Текст книги "Русское лихолетье. История проигравших. Воспоминания русских эмигрантов времен революции 1917 года и Гражданской войны"

Глава 8
Вспыльчивая гордячка

Знаменитая русская драматическая актриса Екатерина Николаевна Рощина-Инсарова (урожд. Пашенная) (1883–1970) прославилась на сцене петербургского Александринского театра в предреволюционные годы. Среди многочисленных ролей ее, прежде всего, – Катерина в «Грозе» и Нина в лермонтовском «Маскараде». Ее имя хрестоматийно, ее игра описана в учебниках и театральных воспоминаниях.

Екатерина – старшая сестра актрисы Веры Пашенной. Их отец Николай Пашенный взял для сцены псевдоним Рощин-Инсаров. Старшей дочери досталось его сценическое имя, младшей – подлинная фамилия. В 1918 году, напрочь порвав с Александринкой и большевистским режимом, Рощина-Инсарова уехала из Петрограда («бежала» про нее не скажешь, слишком была горда и независима) на Украину, а потом и в эмиграцию. Жила в Константинополе, Риме, Париже. В 1922 году Екатерину пригласили в Рижский театр русской драмы, затем она попыталась создать собственный театр – Камерный, но интриги и собственный непростой характер вынудили ее в 1925 году перебраться в Париж. Ее поддержал князь Феликс Юсупов, она участвовала в литературно-художественных вечерах и концертах, давала уроки актерского мастерства. Однако ничего подобного российской славе ей отведать уже не довелось, но, кажется, она не жалела о сделанном выборе. Вся сила независимости слышна в ее большом биографическом интервью, записанном на пленку в 1965 году.

Екатерина Николаевна скончалась на 87-м году жизни в старческом русском доме Кормей-ан-Паризи и похоронена на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Рассказывает Екатерина Рощина-Инсарова

Я родилась в Москве и жила там до 13 лет с моей матерью. Родители мои разошлись, когда мне был год, но к отцу всегда в душе моей было обожание. Тринадцати лет мать моя отвезла меня в Киев к отцу, где я и пробыла два года. Уехала в Москву повидаться с родными и, вдруг – гром среди ясного неба – отец убит, погиб от пули ревнивого мужа. В тот же день мы с моей матерью выехали в Киев. Послана была телеграмма с просьбой подождать с похоронами моего приезда. Но те, кто устраивали похороны, не сочли нужным посчитаться с чувствами дочери, и когда поезд, в котором мы ехали, подходил к Киеву и проезжал мимо кладбища, могила моего отца была еще не зарыта. Я опоздала на полчаса. Бог им судья. Возвращаться в Москву по многим причинам я не хотела. Меня приютил дядя, двоюродный брат моей матери. Я пришла к Соловцову, хозяину театра, и попросила взять меня в труппу. И вот в 15 лет началась моя карьера драматической актрисы. Это было в 1899 году.

В каких театрах вы начали свою карьеру?

Начала у Соловцова в Киеве. Месяц мне не давали ничего ввиду того, что кончина моего отца была так недалека. Потом шла пьеса «Гроза», и мне дали маленькую роль Глашки. И так я волновалась; а когда в последнем акте она выходит с фонарем, плачет и говорит что-то, я так была растрогана. Одним словом, актеры заволновались и сказали, что из этой девчонки не будет толку. Меня мои родные выписали – боялись, что я, девочка, останусь одна – в Москву. Осенью я приехала в Одессу, где начинался всегда сезон соловцовской труппы, но мне так там было тяжело, и мне так мало дали жалования, что мне показалось это обидным. А так как перед этим летом я встретила антрепренера николаевской труппы Аярова, который мне сказал: «Катюша, если вам будет нехорошо в Киеве в труппе, приезжайте ко мне», то я поехала на жалование 60 рублей в месяц. Это мне казалось большим, потому что в Киеве мне дали такое мизерное жалование, что я обиделась. Я подумала: неужели я хуже всех? Так что – следующим был Николаев.

На следующий год мой дядя, артист театра Корша, устроил меня к Коршу, где я пробыла год, потом открылся в Москве театр Пуаре, где я тоже пробыла год, но этот театр закрылся, и я уехала опять в провинцию. После сезона в театре Корша, где я играла, конечно, вторые роли, там был Синельников – замечательный режиссер, который подметил во мне что-то такое. Организовалось Товарищество артистов театра Корша, и меня взяли в Пензу на весенний сезон, на первые роли. Я была страшно горда.

В какой пьесе, в каком году вы выступили в первой роли?

Это было в 1901 или 1902 году. Точно не помню. В Пензе это было. Я играла «Измаил», я играла «Новый мир» – это все старые пьесы, которые шли. Имела большой успех, меня очень просили местные люди, которые занимались театром, остаться на летний сезон. Но я не согласилась, потому что театр был летний, без крыши, а так как я была слабого здоровья и боялась заболеть, я отказалась. Они очень жалели, и один из этой комиссии, там была целая организация театральная, написал стихи, довольно бездарные, где были слова:

Увы, она была ажурна, И это было очень дурно. Ей холод вреден, как цветам, Ну, словом, нету счастья нам.

Вот это мои первые успехи. А затем я получила письмо от антрепренера Крылова, уже шел разговор обо мне, что вот талантливая, молодая – мне было 17–18 лет – что он предлагает мне служить в Ростове. Я поехала в Ростов и провела сезон в Ростове. Следующий сезон служила у него в Новочеркасске. Потом летний сезон в Озерках. Когда в Петербурге узнали обо мне – если вы читали статью Тэффи – журналисты заволновались, начали писать, что появилась молодая талантливая актриса. Затем я уехала на зиму в Самару, и в Самаре уже получила приглашение в Петербург от театра Литературно-художественного общества (иначе он назывался Театр Суворина, потому что он принадлежал Суворину). Вот первый контракт на первые роли в Петербурге в 1906.

Значит, после революции 1905 года. И потом вы работали и жили в Петербурге?

Да. У Суворина я работала четыре года, потом ушла от него. Там трудные были условия для работы в том смысле, что была масса нелепостей несмотря на то, что Суворин обожал театр. Очень интересный был старик, между прочим. Мы с ним очень много разговаривали об искусстве, обо всем. Он любил со мной говорить. Он говорил: «Она сумасшедшая девчонка, но очень талантливая. Я ее люблю за это».

Но я от него ушла, и он очень рассердился. Написал мне письмо, какое это безобразие, что я ухожу, и в конце спросил: «А, может, вы передумаете, ась?» Я ему ответила, что единственный, кого мне жалко в этом театре оставлять – это вас. Остальных я совершенно не жалею, директоров ваших. И нет, я не передумаю. Тогда он мне написал, «Благодарю вас за годы, проведенные в моем театре, за ваш талантливый труд, сказал бы вам до свидания, если бы не был так стар». Вообще хорошее уже письмо второе было. Я очень любила Суворина.

И куда вы потом пошли от Суворина?

Не знаю, куда. У меня не было ничего, не было ангажемента. Идти назад в провинцию – это был шаг назад. Так что я сидела в Петербурге и просто отдыхала от атмосферы Малого театра, которая была во многих отношениях неприятна. И вдруг получаю телеграмму от Незлобина на роль Анфисы. Шла «Анфиса». С «Анфисой» удивительно странная история случилась. Она была принята на Императорскую сцену и в должна была идти в Малом театре. В Петербурге она шла в каком-то частном театре и не имела успеха. Была принята на Императорскую, и там были три актрисы, которые должны были играть Анфису: Найденова, Левшина и моя сестра Пашенная. По очереди. Роль была, по тогдашним временам, замечательная – Вампа, как теперь нас называют.

И вот приехал на генеральную репетицию Теляковский. А во втором акте есть такой рискованный разговор, когда сестра этой Анфисы, которая знает, что та живет с ее мужем, говорит, что горничная нашла в кабинете интимную принадлежность ее туалета. Теляковский сказал: «Я не могу этого пропустить, в Императорском театре этого не должно быть, снимаю пьесу». Представляете, какой скандал – с генеральной репетиции сняли пьесу. Три актрисы лежат в истерике. Потому что обидно, такая роль… И тут же Незлобин перекупил у Андреева эту пьесу, и ему, Андрееву, стали говорить все журналисты, которые меня знали: «Если вы хотите, чтобы пьеса имела успех, нужно, чтобы играла Рощина, ей подходит и по облику, и по всему». Мне прислали телеграмму, и я приехала в Москву. Когда я приехала в Москву, у Незлобина были ужасные дела. Богатый купец, большой театрал, он был перед этим антрепренером в провинции. Он решил уничтожить и победить Художественный театр. Не хочу говорить… Одним словом, успеха не имела постановка «Черных масок» Андреева с разными новшествами, которую ставил Марджанов. Театр пустовал. А так как с «Анфисой» был скандал… Я совершенно не отношу это к себе, сняли пьесу, выписали какую-то актрису, приехала актриса-москвичка. Это Незлобин решился. Одним словом, пьеса эта сделала с января, с начала года, восемьдесят полных аншлагов. И я, и пьеса имели большой успех. Это бывает так, подойдет роль, или что-нибудь. Это 1910-11 год приблизительно. Вот сезон подходит к концу… Причем Незлобин страшно ревниво относился, когда говорили: «Пойдем на Рощину», а не «пойдем в театр Незлобина». Это ему не нравилось. Одним словом, он меня не любил, несмотря на то, что я ему, кроме хорошего, ничего не сделала. Кончается сезон, я не знаю, что будет дальше. Успех, сборы, а разговоров об ангажементе нет. Не мне же начинать разговор, я все-таки была всегда очень самолюбива. Вдруг получаю телеграмму из Харькова от Синельникова, мол, вот, предлагаю тебе – а он меня знал еще девочкой – службу в Харькове, буду счастлив, если согласишься. Как раз рядом стоит Незлобин. Я говорю:

– Батюшки, это из Харькова телеграмма!

Он говорит:

– Это не от Синельникова?

– Да.

– Вас приглашают?

– Да.

– Екатерина Николаевна, если я с вами до сих пор не говорил, так это просто потому, что не решался. Я думал, что вы просто не хотите.

– Почему же вы думали, что я не хочу?

И вот в тот же день мы с ним сговорились, послала отказ в Харьков и на следующий сезон осталась у Незлобина. Там я играла «Обнаженную», играла «Сон осеннего вечера», Д’Аннунцио, потом еще какую-то пьесу Новикова. Но, главным образом – «Обнаженная» и «Анфиса». У «Обнаженной» был очень большой успех. Причем Незлобин не хотел ее ставить, говорил, что у нас театр-ансамбль, а это для актрисы пьеса. Я говорю: «У вас ансамбль мне не подходящий. Если у вас театр-ансамбль, тогда я уйду». Одним словом, пьесу, против воли и желания Незлобина, поставили, а потом на репетиции генеральной была моя большая победа, потому что подошел Незлобин в слезах и говорит: «Вы так играли, я никогда ничего подобного не видел». Я говорю: «Вот видите, а вы не хотели ставить». Так что пьеса имела успех. Но я думаю, что это нескромно, что я так рассказываю. Понимаете, свидетели-то перемёрли, скажут, что вру. Я боюсь.

Мы забыли еще упомянуть вашего отца, ведь он тоже был артистом. И, очевидно, ваша тяга к театру с малых лет проходила под влиянием вашего отца?

Несомненно. Дело в том, что, когда я приехала в Киев, я сначала жила у моего дяди. Потом у дяди переменилась жизнь, вернулась к нему его жена, одним словом, я должна была уехать, потому что переменили квартиру. Жизнь изменилась. Я жила у актрисы Аграмовой. А летом отец поехал в Винницу – там было такое летнее дело, товарищество, такой смешной театр, вроде избушки на курьих ножках. И я умолила отца, чтобы мне позволили сыграть водевиль: я большая. Это мне тогда еще не было пятнадцати лет. А этот водевиль я играла в любительском спектакле в Перловке, когда там дети играли. Отец был против того, чтобы я шла на сцену. Он говорил, что у талантливых отцов всегда бывают бездарные дети.

Я репетирую, и вдруг входит в театр отец. Садится. Я замерла. Репетировала я, конечно, в полный голос, старалась вовсю. Потом вижу: отец встал, когда я кончила репетировать, пришел за кулисы. Говорит: «Пойдем в аллею, мне с тобой надо поговорить». А он нервный был, легко плакал, когда волновался. Он встал передо мной на колени и говорит: «Прости меня, я думал, что ты бездарна. А ты талантлива по-настоящему, и ты будешь актрисой». Я, конечно, заплакала, кинулась к нему на шею. Вот мое посвящение в актрисы. Он меня посвятил в актрисы, мой отец. А следующей зимой он погиб, так что не мог меня вести, я уж одна выбивалась. Было тяжело, конечно. Многое в провинции было трудно.

После вашей работы в Москве, когда вы вернулись опять в Петербург?

В Москве в один из спектаклей… Я не знаю, как это рассказать, потому что, если расскажешь, не поверят, а свидетели перемёрли. А я не могу выкинуть ни одного слова.

Я считаю, что, конечно, нельзя выкидывать ни одного слова, и ваш рассказ очень ценен для истории русского театра. Поэтому нет никаких оснований не верить тому, что вы говорите.

Я вам скажу. Не относите это к тому, что я очень хорошая актриса была. У каждого человека в жизни бывает полоса, когда ему везет, когда ему все улыбается. Вот такая полоса началась у меня после театра Незлобина. В один прекрасный день на спектакле были Ермолова, Садовская, Южин и художник Коровин, который был в большой дружбе с Теляковским и делал дождь и хорошую погоду в театре. (Владимир Аркадьевич Теляковский (26 января [7 февраля] 1860, Санкт-Петербург – 28 октября 1924, Ленинград, СССР) – русский театральный деятель, администратор, мемуарист. Последний директор Императорских театров (1901–1917), прим. ред.)

Я, конечно, когда увидала такую аудиторию – а я всегда вижу всю публику – играла так, как, может, никогда не играла: с большим подъемом, волновалась страшно. И вот после третьего акта влетает ко мне Ермолова в слезах, влетает Садовская в слезах, входит Южин, потом Коровин, который вообще был человек очень экспансивный. Влетает, хватает меня за ногу, целует мне туфлю и кричит: «Шаляпин, Шаляпин в юбке, гений!». И за ними – взволнованный Незлобин, потому что у меня такое общество в уборной.

Потом, на другой день, я просыпаюсь довольно поздно, мне горничная говорит: «Барыня, звонил три раза Коровин и просил позвонить». «А номер телефона он оставил?». – «Нет». В книжке нет номера телефона. Я поняла, что запахло жареным, потому что мне много говорили, что меня будут приглашать на Императорскую сцену, а я не верила. Я звоню в театр к Южину, спрашиваю: «Александр Иванович, вы не знаете номера телефона Коровина?». Южин говорит:

– А зачем вам?

– Он звонил три раза, просил позвонить, я не знаю номера его телефона.

– Екатерина Николаевна, я вам скажу, только прошу вас, если Коровин к вам приедет, примите меня раньше, чем его. Я хочу с вами поговорить.

– Слушаюсь.

– Когда я могу приехать?

– Я через час буду готова, я еще в постели.

Потом звоню Коровину, он говорит:

– Я должен вас видеть. Немедленно.

– Немедленно нельзя.

– Почему же нельзя?

– Потому что я не одета. Потом у меня доктор… – ну, что-то наврала.

– Когда же можно?

– В два часа, скажем так.

– В два часа. Смотрите, мне необходимо.

Приезжает Южин и говорит:

– Екатерина Николаевна, после того, что я видел вчера, я считаю, что не имею права не известить Теляковского о том, что появилась такая молодая актриса, которая нам нужна. Одним словом, всякие милые слова. Я говорю:

– Очень вам благодарна, только не убивайте нас окладом, потому что у нас оклады скромные.

Дело все в том, что, когда мне было очень тяжело у Незлобина в Петербурге, я приехала в Москву, к сестре, в Малый театр. Там тогда Ленский был главный режиссер, гениальный актер и чудный человек, и он очень любил мою сестру. А я вообще никогда не умела устраиваться, идти извилистыми путями, поэтому просто решила в лоб пойти. Прихожу в уборную к ней вечером и говорю: «Вера, проведи меня к Александру Павловичу. Я приехала проситься, чтобы меня взяли в Малый театр». Вдруг вижу три пары глаз, в ужасе на меня устремленных – там актрисы гримировались. Обыкновенно так не делалось, все как-то тайком ходили договариваться. Сестра тоже так удивленно говорит: «Пойдем, я тебя проведу». Отвела меня к Александру Павловичу. Я говорю: «Александр Павлович, позвольте познакомиться, я приехала к вам с просьбой взять меня в Малый театр. Я вам не буду много рассказывать о себе, скажу только, что я играла, скажу вам мой оклад, который получала, скажу вам поездки, которые я делала. Оклад мой был 800 рублей в месяц. Но я пойду на любой оклад, на самый маленький, какой вы мне дадите. Мне очень тяжело в Петербурге, я гибну там как актриса, и я обожаю Малый театр, буду играть все, что вам угодно. Не думайте, что я такой альтруист, я просто знаю, что в конце концов вы увидите: я могу что-то делать в театре, и я займу место, которые я должна занимать. Но, во всяком случае, я сейчас ни на что не рассчитываю, дайте мне самый маленький оклад, какой существует».

Кажется, тогда существовал оклад 75 рублей в месяц.

– Это очень красивый жест, я вам очень благодарен, – говорит он.

– Я мечтаю работать под вашим режиссерством, – отвечаю я.

– К сожалению, у меня уже есть молодые актрисы. У меня есть Найденова, у меня есть Левшина, у меня есть Пашенная и у меня есть Гзовская.

– Извините, что я вас побеспокоила.

И я уехала. Это было в середине зимы. В эту уже зиму я приехала к Незлобину, играла «Анфису», потом «Обнаженную», и вот случилось это приглашение Южина, на которое я ответила «не тесните нас окладом».

– Александр Иванович, полтора года назад я приезжала к Александру Павловичу и просила взять меня на 75 рублей в месяц.

– И что же?

– Он мне отказал.

Он схватился за голову:

– Э-э-э…

– А сейчас я залезла в долги, я перевезла обстановку сюда, это все стоило денег. Стоили платья. Я в долгу как в шелку. Взять маленький оклад я не могу, я возьму самый большой, какой существует, если мне его дадут.

– Это ведь ужасно будет, вас начнут есть в театре.

– Это мне безразлично. Я думаю, что окончательно меня не съедят.

– Хорошо. Тогда я телефонирую Теляковскому. Значит, Коровин к вам приедет?

– Приедет.

Уехал Южин, проходит полчаса, является Коровин. Но Коровина вообще надо было знать, он все так делал – вихрь, а не человек.

– Вы готовы? Одевайтесь!

– Куда?

– В контору Императорских театров. Подписывать контракт.

– Подождите, так нельзя. Вы дайте мне хоть немножко сообразить, в чем дело.

– Нечего соображать, едем сию секунду, контракт готов, вас ждут в конторе, и больше ничего. Только имейте в виду, что внизу стоит автомобиль, полный журналистов. Закрывайтесь муфтой, чтобы они не видели, кто едет.

Одним словом, я выхожу на подъезд, стоит автомобиль, а за ним стоит автомобиль с закрытыми занавесками. Не знаю, как они все пронюхали. Там управляющей конторой Обухов. Тоже особенный тип, такой шармер светский, занимался гипнозом, у него великолепный голос. Он пел в салонах и считал, что он замечательный гипнотизер, оккультист. Обухов встречает:

– Здравствуйте! Пожалуйста, Екатерина Николаевна.

– Что такое? Пожалуйста, дайте мне опомниться, я ведь так не могу сразу.

– Вот контракт.

– Сколько?

– 6, 7 и 9 тысяч в год.

– Нет, это мне не подходит.

– Ну что вы, это же первый оклад!

А это тогда был большой оклад, во всяком случае для молодой актрисы. Пятьсот рублей в месяц выходило. Но я говорю:

– Нет, это мне совершенно не подходит, даже разговора не может быть.

– Да как же быть?

Коровин говорит:

– Что «как быть?»? Вы ничего не понимаете. Вы – бюрократы. Сейчас надо звонить Теляковскому.

– Хорошо, – говорит Обухов.

Коровин звонит к Теляковскому. Теляковского нет, он уехал куда-то. Коровин обливается холодным потом:

– Проклятые бюрократы! Он уехал, а Незлобин стоит у подъезда и перекупит, и будете знать, где раки зимуют.

– Вы подождите, вы не волнуйтесь, – говорю я.

– Когда же он будет, черт его возьми? Говорит, что в 7 часов. Тогда, Обухов, мы просто сделаем так, мы Екатерину Николаевну не выпустим до 7 часов из конторы. Вот и все.

– Господа, как же не выпустите. Я так не могу, мало ли что мне может понадобиться.

– Домой-то уж вы ни в каком случае не поедете!

Ну, что вам сказать коротко? Меня выпустили под честным словом, что я домой не поеду. И я поехала к актрисе Парчинской, позвонила ей, сказала: «Слушайте, покормите меня обедом, пожалуйста, я из конторы, меня домой не пускают». И в 7 часов я приехала контору. Позвонила, конечно, домой. Моя мать была тогда. Я говорю: «Мама, ты не беспокойся, я в конторе и не могу приехать до 7 часов». – «Да что же ты там делаешь до 7 часов?». – «Ну, это я не могу тебе сказать. Одним словом, не беспокойся».

В 7 часов приезжаю в контору. Коровин берет телефон, звонит и кричит:

– Владимир Аркадьевич? Это Коровин у телефона. Владимир Аркадьевич, Рощина-Инсарова, актриса, которая, когда играет, всегда аншлаг.

– Что?

– Аншлаг! Ну, что вы, не понимаете слова аншлаг?

– Да вы выньте нос из трубки. И дайте я поговорю, – говорю я.

Беру трубку:

– Владимир Аркадьевич, Рощина у телефона.

– Очень рад слышать ваш голос.

– Мне предлагают контракт, такой оклад мне не подходит.

– Сколько вы хотите?

– Я хочу 9, 10 и 12. (Это был оклад, который Ермолова получала).

– Хорошо.

Думаю: «Ой, продешевила!» И продолжаю:

– Кроме того, у меня есть обязательства, у меня есть долги, которые я должна заплатить, поэтому мне нужна безвозвратная ссуда.

– Сколько?

– Пятнадцать тысяч.

– Хорошо.

Думаю – дура, надо было больше сказать!

– Подписывайте контракт.

– Видите, я не могу подписать сегодня контракт, потому что Незлобин об этом ничего не знает, я должна ему сказать, мне неудобно так подписать.

– Нет, вот видите, я вам иду навстречу, а вы мне не идете. Почему же вы не можете подписать сегодня?

– Я вам даю слово, что подпишу во вторник. (Это было, по-моему, воскресенье).

– Ну, хорошо, тогда дайте расписку, что вы подпишите контракт.

– Я вам даю слово, это для меня дороже всякой расписки. Во вторник я приеду и подпишу. До свидания.

– До свидания, целую ручку.

– Как же так, – говорит Обухов, – я ведь подготовил контракт.

– Во вторник. Можете подождать, не умрете.

Я уже разговариваю более развязным тоном, потому что вижу, что люди совсем с ума сошли. Я приехала во вторник и подписала контракт на три года. Причем поставила условие, что буду два года в Малом театре, а на третий год меня переведут в Александринку, потому что там вся моя жизнь сложилась. И с Незлобиным случился очень характерный разговор. Незлобин как-то официален со мной был, он мог бы быть милее, все-таки я подняла театр и отбила ему все убытки, и театр пошел. Незлобин говорит:

– Я слышал, вы были в конторе Императорских театров?

– Да.

– Подписали контракт?

– Нет.

– Екатерина Николаевна, может быть, вы могли бы со мной поговорить по этому поводу.

– Пожалуйста.

– Сколько вы бы желали получить?

– Я ничего не желаю, потому что я уже подписала контракт.

Я тогда получала тысячу рублей в месяц у Незлобина. Причем, что характерно: я приехала играть Анфису на 1200. Но когда кончился сезон, он мне сбавил двести рублей. Это только со мной может кто-нибудь устроить. Он говорил: «Мне бюджет не позволяет». Я думаю, ну, Бог ним.

– Девять, десять и двенадцать тысяч я получать буду.

– Ну, если я вам предложу 15 тысяч?

– Не пойду.

– Я вам предложу 25 тысяч!

– Не могу, я обязалась подписать контракт.

– Я вам предлагаю 35 тысяч! – Такой купеческий разговор.

– Я не могу, я дала слово.

– Сорок пять тысяч вас устраивает?

– Очень. Но я, к сожалению, не могу.

Все-таки у меня дрогнуло сердце. Все-таки 45 тысяч на полу не валяются. Конечно, когда я приехала в контору и спросила Теляковского, нельзя ли на год отложить, меня подняли на смех. Ну, хорошо.

А все это происходило весной, и тут я думаю: какая я дура, почему с сентября месяца контракт! Я же и летом могу получать жалование. Все-таки 750 рублей на полу не валяются. Думаю: нет, я переделаю. Приезжаю в контору, там Южин и Обухов, контракт готов. Обухов сидит в углу, верхом на стуле, поздоровался со мной официально, я ничего не поняла, и сел как-то опять. Смотрит. Южин говорит:

– Вот контракт.

– Александр Иванович, я вот о чем с вами хотела поговорить. Я не хочу с сентября контракт, я хочу с мая.

– Ну, Екатерина Николаевна, текст же готов, заготовлено все. Это же все надо переписывать.

– Ну что ж, у вас в конторе сидит много народу, пускай перепишут. С какой стати я буду терять три месяца?

– Ну да. Но ведь через три-то года это ведь кончится тоже в мае.

– Я надеюсь, что вы меня все-таки не выгоните через три года, продолжите контракт.

– Это ужасно. Как это вы не сказали? Не знаю, что делать.

А Обухов все сидит так, облокотившись. Пошел в контору, прошло 15 минут, приносит мне новый текст – с мая месяца, все как следует. Южин подписал, я подписала. Обухов подходит Южину и говорит:

– Александр Иванович, это история театра пишется! Поцелуемся.

Южин ему довольно холодно отвечает:

– С удовольствием.

Поцеловались, потом говорит:

– Но я вас, Сергей Трофимович, попрошу больше в моем присутствии гипнозом не заниматься.

– А в чем дело? – спрашиваю я.

– Да вот, пожалуйста. Он решил, что он вас так загипнотизирует, что – «вы увидите, она приедет и сбавит». А вы нам тут же три месяца набавили.

Так вы начали играть на сцене Императорских театров с 1 сентября, с начала сезона?

А перед этим получала три месяца жалование, ни за что, ни про что.

Видите, какие курьезы я вам рассказываю. Понимаете, актриса Ермолова для меня кумир, и Федотова для меня кумир, но ни одной из них не проходилось так заключать контрактные операции. Они бились, добивались. Ермолова же сколько времени играла такие неподходяще роли. Такая гениальная актриса! Так что все это не потому, что я была такая замечательная. Просто такой случай.

Вы были более решительным человеком.

Решительным-то я была, но тоже страшная растяпа, меня можно было так надуть! Но тут уже я решила, что нет. Просто началась такая полоса жизни. А потом кончилась. Я – фаталист.

Екатерина Николаевна, может, мы вернемся обратно в Петербург? Вы бы рассказали очень интересный инцидент, который у вас произошел в театре Суворина, вследствие которого вы ушли. Я думаю, что это очень характерный случай, который было бы интересно отметить.

Собственно говоря, я не из-за этого ушла, а потому, что там директора своих ставленников и ставленниц всовывали в театр. Тяжелая атмосфера. Но вообще этот инцидент играл роль. Дело в том, что я потребовала себе прибавки. Заявила, что мне мало того жалования, которое я получаю, и хочу 200 рублей в месяц прибавки. Было заседание дирекции, дело шло к весне, и состоялось постановление, что моя просьба уважена. И каждый из директоров подходил ко мне и говорил: «Это я вам устроил, я старался». Каждый отзывал меня в сторону и говорил, какой он замечательный, как он мне помог. Я была очень довольна, мы выпили шампанское за мое и за их здоровье. И поскольку я всегда жила выше средств, то забирала жалованье каждый месяц вперед. И в конечном результате, когда подошел к концу сезон, вдруг мне говорят, что мне ничего не приходится получить.

– Как так, почему?

– Вы же получаете 600 рублей в месяц.

– Как 600 рублей? Состоялось постановление дирекции!

– Ничего подобного, это в протокол не внесено.

– Ах, так?! Хорошо, тогда я играю последний спектакль на будущей неделе и ухожу из театра.

Алексей Сергеевич Суворин тогда был за границей. И началось волнение в дирекции: как же это так, без него решить. Наконец Суворин приезжает. Тогда все мои друзья – авторы, Потапенко – говорят: «Поезжайте, Суворин приехал. Расскажите ему, объясните». – «Нет, не поеду. Пусть разберется сам. Не хочу». Потому что я оскорблена, так не делается. Проходит несколько дней, и в тот день, когда я играла последний спектакль, мне приносят за кулисы бумагу о том, что дирекция постановила, в виду совершившегося недоразумения, заплатить вам то, что вы считаете нужным, а что касается заявления вашего ухода из театра, то дирекция предоставляет вам право поступать по вашему усмотрению. Точно могла бы мне запретить! Я тогда сказала: «На такую глупую бумагу я могу только подписаться следующим образом: Прочла с удовольствием. Екатерина». Тогда тот, который принес бумагу, помялся и говорит: «Нет, Екатерина Николаевна, я лучше потом вам принесу, когда вы будете в другом настроении». И унес бумагу. Тогда я через день поехала к Суворину. Он меня встретил:

– Наконец-то пожаловали?

– Да, пожаловала. Я хотела, чтобы вы сами разобрались, в чем дело.

– Да, я разобрался. Знаете, что тут было!

И выдал всех своих директоров с головой. Это очень характерно для Суворина.

– Вы не представляете себе, что происходило: хлопали дверьми, выбегали, друг друга к черту посылали, ругались, предателями называли друг друга, и все говорили про вас. Я сказал: «Дело не в деньгах, а дело в том, кто соврал – вы или она». Они мне все, конечно, говорят, что вы. А я сказал: «Не думаю; потому что, если бы она соврала, она бы оправдывалась. А она мне прислала письмо, что она уходит из театра, потому что с вами работать не желает, и всех вас прямо дураками и жуликами назвала. Вот. Так что я не думаю, чтобы она соврала».

Я была очень тронута этим, и потом мне было очень интересно услышать этот рассказ. Но я все-таки ушла из театра, потому что мне невыносимо было там работать. И Суворин был очень огорчен. Написал мне сначала дерзкое письмо, как это удивительно, что я ухожу, как это я себе набиваю цену. Я ему ответила тоже дерзким письмом, тогда он мне написал очень милое письмо: «Благодарю вас за ваш талантливый труд, за годы, проведенные в моем театре. Сказал бы вам до свидания, если бы не был так стар. До свидания, Екатерина Великомученица. P.S. Может, еще передумаете, ась? Суворин». Я заплакала над этим письмом, оно меня растрогало.

Теперь вернемся обратно в Москву. После того, как вы начали выступать на сцене Императорского театра, и до вашего переезда в Петербург, расскажите, пожалуйста, об этих двух годах, которые вы провели в Москве?

Хотите, я вам расскажу очень трогательное мое знакомство с Гликерией Николаевной Федотовой? Ко мне приехала одна дама, москвичка, моя хорошая знакомая и говорит: «Екатерина Николаевна, с вами хочет познакомиться Гликерия Николаевна Федотова. Не хотели бы вы к ней приехать? Она с трудом ходит, уже старенькая». Она с костылем ходила. У нее был деформирующий ревматизм, подагра. Я говорю: «Конечно, я буду счастлива». Вот мы приехали. На Плющихе особнячок, двор, заросший травой, ступеньки, крылечко. Вошли, такая милая моему сердцу обстановка, такая старинная, уютная, дедовская обстановка. И вот вышла ко мне старая женщина – а глаза молодые, замечательные – и говорит:

– Очень рада с вами познакомиться. Спасибо, что вы ко мне приехали.

– Гликерия Николаевна, это я счастлива, что вы меня позвали. – И поцеловала ей руку.

Она посмотрела на меня и сказала мне сразу:

– Ах, вот ты какая! Дай я тебя поцелую.