Текст книги "Остальные. Часть 2"

Продавец Зульфия Азгатовна Сабаева в течение следующего получаса продала шесть экземпляров издания, в том числе автомобильный раздел, приобретённый худой женщиной с тощими ногами, докуривавшей тонкую сигарету.

Решение менеджера по продажам Валентины Геннадьевны Кротовой купить машину было твёрдым, взвешенным, обдуманным. В течение последних двух месяцев она обучалась вождению и правилам дорожного движения, а также регулярно покупала газету с объявлениями, обводила фломастером интересные предложения, советовалась с мужьями подруг и подругами-автомобилистками, обсуждая с ними надёжность и комплектацию той или иной модели, влияние возраста и пробега на стоимость, мощность и экономичность двигателя, удобство салона, доступность запасных частей и другие характеристики предполагаемой покупки. Кротова рассчитывала, что через месяц она будет окончательно готова к обладанию новым имуществом. Положив газету в сумку, Валентина Геннадьевна спустилась в метро, где купила ещё одно периодическое издание – завтрашний выпуск ежедневной газеты с телевизионной программой. Её продавала у перехода на другую станцию беспокойная бабка, озиравшаяся по сторонам и вытягивавшая сухую шею за плечо Кротовой.

Пенсионерка Вероника Александровна Висковатая торговала популярной газетой для заработка – а следуя своим убеждениям, распространяла также патриотическую прессу; убеждения, впрочем, были прибыльными тоже. Работа её была связана с некоторым риском: Веронике Александровне приходилось чутко следить за появлением над движущимся разноцветным пассажиропотоком фуражек и кепок милиционеров, чтобы передислоцироваться на другую позицию и не быть задержанной за торговлю без письменного разрешения администрации метрополитена. Висковатая была не только дальнозоркой, но и зоркой и замечала неприятелей уже на эскалаторе; кроме того она предусмотрительно стояла у той лестницы перехода, по которой люди поднимались, так что спускающихся по другой лестнице она тоже могла процеживать и в случае необходимости пряталась за столбом, скрывая печатную продукцию в своей сумке-тележке. Но в тот день её перехитрили, отчего у Вероники Александровны опустилось сердце: она расплачивалась с очередным покупателем, и вдруг, вынырнув из-под лестницы, её неожиданно окружил милиционер в фуражке, державший под мышкой чёрную папку. Не успела она приготовиться к отпору, как офицер вынул из кармана пятьдесят рублей и попросил свежий номер газеты про государство. Рассчитываясь, Висковатая неудобно улыбалась, а возвращавшийся с дежурства капитан милиции Дмитрий Павлович Казаков улыбнулся старушке мягко и наставительно.

Он перешёл на другую станцию и отправился на край города, внимательно развернув в пути большой печатный лист. Во всей газете, как недоумённо заметил Казаков, было ни слова о рухнувших за день до этого двух пассажирских самолётах, и он принялся за передовицу, красочно рассказывающую об удочерении главой другого государства девочки-сироты. На конечной станции Дмитрий Павлович пересел на маршрутное такси, чтобы добраться до пригорода, в котором жил, и передал за проезд две десятирублёвых банкноты мужчине в красной рубашке, сидевшему спиной к водителю.

Режиссёр Иван Сергеевич Мокров принял деньги левой рукой и перенёс их за спину, потрогав водителя за плечо.

Водитель Рустам Сабирович Алмасзаде положил деньги к лобовому стеклу, посмотрел в зеркало заднего вида на салон, затем в боковое на дорогу и тронулся в путь. По тротуару, тряся вытянутой правой ладонью, бежала на каблуках девушка в обтягивающей майке с леопардовым рисунком. Рустам Сабирович остановил; девушка села впереди, потеснив к Алмасзаде другую, занятую жвачкой и наушниками, и выкопала из сумочки сто рублей. Положив локти на рулевое колесо и посматривая на дорогу, Рустам Сабирович насобирал в ответ восемь десяток.

Продавец-консультант Ольга Юрьевна Черенкова была недовольна таким количеством мелких денег, но промолчала, заметив, что в куче денег не было ни одной пятидесятирублёвой. На следующий день Ольга Юрьевна открывала галантерейный магазин в большом торговом центре. Срывая со стеклянных витрин листочки бумаги с печатями фирмы, Черенкова вспомнила, что у неё кончился клеевой карандаш и как она с трудом одолжила его предыдущим вечером, чтобы запломбировать дверцы. В середине рабочего дня Черенкова отправилась купить себе салат на обед и, проходя мимо киоска печати, вспомнила о клее снова. Карандаш никак не проявлялся среди многочисленных товаров, как она ни осматривала торговую точку. Внутри никого не было, но окно было открыто; продавщица появилась из-за киоска с сигаретой, которую держала вертикально.

– Девушка, шо вы ищете? – спросила она.

– Клеевой карандаш, – ответила Ольга Юрьевна, продолжая беспорядочный осмотр.

– А, клеевой карандаш, – уверенно сказала продавщица, потушила сигарету подошвой и быстро обслужила Черепкову.

После покупки снова наступило бездействие: покупателей днём почти не бывало; продавец Анна Константиновна Антонова посмотрела на пустынный тротуар, потом в другую сторону, потом стала никуда не смотреть. К киоску подошёл мужчина, рассмотрел лежащие газеты, наклонился к окошку, но пошёл прочь, ничего не сказав. Антонова раскрыла очередной, ещё не прочитанный ею журнал для женщин. Он был из тех, что стоял на видном месте (иначе могли оштрафовать), но спрашивался нечасто – много было возврата, который предстояло оформлять совсем скоро. Анна Константиновна листала страницы, заполненные красивыми вещами и людьми, понюхала полоску, рекламирующую духи, немного почитала. В окне появилась голова подростка, она попросила презервативы. Презервативы не находились: там, где они всегда лежали, на нижней полке справа, оказались мыльные пузыри. «Наверное, Ирка убрала куда-нибудь», – подумала Антонова, бегло осмотрела другие полки, но без результата, поэтому потянулась к окну и отлепила висевшую на скотче упаковку, а потом отклеила оранжевый ценник, сорвав при этом с напечатанной девицы силиконовую левую грудь. Подросток не издавал ни звука, но Анна Константиновна чувствовала, что он волнуется, потому что замечала, как он делает много мелких движений и усиленно молчит, держа в руке пятисотрублёвую купюру.

– Мельче посмотрите, – сказала Антонова, глядя на неё.

– Такая только, – ответил подросток, поправляя поперхнувшееся горло.

Анна Константиновна неодобрительно вздохнула и мстительно насобирала сдачу из мелких купюр, насыпав даже двадцать рублей монетами, угадав, что ей не будут возражать.

Ученик одиннадцатого класса Марат Андреевич Лядов спрятал презервативы в карман, оглянулся и обогнул киоск, торопясь в безлюдный, заросший растениями сквер. Юля ждала его, опершись на локоть и держа в зубах клевер. Марат Андреевич заметил, как смяли они траву, пока целовались. Всё произошло странно и необъяснимо. Они гуляли по улицам, Лядов беспокоился о том, что от него пахнет потом подмышек, что пахнет изо рта, что на лбу краснеет выдавленный утром прыщ. Он чесал нос левым плечом в зелёной футболке, чтобы было незаметно, что он проверяет силу запаха; он подносил к носу ладонь и выдыхал под неё, принюхиваясь; он трогал лоб и чувствовал, что кончик прыща покрылся засохшей кровью, и сковырнул её, трогал ещё раз, и на пальце оставалась кровь жидкая. Марат Андреевич скрывал свои тревоги с помощью показа самоуверенности и рассказами о своих друзьях, сомневаясь, что рассказывает интересно. Юля молчала, но иногда смеялась, а потом взяла его за руку и увела под деревья. Они сели, Марат Андреевич прижал её к себе, обняв за рёбра. Ему было неудобно, он опасался, что Юле тоже; они замолчали совсем. Лядов смотрел на небо, на траву, на листья; решился и поднял руку на грудь. Грудь была жёсткой и большой. Юля никак не отвечала. Марат Андреевич стал гладить грудь и попытался её сжать, у него ничего не получилось, но он больше не боялся и повернул левой рукой Юлино лицо к своим губам. Она целовалась с закрытыми глазами, её губы были мягкими и сухими, но из них вылез мокрый язык и сильно появился в его рту. Марат Андреевич почувствовал, как у него поднимается половой орган. Он перенёс правую руку под футболку на её спину. Кожа была мокрой и горячей, под ней выделялся твёрдый позвоночник; пальцы перешли на живот и выше, и попали на тугой бюстгальтер. Марат Андреевич попытался проникнуть снизу, но безуспешно; сверху было так же туго. Он поместил под футболку левую руку, а правой стал искать на лопатках застёжку, но Юля убрала со своего тела обе руки. Он попробовал начать с живота вниз, теперь тугим был ремень; Юля убрала руку ещё быстрее, зато положила свою ему на бугристую ширинку и стала водить ладонью по часовой стрелке, а потом стала её расстёгивать. Молния не давалась. Юля прекратила поцелуй, открыла глаза и занялась молнией как самым обычным делом. Она сунул руку ему за трусы, высвободила пенис, внимательно поглядела на него и стала сжимать головку, снова целуясь с закрытыми глазами. Марату Андреевичу было малоприятно, он обозвал Юлю про себя сукой, но ничего не предпринял для избавления от боли, рассчитывая, что Юля начнёт какие-нибудь другие действия. Юля между тем была однообразна. Она облизывала Марату Андреевичу зубы, толкала языком его язык и сухо тёрла головку пальцами. Лядов решил наступать сам и снова сунулся было под ремень. Юля напрягла живот, прекратила ласки и спросила: «У тебя презик есть?» «Нет», – ответил Марат Андреевич, после того как задумался, как бы ответить поотвлечённей и ничего не придумав. «Купи иди», – послала она его, и он снова был озадачен – опытна она или неумела. Теперь Лядов стоял над ней с презервативом в кармане и не знал, с чего продолжать. Половой его член успокоился, а Юля ела клевер и смотрела в сторону. Он сел рядом, положил руку на её бедро, обтянутое джинсовыми бриджами, погладил его по внутренней стороне. Потом снова стал целовать, Юля снова быстро отозвалась на его губы, Марат Андреевич снова возбудился и снова гладил бюстгальтер. Потом он положил Юлю на землю и лёг сверху, имитируя движения полового акта; она гладила его спину под футболкой с закрытыми глазами. Он снял футболку, положил её рядом, неловко переместил на неё Юлины ягодицы и принялся снимать с неё бриджи. Они спускались долго и трудно, под ними оказались синие трусы в красный цветочек, с кружевом по краям. Спустив бриджи до колен, Марат Андреевич сжал Юлю между ног; трусы были мокрыми; он положил пальцы под них, раздвинул сухие волосы и попал на мокрые голые губы. Юля сжала ноги и открыла глаза, приподняв голову. «Чё ты делаешь?» – спросила она, строго в начале, а в конце хахакнув. Марат Андреевич постарался ей улыбнуться и ответил: «Чё надо». Он вытащил из кармана упаковку, замешкался, разрывая, вынул презерватив и стал надевать его, глядя Юле в глаза. Так ничего не получилось, и он со стыдом опустил глаза, но зато надел. Глядя на её чёрный лобок, он сунул пенис внутрь Юли и вступил с ней в половую связь. Это был четвёртый коитус в жизни Марата Андреевича. «Чё ты делаешь?» – спросила Юля, и больше ничего не говорила. Он положил локти на землю и начал двигаться, незаметно вытирая ладони о траву от смазки. Больше Марат Андреевич не стеснялся ни своих запахов, не своего пениса, ни своего прыща. Он смотрел в Юлины глаза, и она снова их закрыла. Бриджи мешались, но Лядову было не до них; он хотел, чтобы всё это быстрее кончилось, пока их никто не увидел; в спущенных брюках громко билась мелочь. Совсем рядом в глухой тишине раздался женский голос, он лёг на Юлю совсем, прижавшись к её щеке. Он прекратил дыхание, ощущал, как учащённо сокращается сердце и слушал, как голос говорил, приближаясь, а потом удаляясь: «Ну ничего. Встретила Наташу со второго этажа и Валентину с первого. Ну, которая с этим». В ушном отверстии Юли отложилась жёлтая сера. Внутри Юлиной груди происходили движения, он понял, что она засмеётся и принял смех в свой рот, потом оторвался от неё и продолжил, говоря: «Экстрема, лы, секс, эк, стре, ма», а потом ослепительно освободился от семени. Тишина заполнилась шумом машин, листьев и птиц. Марат Андреевич лежал на Юле и чувствовал, как всё его тело становится грустным. Он пожалел её, её серу в ушах, её наверняка мелкие груди, спрятанные за чашечками лифчика, и сам лифчик, пожалел её худые костлявые ноги, крашеные волосы, заколку в волосах, трусы в цветочек, зелёные глаза, родинку на шее, а потом ему стало жалко всю Юлю. Он отделился от неё, лёг рядом и, стараясь снять презерватив непринуждённо, смотрел на её нос, повёрнутый к нему. «Класс», – сказала Юля. Марат Андреевич вспомнил, что с Кирой было получше, подумал о том, что скоро в школу, и сказал: «Блин, так в школу неохота, блин. Пива хочешь?» Пока они шли до ларька, Юля решила рассказать про свою классную руководительницу. «Ирина Алексеевна, она реально тупая, – отзывалась она. – Она вообще тупая, реально. Я ей говорю: „Ирина Алексеевна!“, но она по жизни тупая, вот реально». В ларьке Марат Андреевич попросил два «Старых мельника» в банках и расплатился двумя десятками и всей мелочью, которая досталась ему с презервативом.

– Где вы столько мелочи-то взяли? Как подаяние просили, – недовольно подсчитывала сумму продавец Алла Вячеславовна Жабрук.

– Ну вот только что в магазине дали, – оправдывался парень.

– Ну что это? – продолжала стыдить его Алла Вячеславовна, показывая две самые грязные монеты. – Позор!

– Спасибо! – поблагодарил парень. – Что холодное!

– Вам что? – переключилась Жабрук на следующего покупателя. Он попросил два «Клинских». Выяснилось, что «Клинское» в стеклянных бутылках кончилось, и мужчина выбрал литровую пластиковую бутылку его же. – Нищие, – продолжала она ворчать, недоумевая, как можно расплачиваться такими непотребными деньгами. – Я нищим по сто рублей подаю. Все в земле и соплях, – брезгливо отодвинула она особо выдающийся рубль и дала мужчине сдачу из Аг 9056687 и нескольких монет поприличнее.

Слесарь-наладчик Роман Викторович Сыропоршнев попросил у Вити сигарету, и они продолжили пятничный вечер: сели на лавочку возле детской площадки, выпили по очереди пиво, выкурили несколько сигарет, обсуждая прошедший Витин отпуск, в течение которого он выловил очень много рыбы, наступившую работу (в последнее время стали задерживать зарплату), а также поломку автомобиля Романа Викторовича: им Сропоршнев занялся на следующий день, заменяя ремень привода газораспределительного механизма. Устав, он принял предложение соседа по гаражу Володи выпить и закусить; потом сходили за второй. В воскресенье оказалось, что кончился белый хлеб, и Роман Викторович отдал Аг 9056687 продавщице хлебо-булочного отдела в магазине, расположенном через дом.

Покупателей было немного, но они были, и иногда у продавца Тамары Николаевны Харичковой возникали небольшие очереди. В кассе накопилось избыточное количество десятирублёвых купюр; Тамара Николаевна постаралась избавиться хотя бы от половины, давая сдачу почти исключительно ими.

Вскоре Аг 9056687 переместилось к утюжильщице Елене Павловне Ульяновой, у которой после коктейля с апельсиновым соком образовалось праздничное настроение, отчего она купила торт. Она любила твёрдые: песочные и вафельные, – и долго представляла у витрины, какого именно ей хочется праздника; выбрала вафельный, шоколадный с орехами. На улице, на ограждении газона Елену Павловну ждала, потирая ноги, Люда; её коктейль привёл, напротив, в удручающее состояние. На пути к Люде стоял фиолетовый автомобиль. Возле него, положив правую руку на открытую водительскую дверь, стоял Мамед; он кивнул Ульяновой, продолжая беседовать по телефону.

– Да ты полчаса ещё будешь разговаривать, – махнула на него Елена Павловна, но Мамед приподнял ладонь над дверью, делая знак подождать.

– На тюрьму звонил, – сообщил он, закончив. – Как дела?

– Лучше не бывает, – ответила Ульянова, и больше говорить им было не о чем. Она прошла мимо него между лужами, встала перед Людой, отдала ей торт, сказала, воодушевлённая ответом Мамеду:

– Пойду ещё «Ленинградский» куплю! И пусть мне потом будет плохо!

Дверь машины уже была закрыта. Продавщица куда-то отошла, за Еленой Павловной быстро очутились два, а потом и три человека.

– Говорите! – спросила продавщица откуда-то справа, и Ульянова говорила.

Вернувшись к продавцу Тамаре Николаевне Харичковой, Аг 9056687 пробыла у неё недолго и вскоре оказалась у ученика десятого класса Алиша Тофик-оглы Гамзаева. Алиш Тофик-оглы положил лаваши в пакет и отнёс тринадцать рублей в отдел сельскохозяйственной продукции, где остался должен после покупки фруктов, положил их на прилавок и кивнул продавцу, крепкому парню в бейсболке, набиравшему картофель.

Продавец Василий Иванович Дударев одной рукой поставил чёрный пакет на весы, а второй собрал деньги в кассовый аппарат. Расплатившись с женщиной, купившей картошки, он посмотрел на следующую, с красивыми тонкими сухожилиями шеи.

– Мне два лимона, – перечисляла она, глядя за спину Василия Ивановича, – два яблока. Две груши. Сладкий перец. Два помидора. Два огурца.

Василий Иванович взвесил продукты, посчитал стоимость.

– И луку, – добавила женщина, посмотрев ему в глаза.

– Зелёного? – кивнул Дударев.

– Да, – сказала покупательница, перекладывая покупки с прилавка куда-то вниз.

Василий Иванович отделил пучок перьев с увядшими кончиками и положил его к неубранным ещё огурцам.

– Ваши пятьсот, – принял он и давал сдачу так: отсчитал семьдесят шесть рублей, сказал: «Двести», провёл пальцем по верхней губе, отсчитал триста рублей, сказал: «Триста, четыреста, пятьсот».

Придерживая бедром поставленный на выступ большой пакет, дизайнер мебели Александра Витальевна Чиссова убрала деньги в кошелёк, а его – в сумку, висевшую под мышкой. Приготовив себе растительный ужин, Александра Витальевна почитала биографию фаворитки короля, влюбившегося в неё в одиннадцатилетнем возрасте, ответила на телефонный звонок матери, раздражилась, посмотрела телевизор, ответила на телефонный звонок Леонида Родионовича, позвонила Инне, после чего омыла лицо и тело, нанесла ночной крем на лицо и зону декольте, приготовившись таким образом ко сну. Наутро она обогнула на каблуках дом, стоящий у дороги, и подняла руку, остановив маршрутное такси. Александра Витальевна ударилась о низкий потолок и согнулась ещё больше, перемещаясь на заднее сиденье. Доставая деньги, она отвлекала руку, чтобы потереть ушибленное место, а потом протянула двенадцать рублей сидевшему рядом молодому человеку; тот не ответил. Разглядев в его ушах наушники, она подняла брови и передала деньги наискосок – девушке, улыбнувшейся на её затруднение.

Сотрудник архива Анастасия Александровна Терешонкова взяла деньги и потянулась к водителю.

Водитель Филипп Иванович Братухин получил деньги левой рукой, протянутой через шею. В его машине было только одно свободное место, но на следующей остановке вошли двое: мужчина и парень. Парень поехал стоя, передав сотню. Филипп Иванович двинулся медленно, чтобы набрать ему сдачи, и передал её, глядя на парня в зеркало заднего вида.

Студент четвёртого курса Никита Владимирович Можаренко работал в салоне сотовой связи и в тот день отпросился пораньше: футбольная команда, болельщиком которой он являлся, играла перенесённый на день вперёд матч двадцать первого тура чемпионата страны с командой из другого города. В метро Можаренко надел бело-синий шарф и встретился с Диким, Слоном и Вовцом; по дороге обсуждали массовую драку, которая произошла на поле во время матча, состоявшегося накануне. «Судья виноват», – говорил Слон. «Да судья виноват», – говорил Вовец. На подходе к стадиону они зашли в заполненный болельщиками продуктовый магазинчик, чтобы разогреться пивом. Продавщица бегала быстро, но была одна, так что очередь почти не двигалась. За ними занял мужчина лет сорока с бороздчатым лицом, уже навеселе; на нём была сине-белая-голубая футболка клуба противников. «О! Мусорки, – раскинул он добродушно руки. – Вам удачи, нам победы!» Дикий настойчиво посмотрел на него, но ничего не сказал. Решили скинуться. Никита Владимирович передал три десятки Слону. Вовец и Дикий также дали денег жестянщику Кириллу Кирилловичу Заслонову.

– Э! Побыстрее можно? – возмутился он, обращаясь одновременно к продавщице и трём парням, которые никак не могли определиться с маркой пива, а потом обратился к друзьям: – Какого брать? Как обычно? – и взял, когда подошла очередь, как обычно.

Продавец Эльвира Сергеевна Разделкина боялась, что сейчас упадёт, и ругала Светку, свою напарницу, с которой случился понос и которая всё не возвращалась из туалета. Следующий покупатель назвал её красавицей, но нисколько её не обрадовал; Разделкина продала ему пакет апельсинового сока.

На улице наладчик Алексей Ильич Кабешов присоединился к землякам, с которыми прибыл на выездной матч. Он взял протянутый пластиковый стакан, проткнул большим пальцем фольгу под крышкой пакета, кивнул, выпил, запил, налил в стакан сока, передал стакан Витьку и долил в пакет водки. Рука колебалась, струйка полилась на землю, но вернулась в отверстие. «Э, алё! Чё творишь!» – насторожился Женёк. «Спокойно! – завершил Алексей Ильич, вернул ему водку и пропел: – Идёт фанат по городу! По незнакомой улице!» Водка иссякла, они продолжили песню по пути к стадиону; Кабешов временами уходил в стороны и шёл сам по себе, воодушевлённый взаимодействующим с его организмом этиловым спиртом. «Вам удачи, нам победы!» – повторял он с широкой улыбкой, останавливаясь с воздетыми руками перед группами местных болельщиков. Милиционеры водки в соке не заметили; Алексей Ильич вошёл на территорию стадиона с верой в победу. Они разместились на восточной трибуне и подхватили гимн: «Мы твои верные друзья, – тянул Кабешов, – будем прославлять тебя всегда. Сектор тридцать три, в непогоду, в зной, мы душою, – тянул, – и сердцем с тобой». Команды вышли на поле, диктор начал перечисление фамилий игроков, раздался свисток арбитра встречи. «Сине-бело-голубые, хэй! Сине-бело-голубые, хэй! Мы приехали, чтобы победить! Мы приехали, чтобы победить!» – выбрасывали вокруг Алексея Ильича, и уже на второй минуте, после того, как нападающий хозяев потерял мяч, а рванувший к воротам нападающий гостей был сбит в нескольких метрах от штрафной, его одноклубник послал мяч в обвод стенки и поразил ближний верхний угол ворот. Трибуна возликовала, Алексей Ильич подскочил и сжал пакет в высоко поднятых руках. Вокруг него аплодировали, выставляли вверх руки, реяли флаги, вертелись шарфы, дудели дудки. Алексей Ильич обнимал вопящих людей, и его обнимали тоже; затянули песню, зачитали речёвку, покрутили шарфами, начали другую песню – и вдруг тот же самый нападающий забил второй гол. Болельщики издали протяжный, громкий и напряжённый звук, и Кабешов вместе с ними. Он заглядывал в глаза людей и видел в них объединяющую его с ними радость, которая заставляла хлопать в ладоши, поднимать руки вверх, прыгать на месте, двигать туловищем, дёргать кулаками, обнимать и целовать незнакомых мужчин, вопить: «Охуенно! Бля, охуенно!» – и потом снова подхватывать песню, показывая высоту и длительность нот вытянутыми указательными пальцами. Через десять минут пришлось поволноваться: в штрафной гостей случилось нарушение правил, но судья, подержав паузу, не стал назначать пенальти, и мяч со штрафного угодил в стенку. «Ну, пошёл валидол», – сказал в сердцах Алексей Ильич. К этому времени он допил разбавленный водкой сок и стоял с руками в карманах на ступенях, дожидаясь свистка, чтобы можно было сходить в туалет. Тайм был окончен, Кабешов вынул руки для аплодисментов, и Аг 9056687 скользнула на бетон. Она пролежала на одном месте половину перерыва, пока вернувшийся Алексей Ильич не стал подниматься и увидел её прямо перед собой. «О, чирик!» – порадовался он, поднял купюру, а также глаза, чтобы поделиться успехом – и увидел одного из солдат внутренней службы, охранявших порядок. Он был в серой форме, заложил большие пальцы за ремень, согнул левую ногу в колене, открыл рот и смотрел сквозь Кабешова. «Э, не ты потерял?» – показал Алексей Ильич Аг 9056687. Солдат сфокусировался сначала на нём, потом на ней и покачал головой, закрыв рот и сгибая в колене правую ногу, а левую выпрямляя. «Да держи, чё ты, пригодится, чё ты», – поднялся к нему вплотную Кабешов. Солдат отстранился, но Кабешов был настойчив в своём желании помочь.

Рядовой внутренней службы Глеб Вячеславович Рявкин оглянулся, но из своих, кажется, никто не заметил. Десять рублей немного взбодрили его, но скоро он снова погрузился в дремотное состояние: поле заслонял ему большой белый флаг, который развёртывал из стороны в сторону лысый полуголый парень, да и сама по себе игра была не интересна Глебу Вячеславовичу, зато ему очень хотелось спать. Когда на трибунах волновались и вздыхали, он осматривал толпу, перемещал центр тяжести и снова переключался в отстранённое состояние. Волновались часто: во втором тайме не забили ни одного гола, зато показали четыре жёлтых карточки, а двоих игроков гостей удалили за неспортивное поведение и грубую игру. За пять минут до конца Рявкин сосредоточился, получив инструкции от командира взвода. Прозвучал свисток, вокруг радовались победе, скандировали лозунги и аплодировали. Болельщики поздравляли друг друга и долго ждали, когда освободятся другие трибуны: их сектор выходил последним. Когда, наконец, разрешили покинуть стадион, один из спускавшихся, жирноватый мужчина без футболки на белом теле накинул на шею Глеба Вячеславовича бело-сине-голубой шарф:

– Носи! Хозяева вернулись! – объяснил он и поднял сжатые кулаки на прощанье.

Рявкин быстро снял шарф, свернул его, озираясь, и аккуратно спрятал между пуговиц под рубашку. Заметил, кажется, Евстафеев, но его Глеб Вячеславович не опасался. После зрителей вывели их, построили и повели в машину. В фургоне разговаривали о матче; Рявкин решил, что шарф можно показать, и похвалился. Двоим дал посмотреть в руки; шарф вернули, и он снова спрятал его под рубашку. Когда колонна тронулась, все уже молчали и смотрели на светлое пятно вечернего города. Полк, в котором числился Рявкин, уже несколько дней как перешёл на усиленный вариант несения службы: на одном из шоссе города, на автобусной остановке произошёл взрыв, а в тот же день упали на землю два самолёта, летевшие на юг. В связи с этим город совместно с усиленными нарядами милиции, а также курсантами и слушателями высших учебных заведений министерства внутренних дней патрулировало несколько больше однополчан Глеба Вячеславовича, чем обычно. Рявкин на следующий день остался в расположении части, так как после зарядки и завтрака он заступил в наряд. Вечером сообщили о ещё одном взрыве, раздавшемся у станции метро, и на патрулирование были брошены дополнительные силы. Ночью в казарме говорили разное: что взрывов было два; что взрывов было три и на разных станциях; что взрыв случился в вестибюле станции метро; что взрыв случился перед вестибюлем; что взрыв случился в торговом центре около станции метро; что взрыв был один, а ещё два предотвратили; что взорвался автомобиль, начинённый взрывчаткой; что взорвалась смертница, которую разметало по улице, людям и автомобилям, и что вместе с ней погиб её инструктор; что смертница разорвалась, а инструктора задержали; что смертницу хотели задержать, но она соединила контакты; говорили и другое. Наутро стало известно о захвате школы в городе на юге страны: террористы захватили школьников и их родителей во время торжественной линейки, посвящённой началу учебного года. В тот день взвод Глеба Васильевича был вывезен с помощью метро в центр города и рассредоточен по перекрёсткам и подземным переходам для обеспечения повышенных мер безопасности. Вооружённый резиновой палкой и противогазом Рявкин следил вместе с Кузнецовым и Керимовым за перемещениями граждан с целью обнаружения подозрительных лиц и предметов; подозрительными казались все; время от времени они проверяли документы у лиц, казавшихся подозрительными особенно. Хотелось сладкого; военнослужащие заняли позицию у торговой палатки и в скором времени им удалось собрать некоторое количество денежных средств в добавление к уже имеющимся. Они сложились, и Глеб Васильевич приобрёл три плитки пористого молочного шоколада у продавщицы в синем фартуке, которая была похожа на пособницу террористов, хотя и казалась ласковой и предупредительной, как мать.

Продавец Гульнара Ахмадовна Аллахвабиева обслуживала неубывающую очередь; покупали в основном алкогольные напитки. Так, Аг 9056687 перешла к хмурому мужчине с серым лицом, попросившим «три топора бутылку и два стаканчика».

Безработный Денис Владимирович Боксёр вышел вместе с Лёхой наружу и отправился на бульвар. Лёха поинтересовался, почему Денис Владимирович не купил закуски; Денис Владимирович промолчал, передал ему бутылку, вынул из чехла на ремне телефон и позвонил жене. Зойка спросила: «Ты где?» Боксёр ответил: «Хочешь прикол? Прикол хочешь? Меня уволили». Зойка очень огорчилась; Денис Владимирович предупредил, что задержится, и прервал разговор. Домой ему не хотелось; ещё утром он был экспедитором, а теперь ему нужно было искать работу. Они сели на наполовину занятую скамейку, открыли бутылку, молча выпили в первый раз. Боксёр снова вынул телефон и позвонил Вовчику. «Прикол хочешь? – сказал он Вовчику. – Меня уволили». Выпили во второй раз, стали обсуждать обстоятельства увольнения Боксёра. Лёха был на его стороне, но пытался и Звереву оправдать. Денис Владимирович возражал и спорил. После того, как они выпили в третий раз, Боксёр вынул телефон и позвонил Владику. «Хочешь прикол? Прикол хочешь? – сообщил ему Денис Владимирович. – Меня уволили». Выпили в четвёртый раз, пошли за второй. У продавщицы, имени которой не знал, но которую считал тем не менее знакомой и с которой всегда здоровался, Денис Владимирович снова попросил портвейна. «Всё теперь, теперь не буду больше к вам ходить. Тю-тю», – сказал он ей. «Что такое?» – испугалась она глазами. «Уволили меня, всё теперь», – расплатился Боксёр, сделав ухмылку.

Продавец Гульнара Ахмадовна Аллахвабиева покачала головой, пожелала покупателю удачи и продала группе знакомой ей молодёжи четыре бутылки пива и упаковку картофельных чипсов. Получивший Аг 9056687 студент второго курса Тимур Махарбекович Хамдохов праздновал вместе с Василием, Варей и Дашей начало учёбы. Они сели на бульваре, наблюдали смешных людей, Варя рассказывала о том, как она работала на каникулах за границей, Василий поделился привезёнными из родного города анекдотами, Даша смеялась, Тимур собирался рассказать, как ездил с отцом на охоту. Подошёл бродяга, попросил денег, студенты по очереди представились студентами и денег не дали. Они увидели идущих недалеко Андрея и Мишу, закричали им, и те подошли, держа в руках тоже пиво. Когда пиво кончилось, Тимур Махарбекович, оставив сокурсников сторожить место, пошёл с Андреем в любимый магазинчик, отстоял возбуждённую очередь и попросил у любимой продавщицы с небольшой, но завораживавшей Хамдохова грудью, ещё шесть пива и две пачки чипсов.