повышенной опасности, а во врагах у нас ходит весь капиталистический Запад, традиционно не стесняясь методов. В борьбе с Красной Угрозой хороши все средства, вплоть до любимого английского боевого хомяка по фамилии Гитлер.

Вынырнув из-за угла, к госпиталю подъехала пара «Скорых». Это уже мой запрос – вдруг кому из Олиных фанатов от жары плохо станет? С другой стороны квартала выехала пожарная машина. А это горячие головы успокаивать, если утратят чистоту понимания. Но я в здравомыслие верю – если брандспойты и заработают, то только в качестве коллективного спасения от теплового удара. А где… Всё, вижу две цистерны: «Вода» и «Квас». Полевую кухню заказывать не стал – госпиталь военный, и в нем кроме Оли пациентов хватает, надолго задерживаться нельзя – мужики и дамы заслужили право выздоравливать в спокойной обстановке.

Окинув взором панораму, я выбрал скамейку через дорогу, во дворах. Жильцов тоже беспокоить не очень, но они здоровые и потерпят. Опустившись на теплые рейки, откинулся на спинку. Надо бы охрану всего «ближнего круга» усилить. «Девятка» не резиновая, а значит пришло время применить легендарную рационализацию, попросив товарищей переехать на выбор или в Сокольники, или в Потёмкин. Последний тоже не резиновый, но направление стало крайне престижным, и рядом со старым «дачным» сегментом строится еще один. Через десять лет «Потемкинская деревня» станет метонимией места жительства для зажиточных граждан, вместо «Рублёвки».

Невольно вспомнилось, как после несчастного случая с мужем Фурцевой дворники демонстративно сбивали сосульки, а около домов разбивали заградительные линии. Я тогда потешался – вот, мол, деятельность поимитируем и заживем по-старому. Ситуация схожая: пока жаренный петух не клюнул, мне и в голову не приходило, насколько уязвимы мои друзья. Родных, к счастью, охраняют еще лучше меня – я-то заговоренный, а их могут похитить и использовать в качестве рычага давления. Похитить кого-то важного в СССР технически возможно, но переправить через границу – почти нереально, вот и расслабился. Что ж, уроки извлечены, и даже минимальный косой взгляд на кого-то из моих отныне становится поводом приставить к обиженному гражданину заботливых «топтунов».

Подумав еще немного, привычно решил масштабировать, улучшив тем самым жизнь в стране. Вот в Америке и других странах существуют так называемые «законы о преследовании». Почему у нас нет возможности законодательно запретить одному гражданину приближаться к другому? Точной статистики у меня нет, но можно смело предположить, что десятки тысяч Советских граждан не могут спокойно жить без этого закона. Не потому что хотят как в Америке, а потому что, например, травмированный разводом и непослушанием бывшей супруги алкаш-«кухонный боксер» регулярно подкарауливает благоверную возле работы или по старой памяти вваливается домой, чтобы показать, какой он тут хозяин и мужик. В нынешних реалиях на такого нужно заявление и повод для оного. Теперь будет достаточно самого факта – вон, на лесоповале другим социопатам мужественность демонстрируй, а не на бывшей жене кулаками.

Даже в мое время такой закон не приняли, хотя «кейсов» хватало: с приходом интернета похождения странных личностей в инфополе появлялись регулярно. Сидит за компом ментально слабый гражданин, смотрит на фотки в соцсетях, потом вступает в переписку. Минимальное внимание воспринимает как большую и светлую любовь, от которой теряет голову и начинает за объектом вожделения следить и иногда встречаться с ним в неуместный момент. Объекту такое положение дел нравится вообще не всегда: будь я девушкой, меня бы очень сильно напрягал странный чувак, который поселился в моем дворе и пишет мне пару сотен жутких сообщений в день. В какой-то момент психоз достигнет пика, и «сталкер» натворит дел. Вот тогда мы его, конечно, оформим по всем правилам, а пока пусть отравляет другому гражданину существование.

Сложно будет – огромный простор для избегания ответственности, обилие способов действовать «в серой зоне», сложность доказательства вины. С другой стороны – легкость «подстав», желание недобросовестного следователя получить заветную «палку» и недобросовестность граждан. Вот этот хмырь что-то мне не нравится, а ну-ка пойду расскажу людям в форме как сильно он мне мешает. А как на одном производстве работать, если запрет на приближение? Правильно, никак – увольняйте хмыря, это он виноват в том, что у меня план к чертям полетел!

Нафиг – когда сложность была поводом ничего не делать? На первых порах ограничимся административкой, чтобы попавшим под горячую руку невиновным товарищам было не так обидно. Ну а дальше система адаптируется, адаптируются и граждане, стараясь не подставляться без крайней нужды. А в будущем вообще хорошо будет – повальная цифровизация позволит чуть ли не в реальном времени отслеживать нарушителей судебных запретов на приближение.

План сработал – первая же группа из десятков трех вооруженных агитматериалами («Оля, выздоравливай!» в основном) товарищей старшего школьного и студенческого возраста – самые легкие на подъем, и это еще львиная доля молодежи по лагерям и коммунистическим стройкам разъехалась – трезво оценив шансы прорвать милицейское заграждение (худший вариант учитываю, так-то скорее всего в палату бы и ломиться не стали), заметили меня и выбрали благоразумие.

– Здравствуйте, ребята, – поднявшись им навстречу, я пошел пожимать руки. – Операция идет, Оля стопроцентно выживет, но подробностей пока не знаю. Подождем вместе?

Народ подождать вместе был не против. Мы оккупировали свободные скамейки, часть товарищей не влезла и без комплексов расселась на пожухлых от жары и августа газонах.

– Немного подождем опоздавших и начнем, – пообещал я им.

«Опоздавших» вызвало грустные смешки. Через десять минут двор был полон, и часть милиционеров сместилась сюда. КГБшники отправились обходить подъезды: рассказывать высыпавшим на балконы и высунувшимся в окна товарищам, что суета не принесет им проблем и скоро закончится. Камеры тоже есть – без них никуда, очередная «программная речь» должна добраться до всех уголков страны.

Выбрав в качестве трибуны металлическую горку, я залез на нее.

– Война идет товарищи, – открыл всем известную тайну. – Вон там, – указал на госпиталь. – Лечат тех, кто находится на передовой. Война не такая, какие выпали на долю наших предков. Война «Холодная». Война почти невидимая. Война подлая, грязная и экзистенциальная. Война за право мирового пролетариата на сытую и спокойную жизнь. В этой войне наши враги способны на всё. В этой войне, товарищи, мы убедительно побеждаем – геополитические успехи социалистической части мира тому подтверждение. Капиталистические элиты – это жалкие, трусливые крысы. Крыса, загнанная в угол, опаснее своего сытого и довольного сородича. Не имея реальных успехов на мировой арене, капиталисты используют все доступные им возможности нагадить нам по мелочи.

Ропот толпы был пресечен поднятой рукой.

– Оля – не «мелочь», – согласился я с ними. – Она – удивительных дарований певица, чьи песни поет весь Союз. Однако политического веса Оля не имела – ей же, блин, семнадцать лет всего! И тем подлее поступили капиталисты. Сейчас расскажу, как было дело…

Ненависть и жажду штурма СИЗО с лиц товарищей нужно убирать, хотя мне хочется того же ничуть не меньше.

– Этот удар направлен на то, чтобы мы с вами, товарищи, от праведного гнева потеряли головы, – размеренно вещал я. – Чтобы мы, жители правового государства, преступили законы и занялись самосудом. Больше всего враг обожает приписывать нам собственные грехи. Весь мир помнит, что у них линчуют даже президентов – это что, «цитадель демократии» у вас такая? Лицемеры!

– Лицемеры! – откликнулась толпа.

– Когда нашим отцам и дедам пришлось освобождать немецкий народ от нацистской власти, они знали, что обычный немец ни в чем не виноват. Наши отцы и деды знали, что настоящий враг пролетариата – не оболваненные пропагандой граждане, а империалистические элиты. Эту же истину должны усвоить и мы: ненависть – плохой советчик. Она туманит голову и мешает принимать взвешенные, рациональные решения. Решения, которые сделают нашей стране лучше, а вражеским элитам – хуже. Случившееся с Олей – это лучшее подтверждение того, что враг осознает качающийся под собой стул. Загнанная в угол империалистическая крыса изо всех сил пытается упрочить свое положение. Не выйдет – мировой рабочий класс силен, как никогда. Когда подлая тварь не может стать лучше кого-то честным путем, она будет втройне обливать помоями конкурентов. Конкуренты – это мы. Обвиняя Союз в тоталитаризме и беззаконии, американская пропаганда трогательно умалчивает о том, что за 71-й год в нашей стране было всего три «политических» судебных процесса. Процессов открытых, должным образом освещавшихся в средствах массовой информации. В США за этот год репрессиям подверглось свыше двадцати тысяч сочувствующих социалистическим идеям американских граждан. Джон Эдгар Гувер, построивший всю свою карьеру на борьбе с опасной для эксплуататоров и банкиров «Красной угрозой» директор ФБР, даже умер от истощения – так спешил передушить как можно больше ненавистных коммуняк.

Народ злорадно хохотнул.

– Такого масштаба репрессий у наших заклятых заокеанских партнеров по историческому процессу не было с 1920-х годов. Тогда мир очень близко подошел к грани Мировой революции. Тогда капиталистам удалось обмануть, подкупить и выбить актив из-под рабочего движения. Однако время идет: Советский Союз с каждым годом становится сильнее и краше, а Запад сотрясают перманентные кризисы, забастовки, гражданские волнения и бунты. Так близко к победе мирового пролетариата над эксплуататорами мы не были близки никогда. Враг это знает лучше нас, поэтому лживому прянику начал предпочитать кнут и провокации. Товарищи, я призываю всех сохранять бдительность и холодную голову. Мстить пешке наших врагов – это низко и недостойно. Наша общая, глобальная победа уже видна на горизонте, и, ради тех, кто рискует жизнью на передовой классовой войны, – указал на госпиталь. – Мы должны обеспечить им надежный тыл и всенародную поддержку. Враг будет разбит! Победа будет за нами!

– Ура! Ура! Ура!

Пока товарищи скандировали и грозили агитматериалами проклятым империалистам, к горке подошел дядя Данил – один из охранников Олиного отца. Я наклонился, КГБшник передал мне диалектичные, как обрадовавшие, так и грустные новости, и я продолжил:

– Операция закончена. Оля – жива и поправится.

Нет, все-таки тихонько собираться у Советских людей получается плохо – коллективная радость была громкой. Подняв руку – тихо вы, блин! – поделился и горем:

– Но врачам пришлось удалить ей левое легкое.

– Петь не сможет? – первой догадалась симпатичная девушка-комсомолка.

– Концерты давать не сможет, – сгладил я удар. – Но мы с ней два альбома готовили, один – с русскими песнями, второй – с англоязычными. Эту работу, когда Оля выздоровеет, мы доведем это дело до конца – песни в студии все равно как правило записываются кусочками. Думаю, до Нового года справимся. А пока, товарищи, очень прошу вас проявить понимание – мы беспокоим жильцов двора и пациентов госпиталя имени Бурденко. До конца лета Оля посетителей принимать не сможет – операция была сложной, и теперь ей придется долго выздоравливать. Письма писать по-прежнему можно, на старый Олин адрес… – на всякий случай повторил адрес почтового отдела подружки. – Ей их в палату принесут, и ваши письма нашей звездочке очень помогут. Оля жила песнями. Жила музыкой. Ее талант обеспечивал ей безоблачное будущее певицы мирового масштаба. Ваши письма покажут ей, что она – не забыта. Покажут, что все ее песни были спеты не зря. Сейчас Оле как никогда нужна наша поддержка. А перед тем, как мы разойдемся…