Текст книги "Остальные. Часть 2"

Рядовой Тимур Владимирович Монастыркин поблагодарил крашеную блондинку со скуластым лицом и взял покупку. «И батарейки пальчиковые купить ещё надо», – сказал он Кучерчуку, с которым вышел в увольнение. Они намеревались поехать в гости к знакомой Кучерчуку девушке, поесть домашней еды и побывать в необходимом им женском обществе. В длинном подземном переходе, совмещённом со входом в метрополитен, они нашли киоск, где продавались батарейки. Тимур Владимирович спросил у тётки в очках две штуки и отдал Аг 9056687 с двумя другими банкнотами, полученными от девушки с очень увлекательным низом живота, который он захотел запомнить надолго.

Продавец Лидия Зиновьевна Ботнарь читала детектив, нехотя отрываясь, чтобы обслужить малочисленных покупателей. Товар у неё был не первой необходимости, а книжка была увлекательной. Главная героиня распутывала убийство любовника лучшей подруги в перерывах между посещениями солярия, салона красоты и парфюмерного магазина, и делала это с таким изяществом, что Лидия Зиновьевна легко начинала верить, что при благополучном стечении обстоятельств и она, Лидия Зиновьевна Ботнарь, вполне ещё может получить и свою долю искусственного загара, и двухэтажную квартиру с двумя санузлами, и поучаствовать от хорошей жизни в распутывании кровавых преступлений – лишь бы повстречался ей в жизни достойный мужчина. Когда героиня со своим белым, редкой породы псом вынула ногу из автомобиля, остановившегося перед обувным бутиком, где героиня должна была встретиться с очередным свидетелем, переходную суету заслонило женское лицо. Оно было украшено мелкими светлыми кудряшками и хорошей, правильно нанесённой косметикой. Ботнарь выслушала покупательницу, глядя поверх очков и книги: та просила чистый компакт-диск для записи. Перед тем, как положить книгу на стул, Лидия Зиновьевна ухватила кусок предложения: «…наклейка с перечёркнутой собакой, но она смело пропустила Зигмунда вперёд…» – и, повторяя его про себя, достала из коробки болванку, выбила чек, приложила его к сдаче.

Менеджер по связям с общественностью Зинаида Вячеславовна Слуцкер повернулась к Ольге. Они возвращались на работу с позднего обеда, во время которого Ольга рассказывала о своём отпускном путешествии на Мальдивские острова, а Зинаида Вячеславовна восхищалась. Утром же счастливая и загорелая подруга показывала сослуживице фотографии: острова из иллюминатора, пляжи белого песка, Ольга в шляпе на фоне диковинной красоты заката, безупречно синий океан с белыми волнами, макросъёмки экзотических растений, разноцветные ресторанные блюда, бассейн с вытянувшей ноги Ольгой, бассейн с её мужем, Ольга на лежаке под широкополой шляпой, игра в волейбол. «И это ещё считается не сезон! – говорила Ольга. – Нам сказали, что нам повезло, и не было дождей, но два дня лило прямо целыми днями, выходишь и весь мокрый, там вообще большая влажность, даже бельё не сохнет, когда постираешь». «Рай», – сказала Слуцкер. «Просто рай», – сказала Ольга. «Настоящий рай», – сказала Слуцкер. Она тут же захотела провести свой скорый отпуск именно там, для чего решила записать фотографии Ольги на диск и показать их своему мужу Михаилу. Вечером Михаил заехал за ней, Ольга к ним присоединилась, и они втроём отправились пить кофе и есть пирожные. В кофейне к ним присоединился Дмитрий, муж Ольги. Ольга повторяла свой восторженный рассказ для Михаила, а Дмитрий добавлял свои меткие и ценные замечания. «Я тебе дома покажу фотографии – обалдеть!» – убеждала Зинаида Вячеславовна. «Кухня у них индийская такая, они вообще на индусов похожи, но есть и европейская кухня», – вспоминала Ольга. «И летающие лисицы», – добавлял Дмитрий. «Цапля! Там есть цапля, она попрошайка!» – всплеснула руками Ольга. «Попрошайка?» – изогнул свою густую бровь Михаил. Официант был медлителен и норовил исчезать. В начале вечера над этим шутили; когда кофе был выпит, а впечатления и разговор иссякли, обслуживание начало раздражать. Наконец этот парень с мелированными, длинными сзади и бритыми на висках волосами соизволил и рассчитал. На чай ему оставили едва ли семь процентов.

Официант Филипп Львович Карасёв с трудом управлялся с клиентами на своих столиках. Ругнув про себя две семейные пары, недодавшие ему чаевых, он положил полученные деньги в карман фартука и поспешил принести чай девушке, сидевшей за столиком для двоих у окна вместе с парнем, не заказавшим ничего; они, похоже, ссорились. При нём они замолчали. Парень вертел между руками зажигалкой, глядя в стол. Тонкобровая девушка с красной лентой в волосах смотрела в окно, полное отражений посетителей кафе. По пути на кухню попросили счёт две девушки, закончившие со своими пирожными. Филипп Львович взял на кассе чек, вложил его в чёрную папочку, молча положил на стол и стал собирать на поднос пустые чашки и блюдца. Девушки щебетали что-то про других девушек: кто-то кому-то перешёл дорогу. Карасёв освободил поднос, отнёс деньги в кассу, взял сдачу, заменил в ней пятидесятирублёвую купюру десятками из кармана фартука: он любил, когда чаевые в конце рабочей смены были выражены более-менее крупными купюрами. В их кафе чаевыми не делились, каждый получал то, что заработал; в других местах, как слышал Филипп Львович, все типы поступали в общую коробку, откуда разделялись на всех работников, но в таком заведении он бы уж точно, как считал, работать не стал. Он положил папочку-попрошайку на стол и пошёл к стойке, откуда было удобно наблюдать за состоянием дел на своих столиках.

Студентка второго курса Алла Рудольфовна Серьёзнова растянула мышцы лица, привлекая внимание Инны, и, когда привлекла, скосила глаза под прикрытием бровей, указывая на официанта. Инна приложила два пальца к губам, загораживая улыбку. Алла Рудольфовна открыла папочку, подержала деньги в руках, положила обратно и сказала: «Хорошенький». «Пидорок, наверное», – ответила Инна, поднимая брови и вытягивая губы. Девушки рассмеялись и поднялись, защёлкивая сумочки.

«Милашки какие», – подумал официант Филипп Львович Карасёв, когда Аг 9056687 снова попала в его фартук, и увидел, как у входной двери стоит жирный мужчина, суетливо и одышливо ищущий глазами свободный столик. У него была большая лысеющая голова, которую обклеили удлинённые до плеч волосы. От мужчины очень сильно пахло кожным салом: Карасёву, вдохнувшему воздух рядом и увидевшему хлопья жёлтой перхоти на коричневом пиджаке посетителя, захотелось немедленно и сильно стошнить. Он с трудом довёл его до свободного столика в глубине помещения, думая по дороге о том, на что похож этот едкий запах и о том, что запах такой плотности может перекинуться и прилипнуть к нему, чистоплотному. По пути за меню Филипп Львович представлял, как жир желтеет и преет в закупоренных порах следующего за ним человека, выделяя сквозь кожную преграду только невидимое концентрированное вещество, распространяющееся по его, Карасёва, ноздрям, гортани, лёгким. Снова чуть не стошнило, и Филипп Львович подумал: «Бля, вонючий мужик». «Бля, такой вонючий мужик, амбре», – сказал он Лиле, наливавшей за стойкой кофе. Отдав меню, он зашёл в туалет для персонала, встретил там Егора, сказал ему: «Бля, такой вонючий мужик пришёл, амбре», и долго, зажав попрошайку под мышкой, мыл руки с жидким мылом, обнюхивая их и подозревая, что запах просочился в его кожу. Положив папочку на стойку и обведя взглядом зал, Карасёв обнаружил, что на него пристально смотрит девушка, сидевшая у окна. Увидев, что он на неё посмотрел и, захватывая папочку, кивнул ей, она подняла руку, чтобы его подозвать. Парня рядом с ней уже не было. Филипп Львович взял счёт, завернул к ароматному клиенту, принял заказ, отворачивая нос (самое жуткое, на вкус Карасёва, пирожное и капучино), и положил, наконец, папочку на столик девушки. На нём лежала зажигалка, которую вертел в руках ушедший парень. Филипп Львович подошёл к кассе, передал заказ толстяка, взял три меню и разложил их перед двумя девицами и одним парнем, севшими у стены. Девицы были похожи друг на друга и обе тут же развернули меню; парень положил на закрытое меню сцепленные ладони и смотрел на девиц. Карасёв подошёл к столику с одинокой девушкой, взял папочку, открыл её на стойке, разменял сторублёвую своими десятками и пятидесятирублёвой, положил пятьдесят в попрошайку, а пять десяток в карман фартука, отдал деньги на кассу, поставил на поднос капучино и тарелку с пирожным, отнёс толстяку, вернул поднос, забрал папочку с чеком, положил в неё пять десяток, отнёс девушке на стол, удалился.

Специалист кредитного отдела Юлия Иосифовна Могилёвская кивнула официанту, подлила из чайника остатки зелёного чая, посмотрела на сдачу и взяла себе тридцать рублей. «Урод. Вот урод. Урод. Вот урод. Урод. Ну урод. Вот урод, – думала она об Артуре, который ушёл даже не попрощавшись. – И смеётся как урод, – думала она, глядя на жидкость в чашке, отражавшую висевшую над головой люстру, и вспоминая, как по-чужому изменялось его лицо и особенно рот, когда он смеялся: обнажались дёсны и коричневатый правый клык. – А смеётся как урод». Она встала, продолжая смотреть на поколебавшийся чай, и вышла. На улице было людно, она обгоняла, и её обгоняли, она сталкивалась со встречными прохожими и обращала внимание только на улыбающихся людей, раздосадованная ими и Артуром. «Молчишь? Ну и молчи. Блядь, урод. Молчишь? Ну и молчи. Блядь, вот урод. Вот урод. Молчишь? Ну и молчи», – продолжала Юлия Иосифовна свои размышления, злясь на окружающих людей всё больше. В метро было ужасно душно. У столба на платформе целовались, притягивая друг друга, молодой угреватый человек и белокожая девушка, оба они закрыли глаза, обнялись ртами. Могилёвская встала рядом с ними и увидела, как блестит на их лицах слюна. Ей стало мерзко. «Они, блядь, думают, что это красиво», – думала она, не отводя глаз от крутящихся на шеях голов. В этот момент молодой человек приоткрыл веки, показав косые от увлечённости поцелуем глаза, и Юлия Иосифовна вспомнила тут же внутренние уголки глаз Артура, такие же ярко-розовые, как десны, но совсем не хищные, а невыносимо желанные, и тут же поняла, что никак не может вспомнить ни одной физической с ним близости, даже самой недавней, случившейся два дня назад: ни поз, ни телодвижений, ни запахов, ни ощущений. В вагоне к ней подсел невнятный пьяный человек и стал с ней говорить. Он показывал ей, наклоняясь, своё крупное лицо, а Могилёвская не стала скрывать своего отвращения, и пьяный развёл руками. «Всё нормально!», – сказал он, а Юлия Иосифовна подумала: «Всё нормально. Это просто день такой. Всё, блядь, нормально», – и снова вспомнила, что не может вспомнить ни одного полового акта с Артуром. Она попробовала перебрать возможные случаи: «Раком, шесть девять, сбоку, на столе, когда Ленка позвонила, у подоконника, в ванной, я сверху, брала в рот, у Лёхи на даче», – всё это было, но как именно – память ничего не говорила, как будто нарочно заслоняя любую попытку вспомнить песенкой, которая играла в кофейне. Люди медленно шли к эскалатору, а Юлия Иосифовна торопилась, хотя ей некуда было торопиться. Путь заслоняла старуха с огромным задом, обтянутым колыхавшейся светло-зелёной юбкой и двигавшимся как вверх-вниз поршень. Кроме зада и толстых красных рук её мешали обогнать пакеты, которые она держала. «Блядь, толстожопая, не видишь, что ли, что я иду? – думала со злостью Могилёвская. – Блядь, что же за день такой? Блядь, толстожопая». Старуху Юлия Иосифовна обогнала у самого эскалатора, где та встала в очередь, а Могилёвская вклинилась справа и с сильной ненавистью посмотрела на измученное и мокрое престарелое лицо. Выйдя из метро, девушка села в первую же пойманную машину – битую белую «пятёрку» без зеркала с правой помятой стороны. Юлия Иосифовна жила недалеко, договорились за сорок. Водитель был громоздок и, к счастью, молчалив; радио, к счастью молчало тоже. Она снова вспомнила целующихся в метро и вспомнила вдруг, как они, ещё студентами, возвращались из загородного торгового центра, и бесплатный автобус был полон людьми, бабка с сумкой-тележкой порвала Могилёвской колготки и поцарапала ногу, подростки вокруг шутили душные шутки, а Артур просунул ей руку под футболку, под джинсы и под трусы и стал щекотать ей кобчик; она вспомнила, что почувствовала, как он вот-вот нащупает прокладку, сказала: «Ну хватит!» – и они начали целоваться, прикрытые длинным козырьком бейсболки. Прибыв на место, Юлия Иосифовна протянула четыре десятки. Водитель открыл перчаточный ящик и кивнул головой с украинскими усами, мощно спускавшимися к подбородку и загибавшимися там к несуществующим бакенбардам. Могилёвская увидела внутри беспорядочно накиданные купюры, сунула туда свои и поблагодарила водителя.

Безработный Валентин Юрьевич Выхристюк ударил по неплотно закрытому пассажиркой бардачку и тронулся дальше. В тот вечер и в ту ночь он совершал долгие и короткие поездки, побывав во многих частях большого города, перемещая по нему самых разных людей – хорошо говорившего по-русски иностранца; болтливого мужика, спешившего на вокзал и называвшего Валентина Юрьевича «командир»; две пары, возвращавшихся из кино; двоих навеселе, громко обсуждавших производство, как Валентин Юрьевич понял, рекламных роликов; двоих навеселе и с пьяной девушкой, называвшей Валентина Юрьевича «командир»; пьяного рыжего, закурившего, но потом забывшего курить, заснувшего, уронившего горящий окурок себе на брюки и набившего на бессильной голове шишку, ударившись о бардачок при торможении. Валентин Юрьевич довёз его до окраинной станции метро, предпоследней на ветке, и решил на этом закончить: на последней жил он сам. Выхристюк с трудом вытолкнул пассажира наружу, не забыв сунуть руку ему во внутренний карман пиджака и вынуть из кошелька две пятисотенных, оставив мелкие. После рыжего ещё сильнее разболелись внутренности, мучившие Валентина Юрьевича около недели. Он ехал домой по пустынным и уже светлым улицам, думая о том, что нужно идти к врачу. Остановив машину на газоне у своего подъезда, Валентин Юрьевич пересчитал заработанные деньги, крупные купюры положил в кошелёк, а десятки сунул сложенными в карман брюк. Мать, с которой Выхристюк жил в однокомнатной квартире после развода с женой, спала; в холодильнике его ждала сковорода с жареной картошкой. Валентин Юрьевич накрыл её сверху кусками варёной колбасы и поставил на плиту. Боль внутри была всё такой же резкой и глубокой. Выхристюк выключил газ. Он стал смотреть в окно на дома, накрытые мутным от облаков небом, и думал о том, что ему не хочется умирать. Убрав нетронутый ужин обратно в холодильник, Валентин Юрьевич снял брюки и рубашку и лёг на разобранное кресло-кровать – на спину, чтобы боли было меньше. Он проснулся около двух дня. Мать слила воду в туалете, тихо прикрыла дверь, прошелестела тапочками по линолеуму, прошла на кухню, открыла кран. Боли не было, но Выхристюк чувствовал себя разбитым. Он приподнялся на подушке, взял с тумбочки пульт дистанционного управления, включил телевизор, посмотрел несколько рекламных роликов, узнав среди них тот, о котором вчера говорили его пассажиры, выключил телевизор. За окном шёл дождь. За супом с разваренными макаронами Валентин Юрьевич немного поговорил с матерью, потом снова лёг на кресло и включил телевизор. Через пару часов Выхристюк вышел из дома и отправился на бензоколонку, где расплатился на кассе преимущественно десятками, в числе которых была Аг 9056687.

Кассир автозаправочной станции Вероника Леонидовна Ручкина посмотрела на усатого неодобрительно и попыталась что-то пошутить насчёт количества мелких денег, но ему, как видно, было не до шуток: он на неё даже не посмотрел, а сразу отправился к своей машине. Остальные автолюбители расплачивались в основном без сдачи, и Вероника Леонидовна избавилась от излишков десяток нескоро. Аг 9056687, в частности, она сдала с четырьмя другими красивому мужчине в красной ветровке.

Залив бензин, ведущий юрист Родион Александрович Гордеев поехал за женой: она заканчивала работу позже него. Вокруг лил дождь. Гордееву хотелось поскорее попасть домой. Следующий день был коротким. Сев в автомобиль, Родион Александрович позвонил жене, предупредил, чтобы она не задерживалась, потому что через полчаса он её заберёт: в тот день они ехали на дачу. Вскоре Гордеев и его жена шли по супермаркету рядом с её работой и собирали в тележку необходимое для выходных: продукты и напитки, туалетную бумагу, средство против засоров, мешки для мусора, угли для мангала, новый номер ежемесячного биографического журнала. «Двадцать рублей не посмотрите?» – спросил парень-кассир Родиона Александровича в ответ на две его тысячи. Гордеев заглянул в портмоне и, кивая, вынул две десятки.

Кассир Игорь Павлович Кабешев положил их в кассу, отсчитав четыре сторублёвых и набрав восемь копеек сдачи, сверясь ещё раз с табло кассового аппарата на всякий случай. Через двух покупателей – пожилая женщина с макаронами и овощами, мужчина средних лет с бутылкой водки, пакетом сока, копчёными колбасками и упаковкой киви – Игорь Павлович передал Аг 9056687 одному из двух подростков, купивших две двухлитровые бутылки колы.

Ученик девятого класса Андрей Всеволодович Устюжанин был отправлен своей матерью за последними покупками перед вечерним отъездом на юг. Для компании Андрей Всеволодович взял своего товарища Санька, которого ценил за чувство юмора и здоровый цинизм. Они увидели в супермаркете много смешных надписей и названий продуктов, над которыми насмехались с достоинством и свысока, без прорывов хохота. Отойдя от кассы, Устюжанин отдал одну бутылку Саньку, а вторую тут же открыл, прижимая к животу; дал попить и Саньку. Они спустились в подземный переход, где Андрей Всеволодович отобрал с помощью женщины с наивными глазами и в шерстяной, несмотря на лето, шапочке три десятка сборников и газет с различными головоломками. «Мамка будет довольна», – сказал он Саньку и женщине, которая подсчитывала стоимость разложенной перед ней веером печатной продукции на калькуляторе. Вышло больше двухсот рублей, и Устюжанин отдал деньги с чувством собственного взрослого достоинства.

Продавец Зинаида Викторовна Зубрилова, учитывая это чувство, смогла заработать на этом мальчике с уже огрубевшим голосом лишние двенадцать рублей, которые накинула к сумме, вычисленной калькулятором. Вырученные Зинаидой Викторовной деньги лежали в её сумке-ремне вперемешку, поэтому Аг 9056687 была передана новому владельцу к вечеру – это была женщина, взявшая журнал про работу и зарплату.

Повар Наталья Дмитриевна Шевченко, работавшая в столовой государственного учреждения, в последнее время думала о смене места. Одна её знакомая весной устроилась в санаторий с проживанием и очень этому радовалась, а Наталья Дмитриевна стала ей завидовать – ей тоже захотелось работать там, где растёт лес, течёт какая-нибудь речка, вокруг пансионат или профилакторий, а зарплата больше в полтора, как минимум, раза. Был уже конец июля, был муж и восьмиклассница-дочь, которых с собой не возьмёшь, но Шевченко не забывала своей новой мечты и поэтому регулярно покупала газету с объявлениями о работе – сравнивала варианты, строила планы, воображала жизнь на природе. В тот день Наталья Дмитриевна получила заработную плату, а на следующий отправилась с дочерью на самый большой в городе вещевой рынок, чтобы приобрести ей новые джинсы. Сначала они ходили и рассматривали ассортимент, потом стали трогать одинаковые и похожие джинсы, висевшие у разных продавцов, и приценивались к ним. Вскоре стали примерять: «А поменьше нету? – А других зеленых? – В этих у тебя жопа как у бегемота. – Нормальные джинсы, счас все так ходят. – Вон те покажите! – Мам, ну ты чё, мам. Я не буду в них ходить. Сама будешь в них ходить. – Ты как с матерью разговариваешь? – Я не буду в них ходить. – Эти почём у вас джинсы? С ума что ли? А сколько уступите? А за триста? Не хочешь – как хочешь. – Эти даже не налазиют. – Жрёшь много. Жрёшь и жрёшь. – Мам, а вон капри! – Капри тебе ещё! Почём у вас капри? – У нас девчонки все так носят, мам. – Как лахудра! – Вот там мне лучше понравились, мам, мам». Потом они заблудились, потом поругались, потом заблудились ещё раз – вокруг вместо джинсов были то крепко пахнущие кожаные куртки с их золотозубыми, румянощёкими и густоусыми хозяевами; то пустынные переулки с мужскими туфлями и их небритыми оптовыми продавцами в крепко пахнущих кожаных куртках; то ряды цветастых полотенец с голыми женщинами и лежащими тиграми, продаваемых мяукающими женщинами; то какой-то спортивный комплекс с военной техникой; то пахучие громкие кафе, куда заходили немытые бровастые грузчики, выходя с чебуреками и лепёшками; то просто суматошный базар с толкающимися покупателями, заворожёнными обилием товаров, продавцами, игравшими с покупателями как с любимыми домашними животными, и снова грузчиками, которые раздвигали толпу тележками с жёлтыми тюками и криками «Дорогу! Дорогу!». Когда снова показались джинсы, Наталья Дмитриевна так обрадовалась, что тут же нашла брюки, удовлетворившие их обеих, а потом на глаза попалась футболка, которая тоже им обеим понравилась. Вскоре появился и признак выхода – женщина в плотном чёрном платке, торговавшая носками. Наталья Дмитриевна приметила её, входя на рынок, а теперь купила у неё сразу шесть пар мужу и себе чулки.

Продавец Гульсум Огтаевна Магомедова подложила на столик носков из клетчатой стоящей рядом сумки. Торговля шла как всегда быстро. Гульсум Отгаевна работала молча: на носках и чулках лежали куски картона с указанными ценами, а говорить с незнакомыми она вообще не любила. Когда одновременных покупателей случалось слишком много, ей помогал Баят. Он как раз протягивал ей сторублёвую купюру, прося сдачи за две пары колготок. Магомедова дала ему четыре десятки, а предприниматель без образования юридического лица Баят Соялпович Магомедов передал их женщине в шортах, малиновой майке и ярких висящих серьгах.

Прапорщик Маргарита Романовна Калинина передала было одни колготки Нине, но потом сказала: «А, потом разберёмся, Нин, потом рассчитаемся», – и положила их в висевшую на правом плече сумку. Женщины приехали в этот большой город из воинской части, дислоцированной в степном городке в другой части страны, впервые за много лет. Они остановились у дальней родственницы Нининого мужа и уже успели исполнить, располагая временем, культурную программу – прогулялись по центральным улицам и площадям, заходя в дорогие магазины с охранниками и выходя из них; совершили автобусную экскурсию по городским пробкам; побывали в художественной галерее, прислушиваясь к рассказам экскурсоводов, водивших по залам группы. На рынке они оказались на четвёртый день пребывания. Они толкались среди громких и разноцветных человеческих тел, прижимая к груди сумки с кошельками и обращая внимание друг друга на те или иные товары. Приобретая таким образом просторные синтетические блузки с подплечниками и интересными узорами, телесного цвета бюстгальтеры и трусы, клубки шерсти, а также рубашки мужьям и Нининым сыновьям, Маргарита Романовна и Нина оказались перед столами, заваленными плетёными вазами, корзинками, хлебницами, тарелками и блюдами; сверху свисали такие же люстры и кашпо с пластмассовыми лианами. «Ой, Рит! – воскликнула Нинка. – Прям как раньше, как вот в советское время». «Ой, Нин, как в тот раз прямо, когда мы приезжали? Фестиваль-то ещё был!» – согласилась Маргарита Романовна и вспомнила тот год, когда они были совсем молодыми жёнами совсем молодых офицеров и проезжали через этот большой город на юг, к морю, и вспомнила, как они вспоминали тот год три дня назад, празднуя приезд с родственницей Нининого мужа. Калинина принялась щупать и осматривать эти лёгкие вещи, с которыми были связаны радующие её воспоминания, и повторяла: «Да, Нин, ты глянь. Нин, как тогда ведь. Надо же ведь. На ВДНХ мы их покупали, как счас помню». Маргарита Романовна выбрала себе две хлебницы, тут же решив, что будет складывать туда клубки шерсти. «Я вот эти, Нин, возьму», – сказала она и спросила у торговавшей изделиями азиатки цену. Хлебницы оказались ещё и очень дешёвыми. Калинина вынула из кошелька несколько бумажек, чтобы было без сдачи.

Продавец Нгуен Тхи Лин приняла деньги, развернула их, различая по цветам, и кивнула покупательнице. Затем приняла деньги от её подруги, купившей такую же хлебницу и пару блюд, отдала ей сдачу. Когда они ушли, Лин зевнула и записала приход в тонкую тетрадку в линейку и с полями. Она торговала в самой глубине рынка – здесь было пустынно, в основном у Лин покупали оптом уже знакомые ей люди. Они в основном приходили рано утром. Это было время самых больших продаж, в которых активно участвовал господин Мин. Потом он уходил к другим своим точкам, а Лин оставалась с напарницей Нгок, с которой было очень скучно разговаривать. Лин снова зевнула. Со стороны кафе, вдоль ряда с тюлевыми занавесями в её сторону шли парень с девушкой. Увидев её товар, они как будто присели, показывая пальцами, и стали идти быстрее, весело переглядываясь. И парень, и девушка, как и все розничные покупатели, совсем не смотрели на Лин и Нгок, увлечённые сравнением совершенно одинаковых предметов. Они приобрели несколько больших и маленьких блюд, люстру и декоративные бамбуковые шторы, складывая покупки в большой пакет, который парень, похожий на девушку, достал из своей красной спортивной сумки. Аг 9056687 Лин отдала со сдачей девушке, которая была похожа на парня.

Студентка второго курса Алина Георгиевна Ревунова с Кириллом искали этот развал долго и целенаправленно, но вышли, блуждая, случайно. О нём Алина Георгиевна узнала из модного городского журнала. «Эти штуковины, – писал журнал, – родом из восьмидесятых, на которые сейчас настоящий бум. За социалистический шик просят сущие копейки, так что одной тарелкой обойтись никак нельзя – берите сразу охапку, да побольше: раздарить друзьям». На этом рынке Ревунова, как и Кирилл, была впервые. «Трип реальный», – отозвался Кирилл об их путешествии по бесконечным пространствам, заполненным, как сказал Кирилл, «трэшем нереальным». По пути они купили шлёпанцы химической – как будто на них размазали разноцветный пластилин – расцветки, панамку цвета фуксии, украшенную вышитым фиолетово-жёлтым цветком и небывало дешёвый кокос – у старика, бесшумно толкавшего свою тележку среди людей, беспорядочно мешавших его движению. После заполнения пакета Алина Георгиевна и Кирилл решили выбираться. Хотели было спросить дорогу к метро, но ответить было некому: торгующие не понимали вопроса, а покупающие были дезориентированы сами. Наконец они встретили старушку, продававшую открывалки, штопоры и губки для обуви, – её лицо показалось Кириллу местным, и она действительно знала, куда нужно идти, так что вскоре Алина Георгиевна почувствовала, как рынок меняется, сужается и шумно завершается началом. Они совсем не узнавали местность: показалась какая-то деревянная крепость с островерхими башнями. Кирилл поинтересовался насчёт метро у мужчины с пачками сигарет на груди. Мужчина показал рукой и назвал неожиданную станцию: она находилась на совсем другой ветке, нежели та, из которой они вышли возле рынка. Алина Георгиевна растерялась и почувствовала, как кровь отливает от её щек, а Кирилл смешался, но быстро нашёлся: «Это же вернисаж! Чумовое место вообще. Там чумовые штуки можно найти. Чума вообще нереальная», – и уверенно повёл её мимо галстуков, спортивных штанов, помад, чебуреков, солнцезащитных очков, самсы и футболок, продававшихся по три сразу. Чтобы войти в деревянную крепость, Ревунова отдала тётке, нарумяненной, напомаженной, накрашенной и наряженной в псевдонациональный костюм, две десятки.

Кассир Мария Витальевна Лешакова почесала спину, приняла входную плату смуглой женщины с ребёнком и сказала двум коротко стриженым неторопливым мужчинам, на вид иностранцам, которые посмотрели на неё с улыбкой и отвернулись: «Вход платный, десять рублей». Один из них, в оранжевом шарфе, переспросил: «Сколько? Десять? Два тогда дайте», – и протянул сотню.

Получив Аг 9056687, дизайнер Игорь Михайлович Лесненко повёл Фридриха внутрь. Фридрих тут же захотел сфотографировать то, что он увидел, приподнял с груди фотоаппарат и, глядя в электронный видоискатель, щёлкнул. Игорь Михайлович улыбнулся Фридриху и сказал: «Это называется „Rus’-Matushka“, „Russian-derevyassian“. У меня тут друзья торговали в своё время. Сейчас они тоже уехали». Лесненко вот уже семь лет жил за рубежом, где работал в рекламном агентстве и познакомился с Фридрихом, с которым стал жить вместе, выбрав его за нежность, силу и понимание. Он вёл его по вернисажу, возбуждённый изобилием безвкусных и пошлых вещей, которые так ненавидел когда-то, а сейчас испытывал к ним настоящий восторг – наверное оттого, подумал Игорь Михайлович, что они ничуть не изменились за семь прошедших лет. Фридрих радовался как ребёнок, хвалил и трогал то, что встречалось: матрёшки с вождями (купил две разных), будёновки и фуражки (купил будёновку, с пришитой синей звездой, надел и попросил Игоря Михайловича сфотографировать), старые фотоаппараты (не купил ни одного), цветастые тонкие платки и шали (купил и тех, и других), шкатулки с лаковыми миниатюрами (купил шесть, положив в них купленные тут же лакированные значки), среднеазиатские бело-голубые тарелки (торговался Игорь Михайлович, купили пять), чёрный китель (его купил Игорь Михайлович и тут же надел; Фридрих снял, как он отдал в нём и будёновке честь), расписные деревянные ложки (Игорь Михайлович отговорил от покупки), вымпелы «Победителю социалистического соревнования» (Фридрих приобрёл три), погоны майора (купили для кителя). Всё остальное изобилие Фридрих только фотографировал – они устали от впечатлений, а покупки тяготили. Уже собираясь выходить, оказались в блошином ряду, ассортимент которого осмотрели поверхностно. Лесненко присел на всякий случай к коробке со старыми чёрно-белыми открытками с видами курортных побережий, перебрал равнодушно, перешёл к другой, с цветными поздравительными, и вдруг обнаружил там самодельную открытку: вырезанный из типографской открытки букет цветов, наклеенный на синюю цветную бумагу, наклеенную на бумагу белую. На обороте цветными карандашами и неумелым почерком было написано: «ДАРОГАЯ МАМЧКА, ПОЗДОРОВЛЯЮ ТNБЯ С 8 МАРТА, ЖNЛАЮ ТNБЕ СЧСАСТЬЯ». Игорь Михайлович умилился и вспомнил, как сам делал такие аппликации и просил у мамы денег ей на подарок к женской дате. «Фридрих, посмотри, как трогательно! Такие открытки мы делали в школе и дарили маме на Vos’moye marta. Это женский праздник. Мы делали их в классе, вместе с учительницей. У нас были специальные uroki truda. Мы учились работать», – сказал Лесненко своему сожителю. Он поискал в коробке ещё, но среди октябрьских с гвоздиками и революционным залпом трёхтрубного крейсера, майских с лентами «Мир. Труд. Май» и прогрессивным человечеством в рубашках с закатанными рукавами, мартовских с мимозами и восьмёрками, февральских с мужественными профилями моряков, лётчиков и пехотинцев и новогодних с курантами и Дедами Морозами самодельных открыток больше не было. Игорь Михайлович вспомнил запах силикатного клея и то, как он, засыхая, превращался на пальцах в желтоватую пыль, и заплатил двадцать рублей продавщице, широкой пыльной старухе с бледными ногами в коричневых чулках.