Текст книги "Остальные. Часть 2"

Пенсионерка Жанна Алексеевна Липницкая убрала деньги в сумку, висевшую на груди и продолжила чтение еженедельной газеты, посматривая поверх неё на руки людей, перебиравших товар в её коробках. Через некоторое время, за которое она избавилась ещё от десятка открыток, к ней подбежал Николай, торговавший напротив, и попросил разменять сто рублей. «Как тебе?» – уточнила Жанна Алексеевна. «Да хоть как, покупатель уходит», – поторопил Николай. Липницкая посмотрела внутри сумки и набрала десяток, среди которых была и Аг 9056687.

Безработный Николай Васильевич Первушин поспешил к своему месту, где нетерпеливо стояла долговязая плоская девушка с трудным волевым лицом и кольцом в левой ноздре. Николай Васильевич отдал ей Аг 9056687 в качестве сдачи.

Администратор Анастасия Васильевна Гольц направилась к выходу, рассматривая по дороге добычу: шесть открыток, на всех, парами и поодиночке, улыбались пухлощёкие младенцы. Сравнила их с купленными у других продавцов – всего набралось четырнадцать, все разные, из них четыре цветных. Удовлетворившись, Анастасия Васильевна положила их в холщовую сумку, где уже лежали несколько завёрнутых в куски газеты фарфоровых животных и птиц, а также керосиновая лампа и глиняный кувшин. Гольц приезжала на вернисаж регулярно, постепенно состаривая свою новую квартиру; младенцам, в частности, была посвящена одна из стен целиком. Выбравшись сначала из коллекционерской, а потом из потребительской сутолоки, Анастасия Васильевна отыскала у парка свою машину и положила сумку на заднее сиденье. Сев за руль, она почувствовала, что прокладка совсем намокла. Сидеть было неприятно: Гольц чувствовала, как внизу всё липко и мерзко. «Блядь. Блядь, блядь, блядь», – говорила Анастасия Васильевна громко, доставая из бардачка последнюю прокладку и неудобно заменяя ею использованную, сделав брезгливую гримасу на лице. Она вышла из машины, и донесла окровавленную прокладку до урны. «Сука», – назвала она не пропустивший её автомобиль и влилась в дорожное движение, высматривая по дороге аптеку. Вскоре она увидела опознавательные знаки одной из крупных аптечных сетей и остановилась у обочины. У кассы всё никак не могла рассчитаться тётка, показавшаяся Анастасии Васильевне безмозглой настолько, что она не выдержала и выразила свои подозрения вслух: «Женщина, нельзя быть такой дурой, в конце концов. Вы же всех задерживаете!» – хотя они стояли у кассы вдвоём. Женщина возмутилась и стала отвечать на два фронта, кассирше и Гольц. Разговор быстро стал очень грубым и нервным, Анастасия Васильевна, опытная в управлении людьми, не отступала, и вскоре соперница расплатилась и убралась в молчаливом поражении. Кассирша замолчала тоже. Гольц смотрела, как она, опустив голову, считывает сканером информацию штрихкода и выбирает для неё из кассы монеты.

Кассиру Акмарал Азатовне Джумабаевой было стыдно от того, как разговаривали между собой покупательницы. Она была вежливой, ей не в чем было себя упрекнуть, но всё равно она чувствовала себя выведенной из равновесия. Акмарал Азатовна не любила грубости и неуважения, особенно по отношению к старшим. Отдавая через некоторое время Аг 9056687 девушке, купившей пачку таблеток против аллергии, Джумабаева всё ещё переживала неприятный разговор, вспоминая слова, которыми женщины обижали друг друга.

Продавец-консультант Надежда Витальевна Карякина приехала в этот район города вместе со своим молодым человеком Лёшей на новоселье его друга. В автобусе ехал мужчина с дочкой, которая держала связку пижмы. Надежда Витальевна почувствовала на пижму сильную аллергическую реакцию: потекли многочисленные прозрачные водянистые выделения, заслезились глаза. Они вышли за две остановки до нужной, чтобы найти лекарство. Оно помогло, но дальше Надежда Витальевна решила идти пешком. Лёша нёс упакованную в блестящую бумагу и синюю атласную ленту кофеварку. На новоселье было много незнакомых и пытающихся быть весёлыми и находчивыми молодых людей. Угощали сладким вином, от которого у Карякиной стало неуютно в горле, и неумело приготовленным салатом с креветками. «Странные такие все, – подумала Надежда Витальевна, слушая неестественные разговоры и молча разглядывая гостей. – И Лёша странный какой-то. Да и сама я. Такое у всех самомнение». Она вышла на балкон и стала смотреть вниз, на деревья. Из-под листвы слышались крики играющих детей. К ней вышел Лёша, положил руку на плечи. Рука показалась фальшивой, как вино, и Надежда Витальевна повела плечом, чтобы Лёша убрал. Лёша убрал и спросил, прочистив горло: «Что-то случилось?» «Ничего, – ответила она. – Там дети играют». «Где?» – слишком заинтересованно спросил Лёша и смолк. На следующий день они отправились на народные гуляния, посвящённые большому выставочному центру. Было очень жарко, Надежда Витальевна трогала струи фонтанов, умывала лицо, целовала Лёшу. «Какое здесь всё курортное!» – сказала она ему, даря веточку, отломанную от туи, а Лёша снимал на видеокамеру, как она запрокидывает голову с волосами, забранными солнцезащитными очками, и поднимает руки, открывая мягкие складки подмышек. Пока она смотрела и слушала театрализованную программу, Лёша принёс мороженого. В небо выпустили множество воздушных шаров. Они пошли к выходу, теряясь среди возбуждённых людей. От мороженого и жары хотелось пить. У метро они зашли в переполненный и потный магазинчик, чтобы купить воды.

– Дать тебе денег? – спросил Лёша.

– Не надо, у меня есть, – ответила Надежда Витальевна и спросила, когда подошла очередь: – Дайте воду газированную, два литра.

– Газированной нет, есть без газа, – ответила поискавшая продавщица.

– А полторалитровая? – изменила просьбу Карякина.

– Есть, – ответила мокрая продавщица.

– Ну дайте полторалитровую, – сказала Карякина.

Продавщица сходила к холодильнику, поставила на прилавок полуторалитровую бутылку воды и спросила:

– Без газа?

– Нет, с газом, – подтвердила Карякина и почувствовала, как сжались в наклонённой голове продавщицы зубы, когда она возвращалась к холодильнику.

Следующий покупатель, школьник в бандане, попросил у продавца Александры Ринатовны Канеевой жевательную резинку в зелёной упаковке.

– Зелёного нет, побыстрее, пожалуйста, определяйтесь, – проговорила она, глядя на мальчика сверху вниз. Тот быстро определился, взяв белого и получив Аг 9056687.

Выйдя из магазина, ученик восьмого класса Егор Ильич Кузнецов предложил жевательную резинку Серому и Киру, с котором приехал кататься на скейтбордах и теперь возвращался домой. Они прыгнули в троллейбус и покатили, поставив доски рядом и молча оценивая машины, обгонявшие их внизу.

– Бля, смотри, какая тачка, – показал Серый на красный кабриолет, на который Кир и Егор Ильич уже смотрели.

– Да, бля, – согласился Кир.

– Там баба за рулём, – добавил Егор Ильич.

– Бля, охуенная, – оценил Серый.

– Баба? – спросил Егор Ильич.

– Гага, – сказал Серый.

– Да, бля, – согласился Кир.

– Оставь попить, э, – сказал Егор Ильич у Серого, выливавшего в рот остатки колы.

После троллейбуса они проехались по тротуару вглубь микрорайона, и подкатили к ларьку, где Кузнецов, расставшись с Аг 9056687, приобрёл бутылку колы.

Продавец Асланбек Хазбиевич Богов просунул голову в широкое окно киоска, посмотрел, как подростки встали на скейтборды и скрылись за углом. Вечер был тёплым и сухим. Жара спала. Асланбек Хазбиевич подумал, что на машину осталось скопить совсем немного, плюнул, попав в канализационный люк, почесал пах, вспомнив жаркие формы Светы, девушки с хриплым голосом, покупавшей у него по вечерам пиво. Послышались шаги, двое парней взяли у него пива и сушёных анчоусов. Он положил руки на прилавок, а голову на руки, посмотрел им вслед и, поплёвывая на люк, продолжил думать одновременно о желанном автомобиле и желанной Свете, о том, как он прокатит её на машине и возьмёт её на заднем сиденье. Вдруг перед Боговым бесшумно выросла тень. Он встрепенулся и узнал мужчину, всегда бравшего у него одни и те же лёгкие сигареты. Рядом с ним стояла небольшая девочка.

– Добрый вечер, – сказал мужчина, а Асланбек Хазбиевич уже положил ему золотисто-белую пачку и, взяв его полтинник, дал сдачи.

Переводчик Лев Александрович Полевой-Горный возвращался с дочерью с вечерней прогулки. Лев Александрович любил покупать сигареты в этом киоске у своего дома, потому что мог говорить ничего кроме «Доброе утро» или «Добрый вечер», – продавец молча выдавал ему привычную пачку. Он закурил последнюю перед домом сигарету, наблюдая, как дочь пробовала раскопать пластмассовым совком разрисованный цветным мелом асфальт. Следующим утром, отправляясь на работу, Полевой-Горный проходил мимо почтового ящика. Его семья не выписывала газет и журналов, но ящик заполнялся бесплатными газетами торговых сетей и листовками, предлагающих остекление балконов, мужские пиджаки, двери, деревянные сборные дома, декоративное оформление батарей отопления и другие товары и услуги, в которых Лев Александрович не видел особой надобности. Когда Полевой-Горный видел, что ящик полон, он его освобождал; в последний раз это случилось в пятницу. Но в то утро Лев Александрович заметил в ящике соседней квартиры (дверка у него, кажется, отсутствовала всегда) лежащий бело-синий листок, отличавшийся от листовок большим количеством свободного пространства. Приглядевшись, он понял, что это счёт за телефонные переговоры. Полевой-Горный открыл свой ящик и обнаружил там точно такой же: родители Льва Александровича жили в другом городе, а родители его жены – в третьем. Поздно пообедав, он отправился оплатить квитанцию в ближайшее к его работе отделение сберегательного банка. Стоя в очереди, Лев Александрович внимательно рассматривал кассиршу в просторной светлой блузке. На её носу сидели очки с толстыми стёклами без оправы, волосы были седыми и ломкими на вид, а часть из них была покрашена. «Salt and pepper. Красный перец с белой солью. Этаким гребешком», – подумал Полевой-Горный и перевёл взгляд на лицо, покрытое пигментными пятнами, а потом на руки, покрытые пигментными пятнами тоже.

«Гусь крапчатый», – подумал он, дойдя до светло-лиловой юбки и протягивая кассирше квитанцию и деньги. Кассир Валентина Дмитриевна Махнушкина вынула квитанцию из-под денег, оставив их лежать сверху, и внесла в компьютер необходимые данные. Затем она спустила деньги вниз, пересчитала и отдала половину квитанции клиенту, на лицо которого так и не посмотрела. Был напряжённый день, клиенты теснились в двух соседних окошках, получая пенсию, а потом переходили к Валентине Дмитриевне, чтобы оплатить коммунальные услуги. Вдруг наступило неожиданное затишье, и в отделении стало свободнее. К Махнушкиной подошла худощавая женщина с коротко остриженными чёрными волосами и спросила, показывая на билеты мгновенных лотерей:

– Вот эти вот тигры, почём они?

– Десять рублей, – ответила Валентина Дмитриевна.

– Один дайте, – попросила женщина и положила пятьдесят рублей.

Махнушкина отсчитала четыре десятки и предложила клиентке веер из лотерейный билетов:

– Выбирайте, какой на вас смотрит.

Инспектор по чистоте служебных помещений Людмила Владимировна Чернышова верила в свою удачу. Она регулярно участвовала и выигрывала в различных лотереях и рекламных акциях. Так Чернышова обзавелась фартуком с логотипом кетчупа, шестью различной формы пивными бокалами, косынкой, которой на голову не хватало и которая стала носовым платком, одноразовым фотоаппаратом (ещё не израсходованным), волшебной жёлтой и волшебной красной кружками, фирменным шнурком и фирменным чехлом для мобильного телефона, тремя бейсболками с широкими козырьками, брошюрами «Интересное об овощах» и «30 рецептов любимой хозяйки», видеокассетой со съемками загробной жизни, девятью футболками разных цветов и размеров, компактным диском «The Best Sounds of Nature», семнадцатью авторучками, чрезвычайно лёгкими наручными часами, двумя ковриками для мыши (Людмила Владимировна повесила их на стену), красным напульсником, пластмассовой коробочкой в виде бурого сердца и другими необходимыми в быту предметами. Однажды ей повезло трижды: она попала на телевизионную викторину, выиграла там утюг, и её после всего этого показали по телевизору, что Чернышову несколько прославило. Людмила Владимировна тогда была очень рада. Утюг, правда, не продержался и двух месяцев, он стоял в стенке рядом с хрусталём, как память о победе. Тогда же она крупно поссорилась с одной своей подругой, перед которой хвалилась успехом, но та назвала увлечение Чернышовой «блудоманией». Насчёт лото с зачёркиваниями Чернышова долго сомневалась, но первое же недавнее участие в телевизионной лотерее неслыханно удалось: ей причиталось 1912 рублей. Людмила Владимировна увидела в этом ободрение судьбы, так как родилась точь-в-точь 19 декабря. Моментальные лотереи также приносили Людмиле Владимировне кругленькие суммы: не однажды десять, несколько раз пятьдесят, а дважды – все сто рублей. В тот день она получила из банкомата заработную плату и теперь вынимала из веера левой рукой крайний слева билет. Положила на полку, старательно потёрла с угла серебристый защитный слой ребром монеты. Показались десять тысяч. Продолжила. Пять тысяч. Двадцать, потом ещё двадцать, за ними пятьдесят. Последними были двадцать.

– Двадцать! – шепнула Чернышова, почувствовав приближение удачи. Она решила, что первую цифру ей обещает судьба, надо только продолжить. – Ещё два.

Кассирша снова составила веер. Людмила Владимировна потянула два левых крайних. В одном было два по десять тысяч, сто, двадцать, пятьдесят и десять, в другом было написано: «Лотерейный билет». Людмила Владимировна затрепетала: вот оно, уже два раза. Снова веер, снова слева. Десять, десять тысяч, десять, пять тысяч, пятьсот, сто. Сзади появилась очередь. Раздосадованная Чернышова сгребла со стойки мелочь, которая скопилась за день от сдач: копейки, пятикопеечные, одну десятикопеечную монету, – и вышла прочь, к трамвайной остановке. Трамвай, перемещаясь по извилистому пути, переместил её к площади с тремя вокзалами. Перед тем, как сесть на электропоезд и отправиться домой, Людмила Владимировна прошла вдоль путей в сторону продовольственно-вещевого рынка и поднялась по металлической лестнице между киосками. Она очутилась на втором ярусе, где располагались книжные ларьки, торговавшие дешёвыми книгами – нераспроданными в больших магазинах, нераспроданными издательствами и подержанными. Чернышова обнаружила это место случайно, попав в неожиданное окно в расписании электропоездов: она не знала, чем себя занять, и решила прогуляться. С тех пор Людмила Владимировна часто там бывала, так как вообще любила почитать – на этот раз она приобрела четыре новых для неё, но уже не раз кем-то прочитанных детективных романа в мягких обложках и заплатила за них двадцать рублей мужчине с красным пористым носом и ртом, спрятанным под мощными чёрными усами.

Предприниматель без образования юридического лица Владимир Сергеевич Габаев продолжил разбирать коробку с книгами, которую ему принесли днём и за которую он отдал сто пятьдесят рублей. Владимир Сергеевич осматривал книги на предмет внешнего вида и сохранности, тщательно пролистывал страницы на случай затерявшихся денег и других интересных закладок и оценивал издания простым карандашом по нахзацу. Когда в руках у Габаева оказался изданный почти пятьдесят лет назад учебник патологоанатомии в хорошем состоянии, в его ларёк зашёл долговязый и волосатый молодой человек с хозяйственной сумкой.

– Здорово, – сказал Владимир Сергеевич и протянул руку, потому что это был Фёдор, несколько раз приносивший ему довольно нередкие книги, зато в отличном состоянии – большинство даже ни разу не было открыто.

Фёдор поздоровался молча и стал выкладывать из сумки книги, оглядывая полки вокруг. Владимир Сергеевич перебрал стопку: роман о становлении Советской власти в одном из районов Средней Азии, два сборника детективов социалистических стран, четыре тома уральской эпопеи, роман популярного исторического автора, производственный роман из жизни металлургов и фантастический – о будущем, которое уже лет десять как стало прошлым. Габаев, оценивший набор в сто двадцать рублей, получил согласие, а студент четвёртого курса Фёдор Фёдорович Рязанов – деньги.

Продавая по частям большую, но бестолковую библиотеку, доставшуюся ему от недавно умершей одинокой тётки, Рязанов покупал более нужные себе книги. Он спустился по лестнице, снова поднялся, вошёл в следующий киоск, понял, что ошибся, увидев цветастые обложки фантастической макулатуры, вышел, увидел на следующем замок, пропустил ещё один, побоявшись стоявшего за стеклом жития какого-то святого, но в третьем тоже не было ничего интересного, а четвёртый был заперт. Фёдор Фёдорович понял, что нужен как раз магазинчик с житием, и обрадовался, когда вошёл в него и узнал знакомые полки с первого взгляда. Четвёртый том стоял среди других своих братьев и сестёр, многих их которых Рязанов уже смог усыновить. Он осмотрел книгу, увидел, что суперобложка слегка порвана на портрете написавшего книгу человека: трещина спускалась от верхнего края к мясистой переносице; но обложка была безупречна, ямистые страницы раскрывались с хрустом, а суперобложек Фёдор Фёдорович не любил, поэтому он, предчувствуя радости страсти, повернулся к пожилой продавщице с жалобным лицом. Та вздыхая, оторвалась от стула, подняла с груди висящие на шнурке очки и, слюнявя палец (Рязанов брезгливо приподнял верхнюю губу), отыскала цену на задах издания. У него было без сдачи.

Продавец Зинаида Борисовна Вековая села за покрытый книгами стол, сунула деньги в его ящик и записала продажу в тетрадь, после чего продолжила читать лежащую на коленях познавательную брошюру, рассказывающую о поразительных оздоровительных свойствах керосина. Изредка Зинаида Евгеньевна отвлекалась на шум пригородных поездов и входящих к ней посетителей. Женщина с несовершеннолетним сыном спросила, есть ли пьесы; азиат в оранжевом жилете привёл земляка в фиолетовой майке в прозрачную сеточку, показал ему иллюстрированную книгу о доставлении сексуальных удовольствий, ухмыляясь и комментируя на непонятном языке; мужичок в камуфляжной куртке поинтересовался книгами о вражеских танках, купил две одинаковых; женщина с нехорошим щербатым лицом долго рассматривала ассортимент, но ушла ни с чем; мужчина с лицом круглым и добрым поставил на пол дорожную сумку и тоже рассматривал долго, вытаскивая из тесных рядов одну за одной самые разные книги, покачивая головой. Наконец он принёс ей восточные сказки с украшенной орнаментом гладкой обложкой, а Зинаида Евгеньевна вынула из ящика Аг 9056687 в обмен на его пятьдесят рублей.

Начальник технологического бюро Сергей Альбертович Страшный подхватил сумку, вышел из ларька, посмотрел на часы и спохватился: до отправления поезда оставалось четырнадцать минут. Он оказался в это поразившем его книжном магазинчике случайно, захотев купить себе в дорогу сигарет. Вокруг Сергея Альбертовича музыкально шумели обвешанные сумками и вывесками киоски, находившиеся между двумя вокзалами и станицей метрополитена. Его задевали хмурые личности, устремлявшиеся к кассам пригородных поездов, и ошеломлённые отпускники, несущиеся с чемоданами на колёсах к метро. Сигареты в торговых точках у платформ оказались неожиданно дорогими, но Страшный заметил ряд киосков у непонятного назначения здания слева: там они оказались приемлемой стоимости. Попросив две пачки, Сергей Альбертович заметил, что торговый ряд продолжался небольшим пестреющим рынком, и решил ради любопытства прогуляться. Асфальт был грязен от жёлто-зелёных плевков с приклеенными окурками, розовых пятен блевотины, серых употреблённых жевательных резинок и рассыпанных чипсов; от стекла разбитой бутылки расходились лучи высохшей жидкости. Гремели низкочастотные звуки. Торговец в грязном халате, между которым вырывались грудные волосы, точил нож о нож рядом с жареным мясом на вертикальном вертеле. Передвигались потерянные мутные люди. Ссорилась с милиционерами опустившаяся женщина в брюках с расстёгнутой ширинкой, за которой были жёлтые трусы. Подросток с опухшим коричневым лицом задрал голову, высасывая из оранжевой банки алкогольный коктейль. Пахло пивом и внутренностями человеческого тела. Страшный думал о том, как сильно изменилась столица: «Ёб вашу извините, до чего страну довели», – и тут заметил надпись «Книги». Он поднялся по металлической лестнице на второй этаж с металлическим полом, посмотрел на стоящие на путях электропоезда и возвышавшийся над ними город, и зашёл в ларёк с табличкой «Покупаем книги у населения». Внутри было тихо, сумеречно и тесновато. На полках и на полу было множество книг. Сергей Альбертович приблизился и узнал их с радостью, растущей вместе с недоверием: тут в ошеломляющем количестве и просто так предлагали себя издания, которые он когда-то добывал с таким трудом – через пункты сбора макулатуры, спекулянтов, знакомую в единственном книжном магазине своего небольшого города и уголки обменов в книжных магазинах в разных местах страны, куда он отправлялся в командировки и отпуска непременно с небольшим запасом парных книг. Страшный вспомнил, что состоял в обществе книголюбов и каким счастливцем чувствовал себя, когда ему целых два раза удалось выиграть право на подписку на собрания сочинений: Шекспир и Жюль Верн; вспомнил, как собирал отдельными изданиями книги Дюма и Виноградова, Пикуля и Стругацких, Ефремова и Мериме, Вайнеров и Семёнова, – всё это стояло здесь и стоило, поразился Сергей Альбертович, денег небольших даже по меркам его города, книжный магазин которого сократился втрое и торговал любовными романами и эпопеями про слепых и бешеных супергероев. Страшный почувствовал себя обманутым и было расстроился, потому что большая часть книг присутствовала в его библиотеке, но тут заметил сказочный корешок тома из четырёхтомника «Тысячи и одной ночи». Он наклонил голову вправо и прочитал стилизованные под арабское письмо слова: «Маруф-башмачник». Это была недостававшая книга, которую он безуспешно искал более пятнадцати лет и нашёл лишь однажды, в обмене книг магазина одного из приморских городов: владелец требовал за неё какого-то Плавта; Сергей Альбертович видел ту фамилию впервые, и очень тогда огорчился. Теперь же он не раздумывал и приобрёл книгу даже не открывая. Перед вагоном, до которого пришлось вдоль всей платформы уже бежать, Страшный встретил Василия, молодого парня из другого цеха, с которым вместе приехал в командировку. Василий, присев, искал в расстёгнутой сумке паспорт с билетом. Сергей Альбертович протянул свои документы и билет проводнику с небольшой головой, подождал разрумянившегося спутника, и они вошли в вагон вместе. Поезд тронулся. Василий, утирая лоб и откупоривая пиво, стал рассказывать, как заблудился в метро и чуть не опоздал. В окнах изменялся город. Когда проводник вошёл в их купе и присел рядом с ними с раскрытой билетной папкой, Сергей Альбертович спросил насчёт чая. «Не отъехали ещё. Попозже чай будет, – ответил проводник и спросил: – Бельё шестьдесят рублей». «Да, – ответил Страшный, передавая ему деньги. – А водичка какая-нибудь минеральная?»

Проводник Иван Валерьевич Сушкин кивнул в том смысле, что будет всё, но чуть погодя, услышал, как человек с интересной фамилией отказался от пива, предложенного его знакомым, и продолжил собирать документы и деньги. Вернувшись в своё купе, Иван Валерьевич пересчитал деньги. Были красные, больше синих, а также зелёные. Сушкин разложил купюры по достоинству, составил аккуратную стопку, перегнул, положил в нагрудный карман форменной голубой гимнастёрки и застегнул пуговицу; после этого принялся за раздачу постелей, сверяясь с пометками на сложенных в кляссере талонах. На большой станции, где состав менял локомотив и стоял довольно долго, Иван Валерьевич выпустил желающих разговорчивых пассажиров подышать прозрачным ночным воздухом и произвёл посадку пожилого человека в кепке и с дипломатом, проверив его билет и паспорт. На перроне была суматоха старух с ворчащими сумками-тележками, полными снеди. Они пели на разные голоса:

– Пиво-рыба-лимонад! Пиво-рыба-лимонад! Пиво-рыба-лимонад-семечки!

– Бабуль, почём семечки у тебя? – обратился Иван Валерьевич к последнему варианту, простоволосой престарелой на круглых ногах.

– Пять рублей, – затормозила та старую детскую коляску со своим товаром.

– А три за пятнадцать – отдашь? – пошутил Сушкин, предчувствуя, как та, как и все остальные, поведётся, и та повелась возмущённым голосом:

Да что ты, сынок, побойся бога!

Иван Валерьевич рассмеялся, попробовал пару (они оказались как он любил – подсоленные) и сказал:

– Ладно, давай.

– Сколько тебе, милок? – нагнулась к сумке торговка.

– Один, сколько, – согнул он левую руку в локте и запястье, расстегнул пуговку, нырнул, заглядывая, в выемку сложенных купюр и достал Аг 9056687.

Пока ему опрокидывали небольшой гранёный стакан в квадрат целлофанового пакетика и добавляли дополнительную горсть, Аг 9056687 в пальцах Сушкина немного потрепал пристанционный ветер. Пенсионерка Ирина Степановна Моложаева приняла купюру, уложила её в развёрнутом виде в карман фартука, достала оттуда большую монету, и обратилась к единственному вышедшему из этого вагона мужчине с высоким лысеющим лбом:

Пиво-рыба-лимонад-семечки не желаете?

Мужчина отказался, не повернувшись, и Ирина Степановна поторопилась дальше, чтобы успеть продать что-нибудь из своего небольшого набора раньше своих конкуренток и конкурентов. До того, как поезд тронулся, ей удалось избавиться от двух бутылок крепкого и одной бутылки светлого, двух сухих рыб, бутылки лимонада и пяти стаканов семечек. Через пару часов, неравномерно заполненных медленным и тихим ожиданием составов и громкими сжатыми минутами торговли, дежурная по станции объявила о прибытии скорого поезда, спешившего в столицу. Из одного из его купейных вагонов навстречу Ирине Степановне спустилась сначала проводница, протёршая жёлтые поручни тряпкой, а за ней – бессонный краснолицый пассажир в очках-хамелеонах, нетрезвый рослый парень и нетрезвая растрёпанная девушка.

– Пиво-рыба-лимонад-семечки не желаете? – предложила она всем сразу.

– Бабуль, а водка есть? – спросил парень, придерживая подругу.

– Нету, сынок, – ответила Моложаева. – Я водкой не торгую. Пива возьмите.

– Бабуль, ну водка есть? Где можно водки взять? – продолжал парень.

– Пива, пива кто желает! – остановилась у вагона Лидия Сергеевна, соседка Ирины Степановны.

Парень спросил про водку у неё, а к Ирине Степановне шагнул пассажир в рыже-коричневых узких очках, над которыми виднелись глаза навыкате. Он посмотрел на её сумку и спросил:

– Что у вас попить?

– «Балтика», «Старый мельник», «Ярпиво».

– А минералки какой-нибудь?

– Есть минералка, – поискала Моложаева и вынула полуторалитровую бутылку.

Мужчина ухватил бутылку и протянул сторублёвую купюру. Ирина Степановна отсчитала сдачу, а генеральный директор Леонид Михайлович Кривошеев поднялся в вагон.

Он встал у открытого окна в коридоре, рассмотрел этикетку воды: какая-то местная; открыл с осторожностью, отставив от себя, но она всё равно брызнула. Вода была прохладной и горьковатой. Леонид Михайлович перевёл дух и посмотрел в окно, где двое из соседнего купе, в котором шумели всю душную и жаркую ночь, продолжали искать водку. Он думал о брате и о том, как он лежал несколько часов назад в темноте и думал о брате, а за стенкой гремел смех и разговаривали громкими волнами, потому что выпивающих было много, и каждый хотел, чтобы его услышали. Леонид Михайлович вспоминал, как увидел в больнице родного города беспомощного брата с отнявшимися ногами и парализованной речью. Кривошеев переживал это событие сразу в трёх временах: вспоминал, что почувствовал, когда увидел брата в больничной палате, вспоминал, как вспоминал этот момент, лёжа без сна в тёмном купе и возмущаясь неугомонностью соседей; наконец, сравнивал первоначальное переживание с переживанием воспоминания в купе и переживал всё заново. Событие и его переживания проникали друг в друга и перемешивались, срастались в один нераздельный ком мокрого и туманного времени, которое целиком являлось Леонидом Михайловичем и которое не имело отношения ко всем другим людям. Справа появились шаги, и он почувствовал, как за спиной прошла, давя смех, девушка, тут же почуял спиртовое дыхание парня, который остановился и стал говорить ему: «Отец! Всё нормально, отец! Э! Отец! Ты не обижайся, отец! Отец, не обижайся, слышь?» Леонид Михайлович почувствовал себя брошенным и одиноким, несмотря на свою семью из жены, сына и дочери, несмотря на остальных родных и близких и вверенный коллектив. Одновременно в нём разлилось раздражение на компанию в соседнем купе: «Как же вы заебали своей простотой, молодые люди! – думал он. – Почему по-человечески не можете, не могут по-человечески, заебали, молодые люди. Как же вы заебали, молодые люди, своей простотой!». Слыша, как девушка сказала: «Шшшшшш!» и стала тащить парня в коридор, Кривошеев прижался плотнее к окну и вспомнил, что когда он вошёл к ним, чтобы сделать замечание, в купе сидело три парня и пять девок: они начали громко и наперебой извиняться, но как только он закрыл дверь, шум сразу вырос. Вспомнил, как лёг на своё нижнее место, как стал прислушиваться к тому, о чём говорили, но безуспешно – из общего гула выделялись только отдельные слова: «Квартиру, отличница, взяла, станция, Серёня, спроси, русский, колбасы, крыша, выходы, Венесуэла». «Почему Венесуэла?» – подумал Кривошеев и продолжил вспоминать младшего брата, от которого возвращался. Брат лежал в палате, окружённый больными запахами, смотрел на Леонида Михайловича молча и удивлённо. Рядом на постели сидела Наталья, жена брата; она была твёрдой и спокойной или хотела казаться твёрдой и спокойной. Леониду Михайловичу показалось, что она относится к случившемуся как к проблеме, которую можно и нужно как можно скорее решить; постель была чистой и гладкой, брат выбрит, персонал предупредителен, а на прикроватной тумбочке кроме лекарств и фруктов стоял образок с соответствующим случаю святым. На Леонида Михайловича разбитый брат подействовал уничтожающе и дезорганизующе. Ему было жалко брата и себя: брата оттого, что тот ещё таким молодым стал совершенно беспомощным, и себя, оттого что почувствовал, что с ним может случиться то же самое, а потом он умрёт, и никаких вариантов. «Никаких вариантов, – повторял про себя Леонид Михайлович. – Никаких вариантов, никаких вариантов, никаких вариантов». Повторяясь, слова избавлялись от смысла, так что совсем избавились, и он всё-таки заснул. Проснулся в переменчивой темноте; за стенкой было почти тихо, поезд громко перекатывался по стрелкам и вскоре остановился. Леонид Михайлович стоял у открытого окна и смотрел, как отходят в темноту освещённые фонарями безлюдные железнодорожные сооружения. Он попил ещё, сходил в туалет, зажав бутылку под мышкой, лёг на свою нижнюю полку и теперь размышлял практически: можно перевезти брата к себе в столицу, чтобы устроить его в хорошую клинику, – надо подумать, как это лучше сделать; надо разыскать какое-то особое лекарство, название которого ему написала жена брата; надо выслать ещё денег на лекарства и больницу, нанять сиделку; по крайней мере, можно перевезти брата в областной город: всё-таки более опытные и квалифицированные врачи. Постепенно через эти мысли прорастала другая: брат очень плох и уже никогда не будет таким, как прежде, весёлым, расторопным и здоровым, таким, каким был всего три недели назад, когда Леонид Михайлович приезжал к нему в гости с женой и дочерью, – и это никогда будет длиться совсем недолго: месяц, четыре, год, три года, пять лет. Кривошееву стало холодно от этой ограниченности. Леонид Михайлович попробовал, как в детстве, представить событие, чтобы оно не произошло – представил, что брат умер и лежит на столе в цветочном гробу – как на старой чёрно-белой фотографии, где хоронили деда, которого он не помнил; вспомнил тут же, как хоронили отца совсем недавно и уже давно – четыре года назад. Представил, что брат калека и лежит один в пустой комнате, никому не нужный, и смотрит на обои; представил брата в инвалидной коляске на центральной площади города, безучастного к окружающему веселью; вспомнил, как медсестра выносила из-под него утку. «Но по крайней мере можно в область перевезти его по крайней мере можно в область его по мере перевезти можно в область его по крайней мере можно в область переверемеревобла», – подумал он и неожиданно заснул. Снились Леониду Михайловичу мыши, проникающие сквозь стекло, а проснулся он в уже неподвижном и светлом поезде. Следуя толпе, он пошёл по перрону, перехватывая дорожную сумку, свернул вправо, прошёл вдоль станции метрополитена и попал через высокие деревянные двери того же цвета, что и окна в покинутом вагоне, в наземный вестибюль, где обменял Аг 9056687 на картонную карточку с намагниченной полосой.