Текст книги "Русское лихолетье. История проигравших. Воспоминания русских эмигрантов времен революции 1917 года и Гражданской войны"

Вы сейчас говорите о днях после февральской революции?

Да. Мы узнали об этом только двадцать восьмого февраля. Я сидел в своем кабинете – это был экономический отдел Главного комитета Всероссийского Союза городов – и писал передовую для русских «Ведомостей», это была интеллигентская газета. Я писал о продовольственных комитетах, которые ввело царское правительство, вдруг ввалилась громадная толпа, которая заявила, что в Петербурге революция. Ну, естественно, перо я положил и в кабинет больше не возвращался, потому что было не до того. Я говорю о себе, но тоже самое было со всем московским населением. Все преобразовалось, все преобразилось. Были, конечно, у нас уличные сходки, уличные речи, все призывали и клялись, вспоминали, ходили к казармам, целовались с солдатами, всё как полагается. Но у нас это всё проходило в гораздо более спокойной, мирной и менее яркой форме, мы только повторяли Петербург.

Это было в первые дни. Потом у меня началась будничная партийная жизнь. Я, кроме того, был избран в члены Главного комитета Союза городов. Там я что-то делал, уже не помню что, но это продолжалось недолго. Главным образом, моя работа сосредоточилась на издании газеты «Труд». Это был орган Московского комитета партии социалистов-революционеров. У меня не было ни денег, ни бумаги, ни сотрудников – никого. Я был один, и я все должен был сделать. Кончилось дело тем, что выходила газета по мере накопления материала, то есть того, что я написал. Расхватывали ее с жаром и с энтузиазмом, потому что это была партия социалистов-революционеров.

Все это время я пробыл в Москве, с выездом в Петербург только на три дня в апреле месяце, и в мае, когда собралось особое совещание для выработки Закона об Учредительном собрании, уехал в Петербург, чтобы остаться там уже до разгона Учредительного собрания. В феврале-марте я вернулся в Москву, где был в июне три дня и в августе.

Но в Москве, хотя я был избран в Московскую городскую Думу, у меня не было времени пойти даже в Думу посмотреть, как там происходит это собрание, в котором главенствовали эсеры. Некогда было. Такая работа. Я же ведь не только заседал в особом Совещании, я был и членом редакции «Дело народа». Я читал лекции, я читал доклады, я писал – ну, не хватало меня! Может быть, я очень медленно работал. Мне казалось, что я недостаточно медленно работаю, но я был занят, я очень многого не видал.

Уже в Москве я был в озабоченном, скажу, настроении, перед грандиозностью задач, стоявших не столько передо мной и перед партией – перед Россией. А когда я приехал в Петербург в первый раз – двадцать первого апреля – это было через три дня после того, как начался конфликт с Милюковым. Восемнадцатого апреля он издал ноту союзникам, где подтвердил старые требования царского правительства на Дарданеллы. Поднялась буча, в значительной мере основательная, но она вылилась в такие невозможные, с моей точки зрения, формы, неожиданные для того настроения, в котором проходили первые недели или полтора месяца революции, что я был потрясен, убит, и с того времени во мне вера в успех революции если не исчезла, то была подорвана. Я видел не народ, не организованных людей, а толпу. Там были и убийства! Большевики и другие говорили – это были убийства, вызванные провокаторскими выстрелами. Я не производил расследования, но я думаю, что было не так. Это была демонстрация, начальная перед репетицией к тому, что произошло уже в июле. В апреле, через полтора месяца после того, как произошла революция, такая гуманная, такая светлая, такая радостная, такая многообещающая – были уже убийства без всякого основания. Это была уже толпа – ochlos, а не сознательная, организованная, народная демонстрация. То, что обозначалось формулой Керенского – «взбунтовавшиеся рабы». Они взбунтовались, и это было совершенно отвратительное, на мой взгляд, зрелище. Цель, которой они добивались, была достигнута до того, как эти демонстрации произошли. Вот это я видел.

В Петербурге я видел, конечно, Неву и получал наслаждение от нее, но был я на улице, действительно, в июльские дни – это тоже была толпа. Я видал этих матросов кронштадтских, которых привел Раскольников, позднее – раскаявшийся коммунист и невозвращенец, отказавшийся вернуться в Россию. Так вот, я видал и Раскольникова: он играл одну из крупных ролей при разгоне Учредительного собрания, декларацию об уходе большевиков он докладывал. Конечно, они были распропагандированы – убежденные большевики, матросня была дикая, которая не совсем понимала, что она делает, и даже те, которые их привели, не все сказали им, ради чего их привели. Но достаточно того, что они арестовали временно Чернова, и Чернова освободил Троцкий. Тут же все это происходило, перед Таврическим дворцом. Это я видал!

Я возвращался из Павловска в Петербург, или в Петроград в день, когда Корнилов был объявлен, так сказать, преступником, или повстанцем против Временного правительства. И я знаю, что происходило на улице. Я знаю, что происходило в бывшем дворце Андрея Владимировича, который стал штаб-квартирой центрального Комитета социалистов-революционеров. На мой взгляд, там была паника. Керенский утверждает, что ничего подобного не было ни в правительстве, ни, как он думает, нигде. То, что я видел, на мой взгляд, может быть определено как паника, и, хотя само восстание оказалось пуфом, тогда люди не знали, чем это кончится.

В чем же выражалось то, что Вы назвали паникой?

Выражалось в том, что надо было мобилизовать моментально все районы; необходимо принять экстренные меры; кого-то посылали в одни места, других посылали в другие места. Словом, всё было переведено на военное положение. Всех мирных штатских людей перевели на положение «Враг идёт! Враг у ворот!», и так далее. У меня такое было впечатление. Я не могу конкретизировать это, но я слыхал, что говорили, я видал лица. И я сам, не зная всех подробностей – позднее вскрылось, что всё это зиждется на Завойке и на Овадине, то есть на совершеннейших авантюристах – но я думал, что это действительно движение, возглавленное Корниловым, которое имеет за собой войска, весь генералитет, если не всё офицерство, а это кое-что.

А не было подсознательного ожидания угрозы справа, которое всё время присутствовало и с первыми сообщениями о Корнилове вышло наружу?

Все левые, во главе с большевиками, начали говорить о том, что контрреволюция идёт, она уже пришла, и так далее, с первого дня революции. Поэтому, по примеру революций в других странах, они кричали: «Волк идёт! Волк идёт!», а волка-то не было. И Церетели в своей знаменитой речи, когда он сказал, что контрреволюция может прийти в левые ворота, был пророком! И имейте в виду, что разногласия между правыми социалистами и левыми, как в социал-революционной партии, так и среди меньшевиков, проходили по этой линии: по какому флангу, или по какому крылу надо бить? Чернов написал: «Противник где находится? На правой стороне или на левой стороне?» Мы, правые, социалисты-революционеры и меньшевики, считали, что угроза может прийти слева. Все левые, с Лениным во главе, с первого же дня революции были уже в России. А ведь Ленин не ожидал этой революции, он еще девятого января 1917 года в своей речи в Цюрихе говорил, что его поколение не доживёт до революции: «…И только нам передать надо последующим поколениям завет того, что было провозглашено девятого января 1905 года».

Когда я просматривал и перечитывал Вашу книгу «Дань прошлому», мне бросилось в глаза, что Вы мало пишете о Ленине и о большевиках. Когда вы пишете о весне, о лете 1917 года, они у Вас появляются на политической сцене только уже перед самым октябрём.

Это объясняется очень просто. Ленин появился в Петербурге в самом начале апреля, третьего апреля. Ленин появился в России, но на политической арене он играл очень скромную роль, его не признали его собственные ученики и единомышленники, за исключением Сталина и ему подобных. Большинство – Каменев; я не помню, с кем был Молотов, – все они были против него. И когда он выступил в Таврическом дворце на собрании социалистов, представителей советов (там были только социалисты разных мастей, и по преимуществу, конечно, большевики), то виднейший большевик Гольденберг сказал, что он «не понимает Ленина, что это ведь анархистские речи. Ведь не стало Ленина-лидера большевизма, марксиста, появился лидер анархизма». И он был не одинок. Ленину в начале пришлось преодолевать препятствия в собственной среде, а все его противники особенно не считались с ним, не имели дело с ним лично, они имели дело с идеями более общего порядка, то есть с нападками на Временное правительство, которые социалисты более умеренного толка, или вошедшие в правительство, или поддерживающие правительство считали вредными для судеб революции. Поэтому вся работа Ленина в первое время сосредоточилась на том, чтобы привлечь на свою сторону свою партию большевиков – в этом он преуспел. Ему несколько раз приходилось туго в своей собственной партии. Я только напомню, что во время Брест-Литовского мира он доходит до того, что выходит из Центрального комитета и идёт к матросам. Вот чем он грозил! И то же самое было в самом начале. Ведь когда он приехал с тем, с чем он приехал, это было неприемлемо ни для кого.

Я хотел вернуться к моменту приезда Ленина. Сейчас во всех учебниках ленинские апрельские тезисы считаются и расцениваются как что-то страшно важное, то, что само по себе произвело революцию в России. В те дни вы сразу же услышали об апрельских тезисах? Они действительно по всей России стали известными?

Они были напечатаны и стали всем известны, но показались настолько нелепыми, настолько несоответствующими действительности! Это ведь скачок в анархию, поскольку провозглашались «Советы повсюду!» и советская система, о которой никому было не известно, что это значит. Потому что Советы, которые были в 1905 году, не преследовали цели стать правительством. Они были орудием борьбы против самодержавия для достижения определённых целей. И не только тогда, но и позже. Даже большевики отстаивали и демократию, и демократическую республику, и всеобщее избирательное право – всё, что принято было всеми социалистами мира.

Ведь вы же помните, что Ленин встал на путь ленинизма гораздо позже, только в 1915 году, когда он решил использовать Первую мировую войну в интересах скачка, или превращения России в трамплин для мировой революции и социализма.

Вы помните штурм Зимнего дворца?

Я был на улице, когда осаждали Зимний дворец. Во время атаки на Зимний дворец меня не пропустили! Больше ничего! Стояли эти солдаты. Не пропустили не только меня, но не пропустили и тех министров, которые хотели пойти и тоже быть арестованными там. Кажется, это был Прокопович.

Осталось ли впечатление какого-то большого боя, перестрелки?

Нет-нет-нет. Этого я ничего не видал. Я и не знал, что там имеется «Аврора». Я её не видал, этой «Авроры». Я, было, пошёл на улицу, вижу: ну, не прорываться же мне одному. Я был один.

Каковы были причины успеха эсеров на выборах в Учредительное собрание? Вы же проработали в партии эсеров почти весь этот год. И, может, у Вас есть какие-то мысли? Почему именно так было?

Во-первых, потому что народ русский в 1917 году не был с большевиками – это совершенно очевидно! На всех выборах они терпели поражение. Они получали одно время больше голосов, чем раньше – это верно, но они всегда терпели поражение. В особенности, когда они начали Гражданскую войну. Они же всё время говорили, что они против Гражданской войны, что Гражданская война – это Керенский, это все жёлтые социалисты. Но до настоящего времени имеются авторы, которые доказывают, что Гражданская война была затеяна большевиками в порядке самозащиты. Есть утверждения, в частности, Сталина, который совершенно откровенно и цинично признает, что это была маскировка, якобы в том и заключалась наша гениальная тактика, что мы, под видом самообороны, готовили нападение. Я об этом писал в моей книге «Дань прошлому», цитировал то место, где это напечатано в полном собрании сочинений Сталина, мне не трудно Вам его указать. И это не одно место, это общее, теперь это более-менее добросовестные, даже большевистские свидетели признают, что это было так. Троцкий тоже признает, что это была маскировка. Значит, прежде всего, народ был против большевиков, потому что они подняли Гражданскую войну.

А у эсеров была притягательная земельная программа для большинства населения – ведь это же не только Петербург голосовал. В Петербурге эсеры не имели такого большинства, как они имели по всей стране. А крестьянство, в громадном своем большинстве, голосовало за эсеровскую программу – за землю и волю. И что это было так, я Вам приведу сейчас совершенно неопровержимые свидетельства. Приведу свидетельство, трижды данное Лениным, и свидетельство Троцкого. Разрешите мне процитировать это, потому что этот исторический факт многие не знают, а некоторые стараются забыть. Значит, на следующий же день после захвата власти, с 26 октября 1917 года, комментируя Декрет о земле, Ленин сказал – а тогда ещё можно было высказываться против того, что говорится в заседании Верховного Совета Союзов – он сказал: «Здесь раздаются голоса, что наказ и самый декрет составлен эсерами. Пусть так. Не всё ли равно, кем он составлен?». Такое невинное! Так сказать, не расписался в получении, а просто отвёл: «Не мы, не мы! Ну, не всё ли равно? Безразлично».

А вот что он сказал, когда победа была уже закреплена, после Гражданской войны, на третьем съезде Коминтерна 12 июля 1921 года, цитирую дословно: «Почему мы победили? Мы победили потому, что приняли не нашу аграрную программу, а социалистов-революционеров, и осуществили программу эсеров. Вот почему эта победа была так легка! Девять десятых крестьянской массы в течение нескольких недель перешло на нашу сторону». Ну, что вы хотите еще? И в другом месте он говорит: «Партия пролетариата взяла революционные требования у партии крестьян, у эсеровской партии, резко враждебной в большинстве своем большевикам».

Я не говорю сейчас о том, что они сделали с этой программой. Ничего похожего практически не получилось из того, что следовало из этой программы, но это в значительной мере способствовало успеху эсеров.

Марк Вениаминович, Вы уже упоминали о том, что Вы были выбраны в Учредительное собрание и также немного сказали о том, как вы шли с Черновым в этот январский день к Учредительному собранию. Расскажите подробнее о том, что происходило в этот день. Я читал, что призыв к Учредительному собранию – это же был вековой идеал. И когда настал день Учредительного собрания, каковы были Ваши чувства?

Это был не только бедлам, это было нечто среднее между цирком и лобным местом. Люди – главным образом на левом фланге – большевики и левые эсеры, они точно взбесились, обезумели. И не думайте, что это я говорю, это говорят они сами. Есть такой Масловский есть, в царское время он работал в библиотеке, потом стал левым эсером, после перешёл к большевикам – очень талантливый писатель, журналист и автор нескольких книг. И этот Масловский – Мстиславский его литературный псевдоним – писал, что это уже не жутью пахло, а безумием. Так он пишет, а кто это безумие создавал? Он!

Я вспоминаю и вижу открытые рты, в особенности у Луначарского; помню сжатые кулаки, потрясаемые в воздухе, бьют о пюпитры этими кулаками, кричат, визжат, свистят через пальцы, которые кладут в рот. Спиридонова, Крыленко, Комков – левый эсер – это все на авансцене сидящие члены Учредительного собрания, весь левый фланг. Поскольку он там присутствует – 25 % всего собрания. А обстановка какая? – все это окружено вооруженными красноармейцами, солдатами, матросами; с револьверами, с обоймами, с винтовками. То же самое и на хорах.

Иногда винтовки наводят на лысый череп эсера-народовольца, сидевшего два раза на каторге по восьми лет – Минора. И на нас наводят. Я же сидел около председателя Чернова, рядом с ним, на подиуме как секретарь. А члены правительства сидели сзади нас. Слева от нас Ленин сидел, немножко развалившись, так сказать «в неглиже с отвагой». Он не говорил, но он руководил, он направлял. Он говорил, когда кому кончить речь, когда вообще замолчать, когда уходить, когда декларацию читать. Это он велел, вернее, посылал записки. В какой-то момент я пошел по всему дворцу, поднялся на второй этаж – там была клоака. Это было чудовищное явление. Мы там сидели с двух часов, до пятого часа следующего утра, и это было пыткой. Конечно, распространялись всякие слухи о том, что нас сейчас всех увезут, арестуют. Есть не давали, и свет гасили, значит надо было запастись свечами. Ну, вся эта история описана. С точки зрения бытовой или мелкой истории – это очень интересно!

Известная поэтесса, которая иногда играла либеральную роль, но, по существу, была совсем не либералкой, но как поэтесса была чрезвычайно даровита – Зинаида Николаевна Гиппиус писала: «Наших дедов мечта невозможная, / Наших героев жертва острожная, / Наша молитва устами несмелыми, / Наша надежда и воздыхание, – / Учредительное Собрание, / Что мы с ним сделали…?» А ее муж, писатель Дмитрий Сергеевич Мережковский, когда шел вопрос о том, распустят большевики Учредительное собрание или не распустят, писал: «Учредительное собрание – это наше солнце! Может ли этот упырь» – большевизм или совнарком, я не знаю, кого он разумел под этим, – «покуситься на эту святыню». В его устах это не только слова были. Я говорю о тех людях, которые мистически это переживали, а не мистически – люди действительно ждали. А от кого было ждать еще? На кого можно было надеяться? В течение, не скажу веков, но десятилетий, когда к чему-либо апеллировали, то к тому, что, когда будет свобода, когда падет самодержавие, то Учредительное собрание нас всех рассудит.

И вот как можно было поступить. Я знаю, как поступили бы большевики, но как следовало с гуманной и демократической точки зрения поступить с арестованными царскими министрами. Временное правительство (февральская революция) арестовало всех министров царского времени. Некоторые из них были просто преступники. Щегловитов, например, и были другие такие же. Например, Белецкий. Провокаторы, можно сказать. Щегловитов ответственен за ритуальный процесс Бейлиса. Белецкий – покровитель Распутина и всей этой клики. И другие там были, такого же рода типы. Как их судить? Эта проблема была поставлена, в частности, мне. От цензовых элементов был приглашен профессор Нольде, который сказал: «Вы не можете их судить. У вас нет тех законов, по которым вы можете судить. А со времен римского права «nullum crimen sine poena, nulla poena sine lege», то есть, нет преступления без закона, нет наказания без закона. Что же вы можете придумать? Вы можете судить их по царским законам, по мелочам: переборщили в налогах, чего-то не доплатили. Стыдитесь! Вы осрамитесь! Лучше отпустите их на волю».

Я был приглашен как эксперт. К счастью – наверное, поэтому меня и пригласили – у меня была напечатана специальная работа «Судебная ответственность министров». И там исторический экскурс о том, как обращались с министрами, в особенности во Франции, какие законы были, чтобы министров судить не политически, свергая и отсылая в отставку, а судить по законам, и какие случались судебные процессы. И вот я на основании этого опыта и прецедентов в других странах предлагал собрать весь обвинительный акт против всех министров и дело о них передать будущему Учредительному собранию. У него будет полнота власти законодательной, судебной и исполнительной. Они будут выбирать правительство или, может, управлять коллективно – я не знаю, что, но вся власть будет исходить отсюда. Это учредительная власть. Все функции Государства будут сосредоточены там и оттуда будут исходить. Потом оно распустится и в дальнейшем все будет происходить как повелит это Учредительное собрание. Мое предложение было принято к сведению, никакого постановления не было принято, но мне казалось, что это имеет смысл. Во всяком случае, по атмосфере и по психологии, которые царили в 1917 году, отпустить всех этих Белецких и Щегловитов было невозможно. Понимаете? Вот что я хотел и мог бы сказать об Учредительном собрании.

Вы были секретарем Учредительного собрания, но вы вообще имели возможность выполнять функции секретаря?

Не имел. У меня были предпринятые, заранее выработанные законы. Я был председателем комиссии государственного устройства России по фракции членов Учредительного собрания. Мы выработали ряд проектов закона, но провести мы ничего не могли. Ведь у меня не было полиции, так сказать. Возьмите обычный парламент: там имеется какая-то полицейская сила, которая наводит порядок. Пьяный войдет, убийца выстрелит – их надо убрать. Кто этим занимается? Я могу заниматься. Если убийца, то он меня убьет раньше, чем я к нему подойду. А мне большевики не дали даже списка членов Учредительного собрания. Для того. Чтобы попасть в собрание, нужно было, как я это называл, пройти урицизацию: Урицкий был надсмотрщиком над комиссией выбора в Учредительное собрание, и чтобы пройти, требовалось взять у него билет. И ведь это чудо, что имеются протоколы о заседании Учредительного собрания. Они не совершенные, но и в том виде, в каком есть, благодарно должно быть человечество мне и главным образом, конечно, секретариату Предпарламента, который я унаследовал от Государственного совета и Государственной думы.

Это секретарь особого совещания по выработке закона Авинов повлиял на то, что я стал секретарем Предпарламента, а я ни за что не хотел и не пошел бы. Мне говорят – вас разгонят – а мне было так трудно собрать этих людей, это был лучший состав секретариата. Они вызвались по собственной инициативе туда пойти, это было немножко рискованно, и составить стенограмму, которую я проредактировал очень поверхностно, и только для потомства оставил, не притронувшись, всю речь этого Дыбенко. Матроса безграмотного, хулигана, – потом его Сталин уничтожил. Назначили его морским военным комиссаром, а вид у него был какого-то банщика с цепью. Я описал речь, которую он там произнес, и она была безграмотна. Как он говорил, так это и занесли в протокол, и я не прикоснулся к этой речи. Не то, чтобы я его побаивался, – он сказал достаточно хорошо, все это буквально вошло в протокол, и этими протоколами пользовались и большевики, они издали свой протокол после этого. Главным образом обязаны они этим членам секретариата, которые с некоторым риском (поскольку вести протокол не было разрешено было советской властью), пришли и отдали мне.

Относительно знаменитого разгона Учредительного собрания: как это произошло? Действительно был Железняк, и он подошел и…как?

Почему Вы думаете, что это вымысел? Конечно, подошел Железняк к Чернову, взял его за рукав, сказал, что пора кончать, а тот в спешке стал вотировать закон. Говорит: нет, мы не можем, потому что у нас вот закон был о земле, или о Государстве, я не помню, и так вот «на вороных» провотировал все законы. А я слышал сам, когда проходил, слова «Чернов – пулю бы ему в спину». Там всё убийцы собрались, которые фактически не осуществили свой замысел. Кто-то Ленину приписывает слова, что они хотели уйти из собрания раньше или позже, но Ленин, сказал: «Как вы можете уйти? Если вы сейчас уйдете, они их растерзают». И гуманность Ленина заключалась в том, что он остался до конца.