Текст книги "Русское лихолетье. История проигравших. Воспоминания русских эмигрантов времен революции 1917 года и Гражданской войны"

Когда в тоске самоубийства Народ гостей немецких ждал, И дух суровый византийства От русской церкви отлетал.

А дальше печатается:

Мне голос был. Он звал утешно, Он говорил: «Иди сюда, Оставь свой край, глухой и грешный, Оставь Россию навсегда.

И Ахматова кончает стихотворение тем, что голос она не стала слушать, что это голос недостойный. Совсем недавно в своей книжке «Реквием» она начинает свою эту поэму:

Нет, и не под чуждым небосводом, И не под защитой чуждых крыл, – Я была тогда с моим народом, Там, где мой народ, к несчастью, был.

Значит, она опять, чуть ли не через сорок лет, повторяет свою тему, что она гордится и рада тем, что она прожила эти годы в России.

Я думаю, что суд над всеми нами принадлежит будущему. Я лично считаю, что если этот суд будет беспристрастный, то этот суд признает, что часть русской интеллигенции и русской литературы должна была уехать из России просто потому, что то, что в эти сорок лет печаталось и писалось в России, не представляет собой Россию. Может быть, это были очень талантливые люди, очень талантливые писатели, но на уровне русской литературы прошлой, советская литература сталинских времен никак не была. Я не хочу разводить какую-нибудь эмигрантскую гордость и говорить, что здесь мы остались на уровне прежней русской литературы. Ни в коем случае – ни толстых, ни достоевских, ни пушкиных, ни лермонтовых среди нас не было. Но у нас тут были темы и тут касались вопросов, мы говорили о вещах, которые в России осмеивались и причислялись к пустякам и каким-то классовым предрассудкам. И вот ради того, чтобы эти русские темы продолжить и, по мере сил, оказаться на уровне русского прошлого, я думаю, стоило потерять родную землю, оказаться на чужой земле, в бесправном, в сущности, положении, без тех преимуществ, которыми пользовались советские писатели, разъезжавшие по всяким конгрессам, имевшие дачи, пенсии, как Алексей Толстой и другие, прожить, в сущности, бедную, скитальческую жизнь, чтобы по мере сил постараться быть верными настоящей, подлинной России, никакой казенной цензурой не задавленной. Вот мне хотелось этим кончить в оправдание того, что наш отъезд из России не был случайностью и не был ошибкой.

Глава 5
Правая рука Сикорского

Испытатель, певец и общественный деятель Борис Васильевич Сергиевский (1988–1971) принадлежал к поколению первых в России воздухоплавателей. Его институтскими друзьями были легендарные люди – Сергей Уточкин и Игорь Сикорский. Свою историю Сергиевский излагает в беседе с журналистом, а мы скажем несколько слов о том, как протекала его жизнь после переезда в Америку. Недолгое время он зарабатывал исполнением оперных арий, а затем поступил инженером и летчиком в компанию Игоря Сикорского, где выполнял все инженерные расчеты по трехмоторному самолету S-35, на котором планировалось совершить трансатлантический перелет во Францию. Став шеф-пилотом фирмы Сикорского, Борис Васильевич с 1928 по 1937 годы был главным испытателем, установил 17 рекордов скорости и высоты, в 1931 году совершил перегон S-38 из Нью-Йорка в чилийскую столицу Сантьяго (17 тысяч километров). На этом же самолете в 1934 году участвовал в экспедиции американского писателя и фотографа Мартина Джонсона по Африке.

В 1938 году работал в компании Георгия Ботезата, еще одного российского эмигранта, бывшего профессора Петербургского политехнического института, который в 1920-х построил первый в США вертолет для Helicopter Corporation of America. Сергиевский испытывал экспериментальные образцы его вертолетов и сам участвовал в строительстве машин. В годы Второй мировой служил техническим советником военной авиации США, а после войны работал пилотом на чартерных авиалиниях. И делал это вовсе не для заработка: его жена-американка была дочерью миллионера. Просто пилот всегда хочет летать.

Борис Сергиевский был председателем Общества бывших русских летчиков в США, почетным председателем всех объединений русских летчиков в зарубежье. Участвовал в работе Русского Общевоинского Союза, возглавлял Союз Георгиевских кавалеров, руководил Союзом русских военных инвалидов и Американо-русским союзом помощи престарелым. Входил в Толстовский фонд и дружил с Александрой Львовной Толстой. В 1998 году вышла по-английски его книга «Самолеты, женщины и песни. Записки боевого аса, пилота-испытателя и искателя приключений». Издание подготовили писатель и историк Адам Хохшильд, племянник Бориса Васильевича и специалист по авиации Алан Форсайт.

Рассказывает Борис Васильевич Сергиевский

Я родился в Гатчине 20 февраля 1888 года. Мой отец был инженер путей сообщения, и его работа была в это время в Гатчине. Но мне было всего два года, когда мой отец как специалист по портовым сооружениям, был переведен на юг в числе строителей Одесского порта. И мое детство прошло, главным образом, на берегах Черного моря. Отец был командирован для разных сооружений из Одессы по разным другим местам – и на кавказском побережье, и в Крыму – и мне пришлось в детстве проводить больше всего времени там, на берегу Черного моря. Реальное училище я окончил в Одессе – частное реальное училище немецкое Святого Павла. По окончании реального училища я поступил в Киевский Политехнический институт и продолжал заниматься там. К началу войны я фактически окончил Политехнический институт, но у меня был на руках дипломный проект, который я не успел защитить студентом, и я, уже поступив на военную службу, продолжал учиться в Политехническом институте.

Когда началась война, я был произведен в офицеры из запаса еще в 1912 году. В это же самое время меня страшно заинтересовала авиация, я брал частные уроки у моего приятеля Уточкина, знаменитого летчика в свое время, и первый самостоятельный полет я сделал 16 марта 1912 года.

Мне пришлось начать войну в пехоте. И хотя я имел право как уже летающий человек быть в авиации, мне было неловко уходить из полка. Когда начались боевые действия, авиация была в самом зачаточном виде. В авиацию мне удалось поступить только после двадцати месяцев пехотной службы, и это дало мне возможность, будучи в авиации, видеть многие части фронта. Нас, летчиков, было мало, и нас все время гоняли, перемещали из одного места фронта в другое. Таким образом к 1916 году, как раз в периоде, близком к революции, я побывал на всех участках фронта: сначала в разведывательном отряде, а потом в истребительном. Я имел возможность видеть обстановку и знать, какие трудности у нас были в 1915 году, и как в течение 1916 года эти трудности преодолевались.

Перед февралем, когда произошла Февральская революция, настроение на фронте и наше положение на фронте было таково, что мы были абсолютно и совершенно уверены, – а я был уже в чине штабс-капитана к тому времени, что снабжение было замечательно улучшено даже в смысле артиллерийских снарядов. Будучи в авиации, мне приходилось иметь с этим дело и получать указания, как действовать, к тому же я в это время уже командовал истребительным отрядом.

Раньше была страшная бедность, но к весне 1917 года у нас было полное артиллеристское снабжение, была тяжелая артиллерия – мой младший брат служил в тяжелой артиллерии. И таким образом мы рассчитывали, что с наступлением весенней погоды, когда военные действия смогут снова начаться, будет победа. К сожалению, расчет этот не оправдался, хотя некоторые, очень либерально настроенные люди из тех, с кем я имел дело – молодежь, офицеры – как будто были довольны, что будет республика. Но уже начиная с того времени, когда был издан Приказ номер Первый, который фактически отменял военную дисциплину и лишал нас возможности командовать без помехи со стороны всяких комиссаров, которые фактически не понимали сами военного дела и не могли знать, как это ужасно отразится на настроении солдатской массы, мы почувствовали, что ничего из этого не выйдет. У нас было глубокое разочарование, потому что резко изменилось отношение солдатской массы к командному составу, даже к самому младшему командному составу. Даже в таком небольшом соединении как авиационный отряд, где командир авиационного отряда имел, тем не мене права командира отдельной части, даже здесь стало почти невозможно проводить мероприятия, которые могли бы привести к победе. И мне здесь нечего рассказывать, это всем ясно и все знают, как, несмотря на громадную армию – ведь фактически 11 миллионов было под ружьем – фронт стал откатываться назад, и какая это была страшная катастрофа.

Вы помните, при каких условиях вы в первый раз услышали о том, что произошло в Петрограде, и какое впечатление весть об этих событиях произвела на вас лично и на ваших друзей?

Фактически в момент объявления об отречении Государя я находился не на фронте, а в командировке в Севастополе, где были получены новые истребительные отряды, и я был в Севастопольской школе. Офицерский состав Севастопольской школы, как и всех школ, был очень молодой, вряд ли кто-нибудь был там старше тридцати лет. Небольшое количество людей, которые, может быть, были социалистических убеждений, конечно, обрадовались тому, что будет республика, но думали, что с этим сознанием солдаты пойдут за свободную страну более охотно воевать. Через несколько дней после революции моя командировка окончилась, я поехал обратно на фронт во Второй истребительный отряд, и там мы убедились, что это полное крушение. Мы были все воодушевлены тем, что прежде всего нужно все-таки избавиться от немецкого нашествия на нашу родину, а затем уже строить новое. Будет ли это монархическая власть, будет ли она республиканская – мы считали, что прежде всего нужно победить, а потом уже устраивать свободную, неоккупированную страну так, как будет возможно. Были, конечно, надежды на то, что Учредительное собрание установит какой-то для всех приемлемый строй, но результаты всем известны.

Таким образом сразу после Февральской революции начался уже распад и развал фронта? Не постепенно?

Развал начался сразу, как только вышел Приказ номер Первый, который разрушил дисциплину.

А новое правительство, которое было установлено, пользовалось ли популярностью среди офицерства и среди солдат? К Керенскому как относились?

Чрезвычайно отрицательно, исключений не было, насколько мне известно. Может быть, на первые несколько дней было положительное отношение к нему, но как только этот приказ вышел… Дело в том, что каждый, кто был на военной службе и занимал хоть какую-то, хоть маленькую командную должность, великолепно понимал, что воевать без дисциплины невозможно. И так как Керенский был ответственен… Автором приказа был Соколов, но Керенский был премьер-министр, так что ответственность за этот приказ полностью лежит на нем.

Среди военных – генералов, командующего состава – кто пользовался особой популярностью и любовью?

Корнилов.

Какие у вас остались воспоминания о том, что называется Корниловским выступлением, Корниловскими днями? Какой отклик это нашло у вас лично и у тех, кто были вместе с вами?

Вот это, я вам скажу, осталось в моей памяти с чрезвычайной яркостью. Авиационный отряд, где я служил, находился только в нескольких верстах за фронтом, в Радзивиллове, на Юго-западном фронте. Нас все время перемещали, это было и в момент революции. Мы ничего не знали еще о выступлении Корнилова, но я помню, в это время уже масса солдат других частей, не только авиационных – а в Радзивиллове тыловые расположения были – уже никто не отдавал чести. Наши собственные солдаты, моего отряда, отдавали честь более или менее украдкой, а постановление было никакой части не отдавать. Ходили в страшно распущенном виде: в растрепанных шинелях, в нечищеных сапогах, вид был уже совсем не воинский у них. Утром я вышел, мне нужно было пройти некоторое расстояние пешком от того места, где было наше управление отрядом, и вдруг я вижу, что подавляющее большинство солдат, которых я встречал, были как-то более прилично застегнуты и почти все без исключения отдавали честь. Я остановил одного унтер-офицера, которого я знал, и спрашиваю: «В чем дело?». Он говорит: «Порядок будет. Корнилов, главнокомандующий, издал приказ, что нужно навести порядок. Вот теперь, может быть, будет дело». Ну, после этого произошло то, что мы знаем – Керенский повернул против Корнилова, что было, по нашему глубокому убеждению, предательством. И, насколько я знаю, почти без исключения все, кто были в это время на военной службе, с кем бы я ни разговаривал потом в эмиграции или в те времена, они все считали, что Керенский погубил армию и погубил Россию.

А в течение лета 1917 года продолжались еще боевые действия? Ваш отряд нормально работал как военная единица? Вы вылетали, было снабжение?

Да. Авиационные отряды работали нормально, потому что это были солдаты-специалисты, за исключением обозных, но их было сравнительно немного, мы знали каждого в лицо. Но пехота разложилась, а нам приходилось вести разведку тоже, и мы видели, что делалось, как отходили самовольно, и как попытка Керенского к наступлению рухнула несмотря на то, что мы имели колоссальное количественное преимущество на тех участках фронта, которые мне были знакомы. И в смысле снабжения – мы были полностью снабжены к началу революции.

Вопрос, который не связан непосредственно с революцией, но мне просто интересно ваше мнение относительно русской авиации того времени и авиации немецкой и австро-венгерской. Если сопоставить самолеты, летчиков, технику, знания, где был перевес?

Авиация как раз была в этом смысле исключением в сравнении с остальной армией. Количественное преимущество всей армии, главным образом пехоты, было определенно на нашей стороне. Авиация же была гораздо количественно слабее, чем германская и комбинированная австро-германская. Тем не менее, мы вполне успешно выполняли, принимая во внимание нашу численность, те задания, которые нам были поручены и, насколько возможно, истребительная авиация не пропускала разведчиков и бомбардировщиков несмотря на то, что на каждый отряд был назначен большой участок фронта, приходилось очень много летать. Когда была хорошая погода, мы возвращались только набирать газолин и – опять на дежурство вдоль фронта. И делали свое дело. Нам не препятствовали до большевистского переворота.

А на каких аппаратах вы летали? Это были французские аппараты?

В истребительной авиации были французские аппараты. Было небольшое количество французских аппаратов, построенных в России на заводе «Дукс» («Dux») по французским чертежам и лицензии. Было некоторое количество английских, но очень мало – «Сопвичи» были. Было несколько отрядов разведывательных, снабженных пленными немецкими аппаратами очень высокого качества, с более надежными моторами. Но истребители у нас были исключительно на Юго-западном фронте, французские, главным образом, «Ньюпоры» и несколько «СПАДов» было.

Французские аппараты были хуже немецких?

Я бы этого не сказал. Они были более управляемые, они были легче и лучше набирали высоту. По скорости некоторые уступали немецким, но немецкие были более тяжелыми. Всегда преимущество у того, кто выше, чтобы нападать сверху. Даже если у вас меньше скорость, когда вы идете на снижение, можно почти до любой скорости дойти. Я бы предпочел сражаться на французском «Ньюпоре», чем на немецком «Роланде», который был с мотором «Опель» – гораздо более сильным мотором, но тяжелый, с водяным охлаждением и не столь поворотливый в воздухе для боевых действий. Мы были вполне довольны нашим снабжением. Наши разведывательные аппараты были слабее, гораздо более тихоходные и становились сравнительно легкой жертвой для немецких истребителей, но я с точки зрения истребителя говорю, что мы были вполне довольны нашими «Ньюпорами» и «СПАДами».

Я читал про создание в то время Сикорским самолета «Илья Муромец». Мне было интересно, они летали? Что вы помните?

Они летали очень мало. Они были очень тихоходные. Сикорский был пионером многомоторных аэропланов, он первой в мире построил четырехмоторный аэроплан. Но в смысле боевом они были только предшественниками того, что имеется сейчас в этой области. Это было детство многомоторных аэропланов, и они сравнительно мало принимали участие в войне.

Сейчас мы вернемся от авиации на фронт. Когда в первая раз вы заметили большевицкую пропаганду среди солдат, офицеров или, может, у вас остались воспоминания о пропагандистах, которые приезжали в отряды? Что они говорили, как они говорили, о чем они говорили, и как их встречала солдатская и офицерская масса?

У нас было впечатление такое, что большевики всегда присылали откуда-то этих пропагандистов. Из тех солдат, с которыми приходилось все время иметь дело, мне лично никогда не пришлось встречать настоящих большевиков. Появлялись люди, одетые в солдатскую форму, но всегда из какой-то другой части. Возможно, что это просто были профессиональные агитаторы, которые одевались солдатами и посылались для пропаганды. Главным образом апеллировали они к солдатской массе тем, что вот теперь больше войны не нужно, что пролетарии всех стран соединяйтесь, что то же самое произойдет у противника, что нужно кончать войну и возвращаться домой делить землю помещичью, потому что каждому будет участок, помещиков больше не будет, нужно истребить всех. И, вообще, теперь вы хозяева и грабьте то, что у вас награбили. И все позволено – можете совершенно безнаказанно убивать офицеров, которые вас ведут на бой. Если вы их не убьете, то вас убьют немцы, а если вы убьете своих офицеров, то вы можете идти домой и забирать землю, имущество. Вот, говорит, у этого офицера у вашего, смотрите, какая теплая шуба, а ты ходишь в тонкой солдатской шинели. Отдай ему свою шинель, забери шубу. Будет сопротивляться – убей его, наказания не будет.

И вы продолжали быть на фронте все лето и осень 1917 года?

Да, до большевистского переворота включительно. А когда произошел этот переворот, нам не сразу пришлось признать это. Мы продолжали некоторое время наши действия, несмотря на то, что они объявили перемирие, обещали, что будет мир. И, в частности, мой личный опыт был следующий. В ноябре, когда было сказано, что военные действия прекращены, что правительство будет заключать мир и никаких военных действий не производить, вдруг появляется немецкий разведывательный аэроплан и пролетает над нашим фронтом. Я поднялся на своем истребителе и сбил этот аэроплан несмотря на то, что был приказ прекратить военные действия. Но этот немецкий аэроплан был на нашей стороне. Я считаю, что раз они ведут разведку, я должен был так поступить и, вообще, я не желал признавать этот приказ. И сейчас же после того, как этот случай произошел, ко мне прибегает писарь из нашего отряда, который был выбран депутатам в Совет солдатских депутатов, и говорит, что идет заседание военно-революционного суда и сейчас вас арестуют за нарушение приказа, спасайтесь. Ну, мне пришлось уехать в результате того, что я исполнил свой долг, как я считал, сбивши немецкий аэроплан.

Какие у вас остались воспоминания о Совете солдатских депутатов, кто были его члены в вашем отряде, чем они занимались, какие вопросы они решали?

Лично из нашего отряда большевиков не было. Всегда в этих Советах руководящую роль занимали более организованные, именно большевики, председательствовали обыкновенно большевики, явные или тайные, и всякие крайние меры, всякие жестокости и расправы – тут они были инициаторы. Взять как пример мой случай – фактически меня предупредили, что я буду, по всей вероятности, арестован и расстрелян, и мне пришлось уехать в тыл переодетым.

Расскажите о вашей личной судьбе, о последних месяцах 1917 года? Куда вы поехали и что вы видели уже в тылу?

Я посещал прежде всего, Киев, где была моя семья. Я сказал, что Россия уже вышла из войны, но война вообще продолжается против Германии, и что я постараюсь перейти в какую-нибудь из союзных армий. Я обратился во французскую военную авиационную миссию и в английскую, и меня приняли в английскую авиацию. Я поехал в Петербург и через Берген попал в Англию. Последний год войны, до 11 ноября 1918 года, когда она окончилась, я был в английской авиации. И я сейчас состою в «Ассоциации английской авиации», я председатель «Союза бывших русских летчиков» воюющих за границей, на все страны.

А когда вы были в английской авиации, вы так же принимали участие в боевых действиях, летали?

Конечно, да. Мне пришлось пройти двухнедельный курс ознакомления с английской авиаций, потому что у них были другие аэропланы, а через две недели меня уже перевели на боевую службу. И потом, после перемирия, не сразу отпустили, а назначили меня инструктором воздушного боя в одной из английских авиационных школ на юге Англии.

И вы уже в Россию не вернулись?

Вернулся. Как только началась гражданская война, почти сразу я поехал в армию Юденича, и был там до развала, когда почти вся армия заболела тифом. Действия армии там кончились в начале 1920 года. Тогда я стал пробираться одиночным порядком на юг, и когда попал в Варшаву, по дороге в Крым, я явился к представителю генерала Врангеля. Был там такой генерал Махров, и он дал мне приказ формировать авиацию 3-й армии генерала Врангеля. Этой 3-й армией командовал генерал Пермикин, армия действовала на Проскуровском направлении рядом с польской армией. Еще война в Польше продолжалась, но это был очень недолго, и Польша заключила мир. Когда армия Пермикина была интернирована в Польше, она должна была отступить вместе с польскими войсками. После этого я уехал в Соединенные Штаты.

Я хотел вернуться к 1917 году. Вы говорили, что из Киева вы через Берген в Англию направились. Вы проезжали через Петроград? Какое осталось у вас впечатление о городе тех дней? Это, наверное, было зимой 1917–1918 года?

Это было как раз в районе Рождества и Нового Года 1917 года. Мне запомнился печальный вид города. Мое впечатление о проезде через Петроград, где я остановился на несколько дней, было неприятно в том смысле, что улицы были переполнены солдатской массой, которая потеряла уже совершенно всякий воинский вид. Я был фактическим свидетелем того, как солдаты подходили к офицерам, которые не сняли еще погоны в это время, и требовали снятия погон, а с некоторых просто срывали погоны. И это производило отвратительное впечатление.

Конечно, я уверен в том, что люди, которые производили такого рода физическое насилие над офицерами, были, по большей части, подговорены поступать таким образом, чтобы обезглавить и по возможности сделать невозможным снова возрождение русского фронта. Политика большевиков, как нам казалось в то время, была направлена к обезглавливанию, они старались уничтожить наилучших из командующих как во флоте, так и в армии, чтобы не было лидеров.

Это то же самое, что Сталин постарался сделать в Польше. Может, это не относится к нашей теме, но я имею в виду массовое истребление всех пленных польских офицеров. То же самое повторилось как политика большевизма при Сталине, когда в Катыни были истреблены 10 тысяч польских офицеров, ни за какую другую вину, кроме той, что они могли бы быть лидерами свободной Польши. То же самое делалось в то время, когда я покидал Россию. Мне хорошо известно, что было сделано даже заявление «нужно истребить лучших, потому что они могут пойти против нас». Это повторялось неоднократно, и когда говорили, что кто-то был прекрасный офицер, отлично относился к солдатам, он так популярен, говорили, что это-то и плохо, что он так популярен, поэтому нужно его обязательно вывести в расход.

А в то время говорилось о том, что большевики являются агентами немцев, что они получают немецкие деньги? Были разговоры, слухи?

Определенно, да. Мы все были убеждены, знали, у нас были доказательства, потому что это так называемая окопная правда, они были субсидированы, и мы знали, что это идет из Германии.

Вспоминая ваши разговоры с солдатами вашего авиационного отряда, а они были, несомненно, в гораздо лучшем положении – и питание было лучше, им не надо было сидеть в окопах, они лучше жили – вот эти солдаты, о чем они больше всего говорили, что их беспокоило в те дни перед Октябрьской революции?

Они были довольны. Главная масса была довольна, что война кончится и пойдем домой.

Но солдаты авиационного отряда не были крестьянами, это были городские жители, пролетариат?

Специалисты, механики, которых их было сравнительно немного, и летчики были из солдат, унтер-офицеры – их было немного, и почти всех их потом производили в прапорщики – те были городские большей частью. Но ведь был обоз – лошадиная тяга была еще даже в авиации, дороги русские не были достаточно подготовлены для механического транспорта, и хотя были у нас и автомобили, но у нас служило примерно 120 человек обозных – а это, большей частью, крестьяне. А для крестьян главное было, чтобы поскорее кончилась война и вернуться домой.

Я хотел вас спросить о вашей судьбе после того, как вы попали в Америку. Вы сюда приехали в каком году?

В 1923-м.

И с тех пор вы здесь и живете?

Не все время. В связи с моей службой мне пришлось провести два с половиной года в Южной Америке. Но служба была у меня в американской компании, я заведовал авиационным отделом американской компании, которая строила нефтепровод в Колумбии. Я летал вдоль реки Магдалена, когда производились изыскания, а потом, когда строилась линия, развозил деньги и персонал на все станции, которые строились в джунглях. Так что два с половиной года я был в отсутствии, а остальное время я был в США и, главным образом, работал в области авиации.

Вы сейчас еще продолжаете летать?

Я кончил летать 1 января 1965 года. Летал 53 года.