Текст книги "Самый лучший коммунист. Том 1"

Кто-то ходит в рогоносцах.

Товарищ Лазарев тем временем подтянул штаны, повернулся к нам, блеснув очками и плешью, и попытался изобразить святую невинность:

– По какому праву вы ломаете двери, товарищи?

Вера оказалась умнее:

– Я ничего не могла сделать! Этот урод меня запугивал, шантажировал увольнением!

– А еще квартирой, машиной и карьерным ростом, – не проникся я.

– А куда бы я дела-а-ась?!! – включила она тот самый режим и бросилась на диван лицом в ладони.

Задравшийся подол оголил два подтянутых, белых полушария.

Что ж, товарища Лазарева понять можно: кризис среднего возраста, большая власть и цветник вокруг. Товарища Веру тоже понять можно – обладая реально впечатляющими физическими данными, она ими пользуется настолько, насколько позволяют собственные моральные ориентиры. Давление мерзкого толка тоже, впрочем, исключать нельзя – пряник мы «увидели», но кнут тоже вполне мог быть продемонстрирован.

– Служебные романы – это плохо, но, когда они подкреплены злоупотреблением служебным положением – это нарушает законодательство, – заметил я. – Два варианта у вас, товарищи: либо пишем прямо сейчас объяснительные и заявления по собственному желанию – я их заберу и дам ход, если вы не начнете работать нормально и контролировать позывы плоти, либо «волчьи билеты» и исключение. Товарища Лазарева – из Партии, товарища Веру – из Комсомола.

– Да какие тут «злоупотребления»? – всплеснул руками успевший застегнуть ремень и брюки Константин Евгеньевич.

– Держать меня за идиота чревато лесоповалом, – улыбнулся я ему.

Мужик осекся.

– Пиши, придурок, – прошипела ему с дивана переставшая изображать истерику Вера. – Подставил меня, урод! – оторвав голову от ладоней, поправила платье, уселась и жалобно посмотрела на меня. – Не говорите мужу, Сергей Владимирович!

– Не говорите! – поддакнул Лазарев.

– У вас муж – боксер? – предположил я.

– Самбист, – поправила Вера.

– Слабак вы, Константин Викторович, – приложил я падшего секретаря. – На чужое заритесь, а по зубам за это отхватить не готовы. Живая демонстрация трусливого американского империализма!

Он потупился, Вера презрительно фыркнула и перешла к конструктиву:

– В какой форме писать?

– Объяснительную – в свободной форме. Начинать нужно с того момента, когда зародилась ваша порочная связь с товарищем Лазаревым. Вы, товарищ Лазарев, пишите так же. Заявления – стандартного образца. Не разговаривать и не списывать.

В отличном настроении я уселся на подоконник и принялся надзирать за процессом. Судьба даровала мне пару лично преданных стукачей!

Эпилог

Услышав в коридоре торопливые шаги – кто-то бежит на шум – я шикнул на Веру:

– Трусы спрячь!

…и уселся с третьего края стола, захапав чистый листок и карандаш. Успел.

– Товарищи, а что здесь случилось? – спросил нас член Секретариата ЦК ВЛКСМ Вартанян, оторопело глядя на криво висящую на петлях дверь, щепу на ковре и нас с КГБшниками.

– Я виноват, – признался я.

– Нет, я! – неожиданно влезла Вера. – Я Константину Евгеньевичу полтора рубля должна была, вот, зашла отдать, и что-то меня затошнило.

– Ну а я слышу: Константин Евгеньевич с кем-то тревожно разговаривает, ну дверь на автомате и вынес, – продолжил я. – Теперь сидим, все трое объяснительные пишем.

– Дверь была закрыта? – нашел сюжетную дыру в отмазках Иван Араратович.

– Говорю же – на автомате, – повторил я.

– Раз у вас все в порядке, пойду к себе, – проявил Варданян понимание и свалил.

– А где Олег Денисович? – спросил я про штатного Лазаревского секретаря.

– На больничном, – буркнул он. – Испугался вчера сильно.

– Понять можно. Я, простите за прямоту, удивлен, что половина секретариата на больничный не свинтила.

– Граната – не самбо, – поежился товарищ Лазарев, приняв мои слова на свой счет.

– Такие вот удивительные парадоксы человеческого сознания, – хохотнул я.

– Может объяснительной хватит? – попыталась поюзать мое хорошее настроение Вера.

– Условия были обозначены четко, – отвернулся я к окну.

Уверен, на комсомольских собраниях она не меньше других отчитывала девушек за легкомысленное поведение. Система лицемерна, но, как ни странно, работает – без института социального порицания нравы быстро приходят в упадок. Так-то и фиг с ним, на экономику влияет не сильно, и постепенно гайки будут ослабляться, но сейчас товарищи как минимум учатся «не палиться» – разве бесполезный навык?

– А вы на Олимпиаду вместо Гайкова поедите или отдельно? – спросил товарищ Лазарев.

– Пишите, Константин Евгеньевич, а то ошибетесь и придется начинать заново, – ответил я.

Ты еще меня за бугор поотправляй, прелюбодей. Получай воспитательную беседу:

– Житие протопопа Аввакума, фрагмент, – огласил я, откашлялся и процитировал. – А когда еще был я в попах, пришла ко мне исповедаться девица, многими грехами обремененная, во всяком блуде и разврате повинная, и начала мне, плачась, подробно возвещать в церкви, пред Евангелием стоя. Я же, треокаянный врач, слушавший ее, сам разболелся, изнутри распаляем огнем блудным. И горько мне стало в тот час. Зажег три свечи и прилепил к аналою, и возложил правую руку на пламя, и до тех пор держал, покуда во мне не угасло злое разжжение.

Товарищ Лазарев цитату из памятника отечественной литературы принял за совет и проявил малодушие:

– Ожоги помешают работать с бумагами.

– Придурок, – припечатала его Вера.

– Просто удивительно, насколько некоторые люди не понимают иронии, – грустно вздохнул я.

Новые КГБшники как раз из таких – серьезные, как зубная боль.

– Тебе легко говорить, – не удержалась падшая комсомолка.

– Легко, – признал я. – У меня жена красивая.

Константин Евгеньевич скривился, Вера хохотнула – нечаянно попал в точку.

– Женская красота – понятие субьективное, широкое и относительное, – утешил я секретаря ЦК.

– Спросите, почему он на крокодиле женился, – подсказала комсомолка и сама же ответила. – У нее папа – директор завода.

– Что ж, это тоже материализм, – пожал я плечами. – Что есть любовь по сравнению с материальным и социальным положением? Все равно за пару лет проходит.

– В песнях у тебя не так, – стрельнула в меня глазками Вера.

– Так в песнях и в кабинете секретаря ЦК ВЛКСМ на рабочем столе не е*утся, – придавил я ее взглядом.

Товарищи – вот умора – покраснели и уткнулись в листочки. В коридоре послышались шаги, и знакомые голоса поведали выгнанному в приемную отваживать любопытных «четвертому»:

– Здравствуйте, товарищ! У товарища Сидорова юбилей, тридцать лет, скидываемся по десять копеек.

– Как они за*бали, – вызвал неприятный флешбек Лазарев.

Ладно, при наличии арки металлодетектора флешбеками можно пренебречь. Сходив в приемную, я рассказал комсомолкам «легенду о двери» и выдал пятьдесят копеек – за себя, провинившихся и КГБшников. Ну и что, что они здесь не работают? Юбиляр от этого страдать не должен.

Посчитаем – в Канцелярии под пятьсот человек работает, по десять копеек с носа – около пятидесяти рублей. Скромно для зажравшегося меня, но очень солидно для юбиляра. На похороны собирают больше, но оно и понятно – нужно помочь оставшейся без кормильца семье.

– По десять копеек отдаем, товарищи, – вернувшись в кабинет, скомандовал я и заодно спросил. – Закончили?

– Закончила, – Вера отдала мне бумажки, подхватила сумочку, достала из нее кошелек и рассчиталась.

– Можете спокойно заниматься своими рабочими обязанностями, – отпустил я ее.

Потом через кого-нибудь «явки» передам, будет мне инфу сливать.

– До свидания, – отозвалась она и покинула кабинет.

– Значит так, товарищ Лазарев, – убрав «десятик» и бумажки секретаря, перешел я ко второй фазе запугивания. – В вашей деятельности была найдена коррупционная составляющая – вы с подельниками в виде члена ЦК Вишнева и главы Комсомола города Свердловска в обход стандартных процедур выделили столярному УПК торговое помещение в центре города за вознаграждение в две тысячи рублей.

ОБЭП на месте уже отрабатывает, помещения УПК получать можно, но не больше одного на комбинат – сбывать продукцию, которую не забрало государство или кооператоры. Народу нравится – «студенческие» товары дешевле обычных, и при этом условная табуретка или шапка от сделанных профессиональными рабочими нифига не отличаются. Доход идет на нужды учебного заведения и в обязательном порядке выплачивается студентам в качестве прибавки к стипендии-зарплате. Второе помещение, да еще в центре, УПК не положено.

– Вернуть? – попытался легко отделаться Константин Евгеньевич.

– Конечно вернуть, – кивнул я. – Опосредованно – на все деньги покупай билеты «Спортлото», доходы с нее подпитывают высокие спортивные достижения нашей Родины. Выиграешь – хрен с ним, оставляй себе.

Секретарь ЦК приободрился – не все неправедно нажитое потеряно!

– Но вообще ты просто пи*дец как попал, – расстроил его я. – Свердловская часть спрута уже под следствием. Ты и член ЦК Вишнев не под ним потому что я здесь второй день работаю, но насмотрелся достаточно, что бы понять – ВЛКСМ гниёт с головы, и ему нужно лечение. Я – доктор, а ты будешь санитаром, Костя.

Рожа Лазарева опять просветлела – сложное у него утро:

– Если что-то услышу, обязательно сообщу.

– Не «если», а «когда», – поправил я. – И помни, что попытка меня на*бать приравнивается к государственной измене, потому что врун считает себя умнее обманываемого. Ты, Костя, уж прости, умом не блещешь – дважды спалился, и это мы еще особо не копали.

Поднявшись на ноги, улыбнулся приунывшему секретарю ЦК:

– Работай честно, делом доказывай стремление исправиться, помогай мне очистить здешние воды от мути, и все у тебя будет хорошо.

– Я понял, Сергей Владимирович, – вздохнул Лазарев.

– И позвони кому-нибудь, пусть дверь починят, – подсказал я и пошел к себе.

Как раз в пятнадцать минут уложился!

До совещания мы с Никитой Антоновичем успели попить чаю и освоить программу «Почта». Часть документации теперь не придется носить физически – на долгой дистанции сэкономленные секунды превратятся в часы и даже годы. Учета и статистики в стране столько, что я даже представлять боюсь, в какие усилия обходятся их хранение и обработка. Цифровизация нужна как воздух – это сколько конторских перекладывателей бумажек высвободится для более полезной деятельности?

На совещании выяснилось, что секретари ЦК по духу гораздо крепче, чем секретари секретарей – помимо Олега Денисовича, мы не досчитались еще четверых. Осуждать не стали – не каждый день человек попытку себя взорвать видит, и секретарям секретарей больничный после такого простителен. Вот члену ЦК – уже нет, потому что нафиг ты такой нервный на высокой государственной должности нужен?

Повестка на прошлом собрании таки была утверждена, поэтому после приветственно-ниочемного разговора перешли к ее проработке, начав со знакомства с новой секретаршей ЦК ВЛКСМ:

– Марьина, Дарья Афанасьевна, – представилась нервничающая, худенькая и низкорослая дама лет тридцати в некрасивых очках и собранными в «бублик» черными волосами. – Торжественно клянусь образцово выполнять обязанности секретаря ЦК ВЛКСМ!

Блин, а я так сказать вчера не догадался.

– Мы уверены, что вы – на своем месте, Дарья Афанасьевна, – одобрил Евгений Михайлович.

– Второй пункт повестки, – перешел к следующему вопросу его секретарь. – Обсуждение выдвинутой на прошлом собрании товарищем Ткачевым инициативы об организации Высокоширотной полярной экспедиции силами членов ЦК ВЛКСМ в сопровождении корреспондентов «Комсомольской правды». Ориентировочный срок начала экспедиции – март 1973 года. Сроки экспедиции – до ста дней. Голосуем, товарищи.

Единогласно.

– На правах инициатора предлагаю поручить мне отбор членов экспедиции и их оснащение материальной частью, – вызвался я.

Отправят кого попало с голой задницей, а мне потом по ночам замерзающие в арктических льдах товарищи сниться будут.

– Единогласно, – утвердил Тяжельников и это.

– Третий пункт повестки – выдвинутая товарищем Ткачевым идея о ежемесячном литературном приложении к «Комсомольской правде».

– Книг страна с каждым днем печатает все больше, но все равно не хватает, – развел я руками. – Наш народ любит читать, и мы обязаны пойти ему навстречу в этом вопросе. Типографические мощности предоставит трест «Печать – ФТ», доходы от приложения предлагаю направить на закупку у Родины путевок в пионерские лагеря, которые будут служить призами в проводимых комсомольскими активистами конкурсах для школьников.

Единогласно – от таких инициатив всем хорошо, потому что они на виду, и к ним ни по форме, ни по содержимому не докопаться.

– Четвертый пункт повестки – утверждение в должности кандидата в секретари ЦК ВЛКСМ Леонида Николаевича Тяпкина.

Который здесь отсутствует, но «утвердился» единогласно.

– Пункт пятый – вопросы и предложения, – зачитал секретарь Генерального секретаря.

Руку поднял товарищ Гайков:

– Товарищи, в связи с личными проблемами, я вынужден взять самоотвод – не могу в Мюнхен главой делегации поехать.

Та-а-к…

– С учетом открытого письма членов нашей Олимпийской сборной, предлагаю передать это сложное и ответственное дело товарищу Ткачеву, – высказался начальник. – Двенадцать «за», один – «против». Сергей Владимирович, могу ли я поинтересоваться причинами, по которым вы не хотите ответить на призыв нуждающейся в моральной поддержке Олимпийской сборной?

– Причин существует целый комплекс, – ответил недовольный таким поворотом я. – И мои, извините, «хотелки» среди них вообще никак не учитываются. Почти все мои выезды за границу сопровождались не только покушениями, на которые мне чихать – величина моего наследия позволяет мне не бояться забвения – но и серьезными геополитическими сдвигами, вплоть до крупнейшего после Карибского ядерного кризиса. Не принимайте, пожалуйста, за нескромность, но у вас, товарищи, нет нужных допусков к государственной тайне, поэтому больше я ничего не могу сказать.

– Все здесь взрослые люди, – заявил Тяжельников. – И все понимают, что открытое письмо с подобным призывом просто не могло быть размещено в средствах массовой информации без согласования, – указал пальцем в потолок.

– Наши со старшими товарищами взгляды не всегда сходятся, – пожал я плечами. – В основном там, где тактическая необходимость вставляет палки в колеса стратегической. Прозвучит как зазнайство, но ради тактической необходимости я не стану рисковать зарекомендовавшей себя стратегией, в рамках которой, например, в Италии совершенно бескровно установился социалистический строй. Предлагаю отложить решение этого вопроса хотя бы до завтра – письмо стало для меня новостью, и мне нужно поговорить об этом со старшими товарищами.

Рожи коллег осветились пониманием негативного оттенка – «мальчик хочет, чтобы его уговаривали всем Кремлем». Хрен с вами.

«Отложить» приняли единогласно, и я в расстроенных чувствах отправился в кабинет. Ткнув печатью «одобрено» в два листочка, я ткнул «отклонить» в третий, отнес Никите Антоновичу и попрощался с ним до завтра.

Вот что за люди? Зачем вот эти комбинации? Просто скажи – «Серега, надо». Ничему не учится Кремль – как предпочитал оперировать «сигналами», так и оперирует. Традиция, блин!

Сначала – в Кремлевку, проведать маму и дядю Петю. Оттуда до самого Кремля и схожу, без предупреждений – меня же не предупреждают, почему я должен? Меня же опять через «многоходовочку» проворачивают. Надо меня в ФРГ отправить? Шаг первый – назначить на госдолжность, что дает мне, частному лицу, возможность безболезненно (в политических рамках) переобуться без репутационных потерь. Шаг второй – поднять общественный резонанс, при котором мой отказ народом воспримется как трусость и зазнайство – тебя на Олимпиаду с ними съездить сборная и коллеги просят, а ты – отказываешься. Зажрался Ткачев, никто ему не указ! Каждая недополученная спортсменами медаль будет однозначно притянута ко мне – недополучили поддержки от зазнайки-Ткачева. Шаг третий… пока неясен – о нем в Кремле и поговорим.

Кремлевская больница для меня все равно что дом родной – если посчитать все вместе, я здесь провел не меньше года новой жизни. Мама уже перегнала – третье «сохранение» переживает. Едва я появился в палате с полной апельсинов, яблок и персиков авоськой, родительница взяла быка за рога:

– Съездил бы, Сережа – хоть на капиталистическую страну посмотришь.

– Даже у тебя карго-культ, – вздохнул я, опуская фрукты на тумбочку и обнимая маму. – Я в Японии был трижды, там вообще-то капитализм. Но это же Азия, а мы смотрим только на «золотой миллиард».

– На занудствуй, – чмокнула меня в щеку родительница. – Как работа? Нравится?

– Нравится, – признался я. – В принципе то же самое, что и было, только еще печати ставить и голосовать на совещании надо.

После того, как мама просмеялась, мы часок поговорили о домашних делах, и я попрощался с ней до завтра. Прошествовав в инфарктное отделение, встретил выходящего из дяди Петиной палаты ревизора Андрея Викторовича. На ловца и зверь бежит!

Сначала он мне поведал о содержимом черепной коробки гражданина Рюмина – наша с «дядями» версия подтвердилась: реально перенервничал и съехал с катушек, а гранату за два ящика коньяка ему подогнал знакомый прапорщик. Последний теперь тоже под следствием, вместе с другими ответственными за гранаты армейцами. Инициирована и внеочередная проверка по всей Красной армии – будут гранаты да патроны считать, отмывать пошатнувшуюся в глазах Андропова репутацию.

Со второй частью следствия сложнее и грустнее – доктор Липин сидит в СИЗО, а потом уедет в лагеря за критическое нарушение должностных инструкций. Дядя Петя отделался легче – заслугу сочли перекрывающей нарушение, так что награды не получит, но на пенсию уйдет спокойно. Его жена – увы, тоже в СИЗО, потому что дядя Петя молчать не стал, поделившись, что жену уже давненько тихо ненавидит за жадность: без многодневных уговоров он бы на мое приглашение не согласился и на врача бы давить не стал. Нет, так-то сам виноват – «ночная кукушка» оружие страшной силы, но на дам всю полноту ответственности вешать нельзя. «Шить» ей ничего не станут, но в воспитательных целях в камере подержат.

– А дети где? – спросил я.

– У бабушки, – ответил ревизор.

– Неловко вышло, – вздохнул я.

– Никогда не угадаешь, – утешил меня Андрей Викторович, и я пошел в палату дяди Пети.

Полковник мне, как ни странно, обрадовался и принялся мечтать о том, как он по завершении следствия разведется с супругой. Дело ваше, мне-то что? Но с детьми дядь Пети увидеться надо – они и бабушка в Потемкине живут, и меня, как и все деревенские (и Союзные!) дети, любят. Мальчик-то фиг с ним – ему три с половиной года, еще не понимает ничего, а вот двенадцатилетняя девочка явно переживает не лучший период своей жизни. Немножко помогу.

* * *

Кремль я покидал недовольным – никакого хитрого плана старики не придумали, решив танцевать от полученных результатов. Экспериментаторы хреновы! Единственное, что удалось получить – набор рекомендованных к озвучиванию через ФРГшные СМИ «месседжей». Ничего сложного, но и толку нифига не будет – во время Олимпиады немцам будет не до политики, а мои словеса туда и так просачиваются, через потешную коммунистическую «оппозицию» действующим властям.

Вот так и умирает материализм в политике – череда побед туманит голову, хочется больше, и тут в седые бошки приходит замечательная идея об отправке меня в ФРГ. А ну как что хорошее из этого выйдет? Что ж, варианта отказаться нет, поэтому, улыбнувшись вышедшим из «Интуриста» американским неграм, я улыбнулся:

– Йо! Поехали со мной на Олимпиаду в Мюнхен?

Конец 10 тома.