Текст книги "Остальные. Часть 2"

Кассир службы доходов метрополитена Эльвира Эмильевна Мокрицкая оторвала билет, провела его через аппарат и положила в окошко. Обслужив некоторое количество пассажиров, она сдала одними десятками парню, давшему ей пятьсот и попросившему проездной на следующий месяц.

Менеджеру Эрасту Орестовичу Поцелуйко не понравилось, что с ним так обошлись, но взгляд румяной кассирши был непробиваем. Эраст Орестович снова, в который уже раз, стал злым на себя и на людей, с которыми он не мог себя правильно поставить. Остаток вечера прошёл в аутотренинге и подготовке к следующему рабочему дню. Поцелуйко размышлял о своём месте в коллективе, о мотивации и лидерстве, о том, что он наконец должен доказать другим и себе свою состоятельность и добиться повышения – как материальной компенсации, так и должности. Следующий день был ничем не успешнее предыдущего, и Эраст Орестович решил отметить конец рабочей недели полулитровой банкой крепкого коктейля. Чтобы купить её, он зашёл в продуктовый магазин недалеко от дома, где снимал комнату в квартире сильно пьющей и взбалмошной женщины. В винном отделе была очередь. Перед Поцелуйко стоял мужчина в запятнанных тренировочных штанах.

– За сорок девять, – сказал мужчина продавщице с крашеными каштановыми волосами. Эраст Орестович внимательно наблюдал, как она наклонилась, натянув на ягодицах сиреневый халат. Он знал, что её зовут Марина: это было написано на приколотом к халату бейдже. Знал, что она приехала работать из другого города и живёт со своей подругой в снятой комнате: однажды подслушал, как она сообщала это двум заигрывавшим с ней самоуверенным парням. Всё это Эраст Орестович помнил, потому что часто представлял эту продавщицу в качестве своего сексуального партнёра. Марина в этих воображаемых совокуплениях носила кружевное бельё, тщательно выгибала спину, принимая половой орган Эраста Орестовича, и утвердительно стонала от доставляемой им истомы. Продавщица выпрямилась, поставила на прилавок бутылку водки с плохо наклеенной этикеткой и посмотрела на Поцелуйко. Эраст Орестович подробно выговорил название нужного коктейля, одновременно представляя, как брызжет спермой на её зажмуренное лицо и называет её сукой и тварью. Он сунул руку в карман джинсов, упёрся в сложенные деньги и, стараясь сделать это как можно незаметнее, направил вверх неудобно упёршийся в ширинку затвердевший пенис. Продавщица поставила на прилавок алюминиевую банку, Поцелуйко, начиная новую фантазию, положил на блюдо две десятки.

Продавец Марина Витальевна Молчанова очень устала. У неё отяжелели ноги, мозг, казалось ей, опустился к шее, а желудок, напротив, поднялся от голода. Томила духота, внизу всё было липко от идущей второй день менструации. Покупатели сменялись покупателями, названия и цены – названиями и ценами. Серый мужчина в красной футболке сказал, что она неправильно дала сдачу. Марина Витальевна с трудом вспомнила, что он купил, какие дал деньги и сколько получил в ответ. Посмотрела на чек, посмотрела на деньги, которые мужчина для убеждения разложил веером, извинилась, добавила из кассы недостающее. Подняла из разорванной упаковки черноусому пива и тут же пошла менять: захотел другого, лишь бы холодного. У холодильника встретила Тоньку, та попросила: «Маринк, разменяй сотку». «У меня мозг уже не воспринимает – кому, за что и сколько», – пожаловалась Марина Витальевна. Черноусому отдала пиво, а Тоньке – пять десяток и пятидесятирублёвую.

Продавец Антонина Михайловна Шмыкова поспешила назад, к молодому человеку, приобретшему говяжью нарезку в вакуумной упаковке и пачку тонких квадратов плавленого сыра. После этого покупателя снова наступил небольшой перерыв. Люди, заходившие в магазин, звенели придверным колокольчиком и направлялись либо к отделу со спиртным, либо к хлебному, после чего они шли либо к хлебному, либо к винному. К её стеклянным холодильникам после этого перемещалась только малая часть, и ещё меньшая – к небольшой витрине с горячими слойками, стоявшей на входе. И уж совсем редкие люди, войдя, сразу поворачивали в сторону Антонины Михайловны. Таким образом Шмыкова неторопливо, внимательно их разглядывая, обслужила троих покупателей, реализовав им немного разной мясо-молочной продукции. Женщина с гладким лицом и дряблой шеей, прикрытой бусами из крупных красных шаров, ни разу не посмотрела Антонине Михайловне в глаза, только показывала пальцем с острым и узким алым ногтем на желаемые продукты. Парня без двух передних зубов, зато с тремя бутылками пива между пальцами Шмыкова не сразу поняла: он говорил так, будто язык не помещался у него во рту; взял сосисок. Завешивая колбасный сыр мужчине без подбородка со словом «КОЛЯ» на волосатых пальцах, Антонина Михайловна заметила, что колокольчик зазвенел, но никто в магазин не спустился. Завязывая пакет в узелок, увидела конец костыля, и сразу поняла, что это старуха, которая ходит на двух палках с подлокотниками. Эта старуха была совсем не старуха, так Антонина Михайловна называла её про себя. Рассчитавшись с Колей, который всегда называл её «золотце», Шмыкова подождала, пока старуха доковыляет до неё, и сказала:

– Вашей колбаски нету, теперь до понедельника.

Старуха не подняла головы от витрины и помолчала, прежде чем ответить:

– А какая есть хорошая?

– По сто семьдесят три вот хорошая, по сто шестьдесят вот варёно-копчёная, по сто пятьдесят восемь вот ничего, – назвала Антонина Михайловна.

Старуха покачала головой и продолжала осматривать витрину. Шмыкова отвернулась и как будто бы занялась нарезкой сыра и обёртыванием его в пищевую плёнку, но краем глаза продолжала следить за движениями покупательницы. Та потянулась в сумку, висящую на шее, и попросила, не отрывая взгляда от витрины, двести грамм российского сыра и пакетик майонеза.

Получив сдачу от приятной продавщицы, инвалид второй группы Ираида Сергеевна Балаганская, зажав костыли под мышками, тщательно спрятала деньги в полукруглый кошелёк, положила пакет с продуктами в сумку; поблагодарила. Поднялась по ступенькам, перед ней хлопнули дверью, сзади нагнал парень в кепке открыл дверь и попридержал, пока она выходила; поблагодарила. Ираида Сергеевна жила неподалёку, в двух домах от магазина. Она двигалась по тротуару, покрытому неподвижными пятнами света и сиреневыми тенями листвы, стараясь не попадать ногами в свежие плевки. Вокруг было тепло, раздавались звуки обгоняющих её людей и игравших во дворах детей. Поздоровалась с соседками, села к ним на скамейку, посетовала на казус с колбасой. На выходных она не выходила никуда кроме как посидеть на этой же скамейке, а к воскресному вечеру Балаганской показалось, что она простудилась. Она даже попробовала покашлять, и у неё получилось. В понедельник перед обедом Ираида Сергеевна направилась в аптеку. Пока стояла за молодым нерусским человеком, с трудом читавшим с бумажки названия лекарств, обратила внимание на леденцы от кашля, лежавшие рядом с кассой.

– Почём это удовольствие? – взяла она в руки одну упаковку, когда нерусский ушёл. Поднесла к глазам, и леденцы оказались гомеопатическими и банановыми.

– Тридцать четыре рубля, – сказала продавщица с крашеными седыми волосами с лиловым отливом и уточнила, посмотрев на Ираиду Сергеевну поверх очков на золочёной цепочке. – На них скидка двадцать процентов.

Балаганская задумчиво подержала леденцы в руках. Назвала лекарство от кашля, о котором слышала по телевизору, спросила, есть ли.

– Эти дорогие, – оценила продавщица.

– А вот ещё какой-то «мом», что ли, – испытала Ираида Сергеевна.

– А вам какой вкус? Есть разные. Есть ананас, есть лимон, есть клубника, – перечислила продавщица.

– Клубнику давайте, – согласилась Балаганская.

Продавщица подняла прилавок и прошла в пустой торговый зал. Ираида Сергеевна продолжала рассматривать упаковку с леденцами. Продавщица вернулась, назвала цену, Ираида Сергеевна услышала, как сзади неё встали в очередь.

– А вот эти, которые со скидкой, – есть какие-нибудь сладенькие? – спросила она. – Малина?

– Сейчас посмотрю, – ответила продавщица, наклонилась и достала из-под прилавка ещё две коробочки. – Нет, со скидкой у нас идёт только банан.

Балаганская продолжала сомневаться и уточнила:

– А почему скидка? Срок вышел?

– Сейчас посмотрю срок, – сказала продавщица. – Одиннадцатый.

– Месяц одиннадцатый?

– Да, одиннадцатый месяц.

Ираида Сергеевна решилась и рассчиталась за два лекарства.

Фармацевт Инна Родионовна Стулова уложила деньги в кассу, по ошибке положив Аг 9056687 в одно отделение вместе с пятидесятирублёвой купюрой. Людей было немного, после женщины-инвалида женщина с химией попросила желудочное средство, потом подошёл молодой человек с кругами под глазами и минеральной водой, за ним – рассеянная темноволосая девушка, долго разглядывавшая тесты для выявления беременности, лежавшие возле кассового аппарата. Тестов было три вида, она спросила за тридцать девяносто и протянула сорок рублей. Инна Родионовна взяла деньги, пробила чек, открыла кассу, положила деньги. Внезапно девушка оживилась и сказала:

– Давайте я вам рубль дам, – и положила на пластмассовое блюдо монету.

Инна Родионовна посмотрела на девушку поверх очков, взяла монету и вынула на блюдо десять копеек, а рядом положила тест.

– Я же вам сорок дала, – уточнила девушка. Стулова вспомнила, что так оно и было, и тут увидела Аг 9056687, лежавшую в отделении для пятидесятирублёвых. Она вынула купюру, положила её на блюдо и сказала, посмотрев на покупательницу поверх очков:

– Девушка, вы сами себя запутали.

Студентка первого курса Евгения Анатольевна Слепцова была очень восприимчива к чужим словам, сказанным невзначай; она придавала им особое значение, поэтому фраза аптекарши со строгим взглядом из-под золотых очков сделала девушку ещё грустнее. У Евгении Анатольевны случилась задержка месячных. Они должны были прийти восемнадцатого, но не пришли ни двадцатого, ни двадцать первого, ни двадцать четвёртого. Двадцать шестого Слепцова отправилась в аптеку, потому что со времени незащищённого полового акта, случившегося с её однокурсником Ваней, прошло более трёх недель. Выйдя из аптеки, она снова стала думать о том, что её больше всего волновало: о будущем. Оно было большим, как падающий дом, мучнистым и абсолютно непроницаемым. Евгения Анатольевна пошла к автобусной остановке: собиралась встретиться с Ваней. У остановки лежала большая бледно-рыжая собака. Животное было пыльным и печальным. Евгении Анатольевне стало душно от жалости. Она встала в очередь к фургону-прицепу с молочной продукцией, стоящему возле остановки, и пыталась собраться с мыслями, чтобы вспомнить, едят ли собаки молочное. Подъехал автобус, Слепцова подбежала к окошку, вынимая на ходу кошелёк.

– Там собачка, покормите её, пожалуйста. Покормите её, пожалуйста, – сказала она, кивая головой, и прижала к прилавку две купюры.

Продавец Ирина Романовна Пожарнова обтирала тряпкой влажный и дрожащий полиэтиленовый пакет с молоком, который попросила женщина с пожилыми руками, и не сразу поняла, чего от неё хотят и кто. На стекле перед ней, заслоняя покупателей, висел лист бумаги с указанием владельца киоска и времени работы, поэтому Ирина Романовна наклонилась к окошку и увидела перед собой сильно увеличенные линзами неяркие глаза женщины, попросившей молока. Глаза не мигая смотрели на Пожарнову, а рот женщины говорил:

– Девушка вам оставила, для какой-то собачки.

Соображая, Ирина Романовна молча посмотрела на обесцвеченные глаза, которые, казалось, находились далеко-далеко, а потом изменила фокус зрения и поправила голову, чтобы посмотреть женщине за спину. Лицо посторонилось, в закрывающейся двери автобуса мелькнула колыхнувшаяся влево юбка. Сообразив, Пожарнова протянула женщине молоко и убрала деньги с прилавка, положив их на видное снаружи место, чтобы кто чего не подумал.

– Спасибо, дочка! – поблагодарила покупательница.

– А мне вот кефира зелёного, – попросила следующая.

«Чем же мне её покормить? Нет, ну и чем же мне её покормить? Как будто я её не кормлю. Взяла бы сама и покормила», – думала, обслуживая людей, Ирина Романовна. Эту рыжую собаку, появившуюся по весне, она с тех пор и подкармливала, приносила ей из дому кости, вываливая из пакета на асфальт. «Чем же её покормить? – размышляла она, косясь на деньги: шестьдесят рублей. – Я её должна за тебя кормить. Сама бы и покормила. И чем я её покормлю? Как будто я её не кормлю. Костей купить? Покормите собачку! Может, костей купить? Или собачьим этим?» Мысли, относящиеся к собаке, вырастали и таяли среди запоминаемых на короткое время и тут же забываемых количеств, масс, сумм, разностей, результатов деления и умножения. Через некоторое время Пожарнова заметила, что промежутки между появлениями покупателей увеличились, посмотрела на часы и решила, что можно сделать перерыв. Поставила перед стеклом табличку «Перерыв 15 минут», закрыла на защёлку окошко, закрыла на замок дверь и скорым шагом отправилась в расположенный за углом магазин, где она надеялась раздобыть собачьего корма. Нашла его не сразу, потому что он продавался у самого входа, в отделе «Овощи-фрукты». Ирина Романовна разговорилась с его продавщицей, женщиной средних лет со скромными чертами лица и подходящими им тёмно-каштановыми волосами, объяснила ей происхождение денег и спросила, что выбрать. Продавщица обсудила с ней поступок девушки и предложила купить дешёвой колбасы, потому что беспородная собака может фирменный корм не понять и есть его не будет. Ирина Романовна возразила, что деньги не её, поэтому она насчёт собачьего корма решила, и спросила, что обычно берут. Фруктово-овощная продавщица рассказала о существовании консервированного и сухого кормов, а также об их некоторых ценовых и возрастных особенностях. В разговор вмешался старик с жёсткими бритыми седыми волосами на краснокожем черепе, сказавший: «Капуста есть?» Ирина Романовна поглядела на его овальное лицо с овальным носом, на рубашку, одетую поверх чёрных со старыми стрелками брюк, которые пошли внизу неподшитых штанин бахромой, и поторопилась решить, что, наверное, нужен сухой корм, попросила полукилограммовую упаковку, оставив себе пятидесятирублёвую купюру и добавив к Аг 9056687 пару своих банкнот.

Продавец Зоя Васильевна Листопад приняла деньги, выдала сдачу и принялась за показ кочанов старику. Тот выбрал совсем небольшой, а потом попросил взвесить и картошки, предупредив: «Сильно крупную не ложьте!» Расплатился он трясущимися руками и пятисотрублёвой купюрой. Зоя Васильевна протянула ему овощи, которые старик положил в полосатый чёрно-белый пакет с портретом неизвестной, и положила сдачу, а пенсионер Иван Иванович Полушапков, отойдя от прилавка, стал её пересчитывать, повесив пакет на согнутый локоть, перекладывая деньги из руки в руку.

Он смотрел с одной ладони на другую, щурил глаза, произносил числа вслух, долго не мог сосчитать достоинства, но, наконец, всё сошлось, и Иван Иванович сказал вслух: «Десятки на полтинники похожи!» Он аккуратно упаковывал деньги в небольшой полиэтиленовый кулёк, когда мимо прошёл, обдав воздухом и воспоминанием, человек. «Володька? – подумал Полушапков. – Володька, что ли. Или Володька умер? Умер. Может, Витька? Витька, что ли. Да Витька ещё раньше умер. Значит, Володька». Он повернулся, чтобы окликнуть, но не смог понять, кто из стоящих у прилавков людей напомнил ему Володьку. Вокруг не было ни одного известного лица, во всём многомиллионном городе не было ни одного знакомого ему ровесника, ни ставших от времени тоже пенсионерами детей ровесников. Окружающая жизнь была отчуждённой: Иван Иванович не понимал, как она стала бессвязным продолжением той жизни, которой он когда-то жил и от которой ожидал другого развития. Полушапков, шаркая, шёл между домом и дорогой к молочному киоску (в магазине молоко было дороже, а там – свежее), и ему показалось, что он заблудился. Остановился, оглядел местность, и понял, что вырыли канаву и срубили деревья, обнажив стены пятиэтажных домов: такими здания он не видел с тех пор, как посадили деревья. Виды, которые Иван Иванович привык считать своими, тоже оказывались принадлежащими кому-то другому, а скоро, думал он, и его обезлюдевшую квартиру изменят до неузнаваемости: избавят интерьер от его обездвиженного тела, рассеют накопленные им за жизнь вещи, разорвут нажитые между ними связи, превратят жилище в пустое пространство, готовое к заселению и заполнению другими, новыми вещами. Он встал в очередь и смотрел за стекло на молочную продукцию. В витрине рядом с творогом, сметаной и йогуртами лежали белые полиэтиленовые пакеты молока. Полушапков таких не любил из-за неудобности, непрочности и короткого срока хранения, предпочитая картон, но тут решил узнать, насколько они дешевле. Не смог найти нужного ценника среди множества ненужных, спросил стоящую перед ним молодую незнакомую женщину:

– Сколько стоит молоко? Что-то не видно.

– Вот же, одиннадцать рублей, – отвечала женщина.

Он подвинулся ближе к стеклу и уточнил:

– А жирность какая?

– Три и два, – отвечала женщина.

Достигнув торгового окошка, он сказал незнакомому лицу продавщицы:

– Мне не такого, а, – показал он ладонью снизу вверх, – «Лианозовского».

– Двадцать два рубля, – отвечала продавщица.

– А, ну ладно, – ответил Иван Иванович и развернулся от киоска: «В два раза!» – подумал он, а потом подумал, что ещё неизвестно, где сделано полиэтиленовое молоко, поэтому после этого он подумал: «А, ну ладно», – повернулся вокруг своей оси, оказался снова перед окошком, попросил:

– Два пакета, – и принялся вынимать из своего прозрачного кошелька зелёные купюры.

Продавец Ирина Романовна Пожарнова сдала старику шесть рублей и, наконец, передохнула, справившись с очередью, образовавшейся пока она бегала за собачьим кормом. Наклонилась и посмотрела в окошко по сторонам – нет ли кого, идущего к ней. На остановке стояло несколько людей, но все ждали транспорта. Из-за дома через дорогу вышел человек, но посматривал вдаль, на поворот, из-за которого мог появиться автобус. Оценив обстановку, Ирина Романовна, не закрывая окошка, покинула рабочее место и обошла киоск. Собака приподняла голову, на Пожарнову посмотрел молодой человек с козлиной бородкой. Ирина Романовна посмотрела на асфальт, вернулась в киоск и прихватила полиэтиленовый пакет. Она боялась собаки, поэтому положила пакет вдалеке от животного и насыпала на него кучку сухих и пахучих пористых комков. Собака насторожилась. Ирина Романовна стала её подзывать ласковыми словами. Обернулось два или три человека. Появился шум автобуса. Люди сосредоточились на краю тротуара, собака подошла к пакету и стала нюхать, Пожарнова подбадривала её как могла. Пневматически открылись двери, Ирина Романовна увидела, что к её киоску направляется женщина с двумя небольшими детьми, за которыми тянулись два блестящих воздушных шара в виде зайца и собаки. Кудрявая и черноволосая, в узкой юбке, женщина остановилась, прошлась взглядом по верхам, опустила глаза вниз. «Куда бы ей воды налить, во что?» – размышляла Пожарнова на обратном пути. Женщина попросила по паре йогуртов трёх видов и сырков в шоколадной глазури.

Овладев Аг 9056687, синхронный переводчик Жанетта Гамлетовна Багиджанян убрала покупки в сумку и ухватила Ашотика и Лизу за руки. Они были её приехавшими погостить внучатыми племянниками, детьми дочери старшей сестры мужа. Игорь и Лилия, их отец и мать, остались в центре города, увлечённые покупками; Жанетта Гамлетовна решила отвезти детей, усталых от разнообразия улиц и площадей, домой. «Ашот, пока Лилия с Игорем будут завтра ходить по магазинам, отвези нас в зоосад, – говорила она мужу за ужином, на который приехали и их повзрослевшие, но пока бездетные дети. – Ашотик, Лиза, завтра мы с вами поедем в зоосад. Там есть гиппопотамы, фламинго и кенгуру». Но мальчик и девочка, несмотря на то, что их, сонных, увели от сверкающего стола и уложили спать довольно рано, наутро спали так крепко, утомлённые впечатленьями первого дня своего первого в жизни большого путешествия, что муж Жанетты Гамлетовны отправился на работу без них. Позавтракав вкусным чаем со сладкими булками, Багиджанян с детьми отправилась на автобусную остановку. Автобуса долго не было, зато краем внимания Жанетта Гамлетовна заметила громыхающую регулярность движения трамваев через перекрёсток, находящийся чуть поодаль. На трамвае до метро было добираться неудобнее, но автобуса не было и не было, а небо грозило дождём, и они пошли к перекрёстку по тенистому тротуару, постоянно оборачиваясь. В трамвае завязался спор. Кондуктор, грубая крашеная женщина с мужским голосом и бурыми щеками требовала, чтобы Жанетта Гамлетовна оплатила не только свой проезд, но и проезд Ашотика. Багиджанян возражала, уверяя, что мальчику ещё нет семи. Кондуктор этому не верила и утверждала, что семь лет ему исполнилось как минимум год назад, ссылаясь на свой опыт. Препирательства продолжались до следующей остановки, на которой кондуктор ненадолго отвлеклась от Жанетты Гамлетовны, потому что прямо в её оранжевый жилет воткнулся парень, поднявший тут же глаза и сделавший упрашивающее лицо: «Мне одну остановку проехать». «Одна остановка оплачивается, гуляй!» – отправила его кондуктор на землю, а Багиджанян, не желая уступать, спросила, наконец, самого мальчика: «Ашотик, ну скажи, сколько тебе лет?» «Девять», – ответил Ашотик. «Тебе уже девять?» – удивилась Жанетта Гамлетовна, извинилась перед кондуктором и заплатила за два билета.

Получив Аг 9056687 вместе с ещё одной купюрой, кондуктор Людмила Егоровна Чиняева присела на своё место и рассказала немногим пассажирам, что раньше она работала инженером на заводе, а не кондуктором, и предупредила, что они ещё попомнят её добрым словом, когда в трамваях установят турникеты и кондукторов больше не будет. У метро трамвай опустел, затем снова наполнился, и Людмила Егоровна рассталась с Аг 9056687, обилетив женщину с сухим озабоченным лицом, давшую сто рублей.

У горничной Марии Ильиничны Рашидовой был выходной день: она работала два дня через два дня и ехала в больницу, где уже больше недели лежал госпитализированный, неудачно сломавший себе ногу муж. У забора из высоких железных прутьев рядом с больничными воротами стояла палатка, где торговала фруктами продавщица с большим мятым лицом. Излишнее количество туши, загибавшей ресницы длинными неряшливыми дугами, придавало ему беспричинно-невинное выражение. Рашидова попросила взвесить зелёных яблок; лицо продавщицы показалось ей страшным, поэтому Мария Ильинична стала смотреть на её пальцы с влажной грязью в перемычках между фалангами. Пальцы чуть придержали грузоприёмную площадку с фруктами, а потом отстали, почти дотрагиваясь до алюминия. Расплатилась Мария Ильинична мелкими деньгами.

Продавец Любовь Михайловна Мастеркова провела бессонную и пьяную ночь со своим сожителем и чувствовала себя не слишком работоспособно, но крепилась, стараясь по возможности не дышать в сторону покупателей. Их было, впрочем, немного – либо родственники больных, лежавших в близлежащей больнице, либо сами больные. Любовь Михайловна обмахивалась тетрадкой в клеточку, куда записывала данные о проданных товарах, и смотрела от нечего делать вправо, туда, где через квартал была оживлённая улица. Мелькали машины, гудели автобусы, дребезжал трамвай. По тротуару по направлению к ней медленно шли старик с двумя старухами. Дойдя, одна из престарелых, с сиреневым ободком на широком лбу, попросила груш и бананов и уточнила: «Нам получше бананчиков, мы не к себе, нам в больницу». «У нас сегодня все хорошие бананы, женщина», – поддержала разговор Мастеркова и показала ей упругую связку, подумав про себя: «А кому не в больницу?». Старуха кивнула. Другая и старик стояли у неё за спиной и были, видимо, супругами, потому что очень походили друг на друга, несмотря на то, что старик был в кепке, а старуха – нет.

Получив сдачу, пенсионерка Роза Викторовна Миневская отдала пакет с фруктами Семёнову и сказала Семёновым: «Ну что, пошлите». Они жили в одном доме и приехали навестить Лианозову, соседку, проходившую комплексное обследование организма. Все они четверо были крепкими друзьями, молодыми душою, называли себя домовыми активистами, и активно сражались за благоустройство двора и против авто– и собаковладельцев, которые двор портили. Отдав Лианозовой передачу, все вместе пошли гулять, то есть сидеть на лавочке в уютном больничном дворе и обсуждать возможное строительство в их дворе многоэтажного дома, а также действия, которыми можно было строительству помешать.

– Нормы инсоляции! – в который раз повторила Роза Викторовна. Ей очень нравилось это выученное недавно красивое словосочетание, оно казалось веским и всесильным, автоматически ставящим застройщиков и потакающих им чиновников вне закона.

– Зачем строить новые дома? Перемрём через пятнадцать лет, вот и будет жильё, – заметил Семёнов, отмахивая муху с колена.

– В Москве одни старики живут, – согласилась Лианозова.

– Да какие пятнадцать, помирать уж скоро, – вздохнула Семёнова.

– Не имеют права! – повела кулаком Роза Викторовна. – Нормы инсоляции нарушать не имеют права! Так в законе записано, что не имеют права.

На следующий день Миневская пошла в магазин за свежим творогом и хлебом. Продавщица взяла горсть рассыпчатого и мягкого вещества из витрины рукой в пакете, который затем ловко вывернула и положила на весы.

Расплачиваясь, Роза Викторовна отдала Аг 9056687 продавцу Виктории Николаевне Мышаевой, которая положила купюру в кассу и тут же вынула, выдав сдачу угристой долговязой покупательнице, купившей нежирной сметаны.

Менеджер отдела продаж Виктория Евгеньевна Лапшина, находившаяся в отпуске, давно хотела окрошки, и прохладное утро её желания не изменило – она, напротив, подумала, что квас будет не испорчен. Купив сметаны, она вспомнила, что не захватила с собой никакой тары для кваса, засомневалась – стоит ли возвращаться или понадеяться на то, что тару будут продавать вместе с квасом. Возвращаться, в общем-то, не хотелось, и она возвращаться не стала. Бочка с квасом стояла у большого универсама, бывшего центром окружающего микрорайона. «А у вас есть пустые бутылки?» – спросила Виктория Евгеньевна у обширно рассевшейся тучной продавщицы в кофейных чулках и уже на слове «вас» увидела бутылки, находившиеся рядом с ней в большом пластиковом пакете. Продавщица молчала, а Лапшина прочитала на ценнике, приклеенном к жёлтой откидной крышке, что бутылки – полуторалитровые. Она сказала наполнить ей две и расплатилась с мокрыми руками продавщицы.

Продавец Клара Алексеевна Касаткина сложила руки на животе и снова принялась осматривать площадку перед магазином, изредка поддакивая словам Юльки, торговавшей рядом газетами. Было прохладно, покупателей – мало; чем жарче, тем их больше, чем холоднее, тем их меньше. Она поделилась этим соображением с Юлькой, и та тоже поддакнула. «Да-да, да-да. Манда», – сказала про себя Клара Алексеевна и подавила мощный зевок. Возник худосочный парень с лошадиным лицом, попросил большой стакан. Касаткина вынула его из длинной полиэтиленовой кишки, наклонила под краном, стала смотреть на коричневую струю; обтёрла руки, забрала с клеёнки пятьдесят рублей, выдала мокрую сдачу.

У безработного Алексея Алексеевича Чеснокова чесалось под рубашкой: во-первых, он не любил мыться, во-вторых, любил плотно и наглухо одеваться, а в-третьих, он только что покинул парикмахерскую, где ему отстригли лишние волосы. Он отпил холодной жидкости большим глотком, пока горло совсем не онемело, и подумал о прошлом и будущем. Месяц назад он получил деньги за сделанный для одной хитрой конторы сайт: их оказалось меньше, чем ожидал Алексей Алексеевич, но контора оказалась до того хитра, что он был рад получить даже полученное. Месяц, который он потратил на практически круглосуточное прохождение двух чрезвычайно интересных игр, заканчивался; заканчивались и деньги. Заказов больше не поступало, что Чеснокова, увлечённого виртуальной непобедимостью, не расстраивало. Зато расстраивало его мать, которая донимала Алексея Алексеевича тревожными упрёками. В тот день он проснулся после суточного триумфального сна, и мать принялась за него неприятнее прежнего. Алексей Алексеевич ответил: «Угу», – и решил, несмотря на лень, немного начать новую жизнь. Он шёл по улице, пил квас и думал, что теперь ему придётся идти на постоянную работу, а значит, поменять непунктуальную свободу на полный рабочий день и регулярное бабло. Чесноков закурил и обнаружил, что сигареты закончились. Позвонил одному знакомому, но тот был недоступен; позвонил другому, но им никто не требовался; третий искал работу; первый всё ещё был недоступен; четвёртый дал телефон места, где вроде бы кого-то искали, и Чесноков позвонил туда, но там попросили перезвонить попозже; Алексей Алексеевич решил поехать к пятому, номера телефона которого не знал. Метро было уже близко, он подошёл к ларьку и увидел в его окошке обтянутый эластичный тканью выдающийся женский лобок. «Клёвая сучка», – подумал Чесноков и попросил сигарет, положив возле лобка пару влажных десяток.

Выдавшая белую пачку продавец Екатерина Анатольевна Кошкина была высокого роста. Высоким по отношению к асфальту был и пол киоска, в котором она работала. Торговое окошко же, напротив, было маленьким и располагалось низко. Покупатели были для неё руками, дающими и забирающими деньги, и голосами, требующими пиво, алкогольные коктейли, жевательную резинку, сигареты, безалкогольные напитки, шоколад, картофельные чипсы, хлебные сухарики или сушёную рыбу. Изредка, когда желание было неслышно или непонятным, и ещё реже, когда голос был интересен, Екатерина Анатольевна наклоняла своё длинное тело, чтобы с усмешкой уточнить в первом случае или любопытно всмотреться в человека – во втором. Её забавляли пискливый толстяк, покупавший безалкогольное пиво, иностранный парень, весело и бойко коверкавший слова, шепелявый среднеазиат, потребитель крепкого пива, и легкая на матерные слова баба с глазами, глядящими в разные стороны: то сигарет покупала, то пива, то вместе с пивом сигарет; были и многие другие. После ничем не примечательных чистых и грязных рук и денег наконец раздался интересный голос, попросивший три пачки сигарет: ровный, басовитый, но молодой и мягкий. Екатерина Анатольевна показала лицо и увидела двух солдат. Лицо говорящего было покрыто прыщами некрасивого розового цвета, а глаза были зелёными и твёрдыми. Второго Кошкина не разглядела, но лицом он был, кажется, почище. Она взяла деньги, распаковала сигаретный блок, достала пачки, добавила сдачи.