Текст книги "Русское лихолетье. История проигравших. Воспоминания русских эмигрантов времен революции 1917 года и Гражданской войны"

Глава 6
Летающий ювелир

Александр Осипович (Иосифович) Маршак (1892–1975) был одним из самых известных изгнанников русского Парижа. Ювелир, продолжатель семейного дела, коммерсант, общественный деятель, благотворитель, масон, обаятельный и открытый человек. Недаром именно его выбрал своим секретарем Федор Шаляпин. Обладая хорошим чувством юмора, Александр Осипович понимал толк и в мемуарах: умел вспоминать и рассказывать с отменным чувством.

Все знают Самуила Маршака – детского писателя и переводчика. Александр Осипович – его дальний родственник. Александр Маршак родился в семье знаменитого ювелира, киевлянина Иосифа Абрамовича Маршака, крупнейшего конкурента Фаберже в старой России. Ювелирный дом «Маршак» производил более половины золотой продукции в Юго-Западном крае Российской империи. Маршак-младший закончил в Киеве Коммерческое училище и отправился в Париж, где поступил на юридическое отделение Сорбонны и прожил четыре года, сблизившись с кругом русских общественных и революционных деятелей. Осенью 1913-го он вернулся в Киев и вошел в ювелирное дело отца. Но поработать на семейном поприще ему удалось только один год: разразилась Первая мировая и затем две революции. Об этом он рассказывает в беседе.

Кроме того, он вспоминает свое знакомство с Федором Шаляпиным и рассказывает некоторые, вполне поразительные, подробности его жизни и смерти.

За кадром осталась история Александра Маршака после революции. Через Константинополь он бежал в Европу и там продолжил семейное дело.

Открыв ювелирный салон, он привлек к сотрудничеству нескольких талантливых мастеров – в частности, Роберта Линзелера (ценимого до сих пор) и одного из своих племянников – Грегуара. Русское искусство в двадцатые годы котировалось очень высоко, чему в немалой степени способствовал успех дягилевских балетов. Современники отмечали, что в дни русских постановок в парижской Опера изделия Дома Маршака расходились особенно успешно. Собственный уникальный дизайн он умело сочетал с русскими ювелирными традициями, в его вещах угадывалась некая сказка знаменитых постановок Дягилева. Посетители балетных сезонов видели в изысканных маршаковских изделиях – разноцветных веерах, брошах и ожерельях – как бы продолжение сценических декораций Бакста, Бенуа, Гончаровой. Вещи Маршака получили высокие оценки на знаменитом салоне «Ар-Деко» 1925 года.

После Второй мировой войны Александр Осипович приглашает к содружеству художника Александра Диринжера и ювелира-часовщика Жака Верже. Совместно они восстанавливают салон Маршака в Париже, закрытый при гитлеровской оккупации.

В 1970 году пожилой Александр Маршак выходит из дела, но марка его Дома продолжается. Возрождает производство шкатулок, настольных украшений, ножей для разрезания бумаги. «Дом Маршака» завоевывает уже не только Европу, но и Америку. В свое время его клиенткой была Жаклин Кеннеди. Если Иосиф Маршак был одним из любимых поставщиков императора Николая II, то мастерская Жака Верже становится придворной у короля Марокко Хасана II.

В 1975 году Александр Осипович на парижской улице попал под машину и погиб за неделю до своего 83-летия. Его салон закрыл свои двери в 1988-м.

Рассказывает Александр Осипович Маршак

Наша семья благодаря особой личности моего отца имела историю довольно своеобразную. Может быть, это мне только кажется, но отец мой был человек выше среднего порядка. Он родился в очень бедной еврейской семье. Родился и вырос в маленьком местечке, в черте оседлости, и потом его родители отвезли в Киев, как в столицу, где легче найти какую-нибудь мастерскую, где бы он мог приобрести хорошую профессию. Ювелирное мастерство считалось тогда выгодным, и уже в 13 лет его отдали в учение. Он был почти безграмотным, по-русски читал с трудом, а писать умел только на идише. И в мастерской, где он учился, первое время ему очень тяжело жилось. Главная работа заключалась в том, чтобы укачивать детей, гоняться по городу за всякой провизией для семьи и для мастеров, при которых он работал. В мастерской тогда работали по 12 часов в сутки, а он после этого еще оставался в семье помогать по хозяйству. Потом он перешел в другую мастерскую, где ему стало немножечко легче, и там уже он стал мастером, и хорошим мастером, и начал отличаться.

И вот в 22 года отец стал очень ухаживать за барышней, которая ему страшно нравилась. Он никак не мог решиться объясниться, думал, что это для него слишком большая величина. Она была дочерью парикмахера. Вы знаете, может быть, что евреи носили парики в те времена, и парикмахер не стриг, а делал для евреев эти парики. И барышня та была большой мастерицей по парикам. Он так за ней бегал-бегал-бегал, пока она не сказала ему: слушай, хочешь жениться – женись немедленно, а не то убирайся к чертовой матери. Ну, он был безумно счастлив, получил сто рублей приданного и решил, что на эти деньги может самостоятельно учиться, а не быть подмастерьем. И вот на эти сто рублей они наняли комнату, которую занавеской разделили. С одной стороны занавески был верстак, а по другую сторону – плита, кровать и стол. Вот это была их квартира. Между прочим, я эту квартиру видел уже через тридцать лет. Этот дом еще был жив, и меня отец водил ее показывать.

Он был очень талантливым человеком и поэтому быстро начал выбиваться, и очень страдал от того, что был безграмотным, чувствовал, что ему это очень мешает. И своего младшего брата, которого потом, когда дело немножечко развилось, привлек к себе, он прежде заставил учиться грамоте.

Отец женился в 1878, я родился в 1892 году в Киеве, как все дети, и был седьмым. Я еще помню скромную квартиру над мастерской, но у отца уже был тогда магазин, и это был магазин на главной улице. Над магазином была большая мастерская, над ней квартира очень скромная, где жили десять человек: родители и восемь детей. Потом переехали в другую квартиру, начало появляться довольство, потом оно перешло в роскошь. Умер отец очень богатым человеком в августе 1918 года. Но он никогда не забывал о том, что деньги достаются с очень большим трудом. Всегда у нас в семье был культ к труду, и можно сказать, что все и дети, и родители считали позорным сидеть и ничего не делать. Или просто совестливость была – можно было пойти погулять, но сидеть и ничего не делать… Нет, нужно было или читать, или гулять, чем-нибудь заниматься. Кроме того, отец мой никогда не забывал, что бедность – очень неприятная вещь. Он помнил, как ему тяжело жилось мальчиком, и он организовал за свой счет еврейскую школу, где 60 мальчиков получали образование, обучались какому-нибудь мастерству. Таким образом он старался как-нибудь отблагодарить судьбу за то, что ему повезло, желая этим помочь и другим.

Какие же были политические убеждения вашего отца? Именно в связи с его собственной жизнью, с тем фактом что он был еврей, это определяло его отношение. Скажем, до революции, что он считал правильным, что неправильным, что надо бы изменить, и как изменить?

Когда я родился, о бедности уже не было разговора, но была еще очень скромная жизнь, и это, конечно, отразилось на всей жизни отца. Он никогда не был правым (по взглядам, прим. ред). Он всегда очень сочувствовал тем людям, которые хотят все изменить к лучшему, и он хорошо видел, чувствовал недостатки царского режима, хотя бы потому, что евреям очень тяжело жилось. Он был в очень хороших отношениях со всеми, он был обаятельный человек, его все любили, и поэтому даже люди власти – губернатор, генерал-губернатор, сильные мира сего – к нему всегда хорошо относились. Он у них бывал, и когда нужно было чего-нибудь добиться для кого-нибудь из евреев, страдающих от притеснений, отец без всяких церемоний ездил сейчас же к губернатору, добивался облегчения, или освобождения, и так дальше. И в этом отношении у него какое-то было противоречие. С одной стороны, губернатор для простого неграмотного еврея, который его принимает – это конечно, уважение, тем более, что весь кабинет у него был заполнен фотографиями сильных мира сего с надписями «дорогому Иосиф Абрамовичу» и так дальше. Сухомлинов, который потом сделался министром; Дрогомиров был его лучший приятель, так что, с одной стороны, у него уважение к этому недосягаемому миру было большое, но с другой стороны, когда он видел, как мучаются бедные евреи, это в нем, конечно, вызывало недовольство. Например, у нас в мастерской работало тогда больше ста человек, и больше половины было евреев, которые имели право жительства только в одной части Киева, довольно далеко от мастерской. И если какой-нибудь из мастеров пытался устроиться ближе к мастерской, он сейчас же полицией водворялся на свое место, и тут часто бывали всякие недоразумения, которые отец улаживал. Кроме того, в это время, в 1905 году в особенности мои старшие братья студенты, конечно, заразились в университете идеями очень левого революционного характера, и на отца это тоже влияло. Так что определить его личную политическую физиономию довольно было трудно. Тем более что, как человек неграмотный, он только интуитивно разбирался во всем, что происходило. Но, конечно, тенденция к либерализму у него всегда была, тем более сам он был человек очень либеральный.

А если бы он голосовал, какая партия ему больше подходила?

Конечно, за кадетов. В этом нет сомнения. Однажды арестовали одного из моих старших братьев, который жил уже был женат и жил в большом доме, который отец построил, будучи уже богатым человеком. Пришли ночью, сделали обыск и брата арестовали. Для отца это был такой удар, что ему казалось, будто он сам опозорен на весь век, и он поехал к начальнику жандармов, полковнику, с извинениями, с объяснениями, с просьбой освободить. И выслушал такую нотацию: как это вы могли допустить, и как это можно подумать, что у такого порядочного человека как вы, Иосиф Абрамович, такой мерзавец сын! У него нашли подпольную литературу, и он по адресу вашей фабрики получал из Парижа нелегальные революционные журналы, и так дальше. А вся деятельность брата заключалась в том, что он давал свою квартиру и свой адрес, а сам мало проявлял таких сильных действий…

А у вашего брата связь была с какой партией?

Социал-демократы. И все эти журналы, тексты Ленина, доставлялись по адресу фабрики как будто на анонимный адрес. И поскольку брат ходил на почту – у нас был ящик на почте – он все это клал в карман раньше, чем корреспонденцию приносили на фабрику. Он еще был тогда студентом, но это ему уже поручалось. А другой мой старший брат уговаривал отца, что никакого позора нет. Что позор – именно то, что происходит в правительстве, позор происходит в России, и люди, которые хотят это изменить, вовсе не позорные люди, не преступники. Отец очень подавался этим левым течениям.

А как же ваша жизнь протекала? Вы родились в Киеве, жили в доме с братом социал-демократом, с сестрами?

Я кончил коммерческое училище в 1909 году. Видите ли, коммерческие училища – в Киеве их было два – во всех крупных городах находились под ведомством министерства финансов, а не министерства народного просвещения, и поэтому пользовались совершенно другими льготами для евреев, чем гимназии и реальные училища. У нас в коммерческом училище норма для евреев была 50 %. И так как мальчиков-евреев было очень много, и им хотелось где-нибудь учиться, то если нельзя в гимназии, они шли в коммерческие училища, которые в смысле педагогическом были, может быть, даже лучше поставлены – министерство финансов было богатым, а главным образом был комитет купеческий, который заведовал хозяйством этих училищ чисто экономически. Они часто сами собирали большие средства на оборудование, скажем, физических кабинетов, на увеличение построек, садов, так что все коммерческие училища в этом отношении были в смысле педагогическом передовые.

В гимназиях, например, допустимая норма для евреев была всего 10 %. И это в нашем крае, где было много черты оседлости. Реальные училища допускали 5 %. А для того, чтобы попасть в университет, нужно было еврею обязательно иметь золотую медаль, потому что туда принимали тоже всего 10 %, тех, кто имел лучшие отметки, и тех, кто имел золотую медаль. Окончив гимназию без золотой медали, совершенно невозможно было думать, чтобы попасть в университет. А так как я хотел не в университет, а хотел в политехнический институт, то я должен был готовиться к конкурсу, где та же система: принимали 10 % евреев из всех поступающих, которых было обыкновенно около двухсот, а значит, для евреев было 20 мест. Но мне не только не пришлось дойти до конкурса, а вообще за 15 дней до конкурса было объявлено, что евреи не будут допускаться.

Такая система считалась для всех семейств совершенно нормальной. Мы не думали, что может быть иначе. То есть, конечно, мы знали, что за границей этого нет. Но мы не обвиняли никогда мысленно население и народ, а только власть имущих, правительство главным образом. А со стороны населения мы всегда встречали некоторое сочувствие. Они сами считали, что это несправедливо. Кроме чиновников и офицерства всегда было всюду сочувствие. И вот 1909 году, когда я кончил коммерческое училище и не смог попасть в политехнический институт, я поехал с согласия отца в Париж, где мой брат уже был на медицинском факультете. Я поступил на юридический факультет, потому что для моего отца это являлось абсолютной необходимостью – все сыновья должны были иметь высшее образование. Он так страдал от того, что сам не имел образования, что каждый сын должен был иметь какой-нибудь диплом. А какой диплом – ему было все равно. Я выбрал юридический факультет, потому что там меньше всего нужно было работать. Если не политехнический институт, то меня интересовала живопись, искусство, декоративное искусство. И я до конкурса – экзамены у нас были в июле месяце – занимался исключительно музеями, декоративным искусством, ходил у школу, в студии, а вспоминал об экзаменах в мае, когда все бросал и начинал готовиться.

В Париже вы не поступили в Политехнический инсти– тут – почему?

В Париже политехнический институт – это военное училище, туда иностранцев не принимают. Политехнический институт, по существу, это есть подготовка высшего офицерства. Вы обязываетесь, поступая в политехнический институт, первые пять лет быть военным, потом вы можете бросить. Поэтому для иностранцев парижский политехнический институт совершенно закрыт. В Германию мне не хотелось ехать, потому что я, во-первых, плохо знал немецкий язык, никого не было в Германии знакомых, а тут брат, когда приезжал в Киев, всегда такие чудеса рассказывал о Париже, и я так любил брата – мы с ним всегда были в страшной дружбе – что для меня вообще не представлялось возможным уехать из Киева и жить за границей где-нибудь не в Париже. Ничего другого я не знал.

У меня было две альтернативы: или декоративное искусство, или техника, но так как техника не удалась, так Бог с ним. Но отец хотел, чтобы кто-нибудь их его детей, особенно мой брат-доктор, а потом я, чтобы непременно поступили в дело, чтобы они смогли его продолжать. У брата-доктора была постоянная война с отцом. Когда он кончил то же самое коммерческое училище, что и я, брат сразу хотел на медицинский, у него была любовь к медицине с детства, а отец – он был сильный человек – уговаривал, что тот должен пойти непременно пойти в дело, и брат поддался и поехал в Антверпен в институт высших коммерческих наук в Антверпене при Политехе.

В Антверпене был трехлетний курс, но брат мой так хотел на медицинский факультет, но знал, что отец его не допустит никуда, если он не привезет диплом, поэтому он за два года трехлетний курс откатал, привез отцу диплом и сказал: «Вот тебе диплом, как ты хотел, а теперь я пойду на медицинский». Тут отец уже преклонился. И когда я хотел непременно на политехнический, отец видел уже этот неудачный опыт со старшим братом, и сказал: «Ну, иди в политехнический». Но когда меня туда не впустили, тут уж он на меня повлиял: «Слушай, ты теперь поди кончай университет, а после этого пойдешь в дело, а хочешь – занимайся чем хочешь, но диплом непременно получи, потому что я хочу, чтоб мои дети были культурными, интеллигентными».

Сколько лет вы были в Париже?

Четыре года.

А в течении этих четырех лет у вас была возможность познакомиться с политической деятельностью, с настроениями русских студентов и эмигрантов?

Ну, еще бы. Мы были самыми близкими приятелями с Авксентьевым, с Черновым. Главным образом большая дружба была с Николаем Дмитриевичем Авксентьевым, который даже детей брата учил русскому языку. Еще Высоцкий Александр Давыдович был тоже эмигрантом. У нас был такой образ жизни: по субботам все собирались у Высоцкого, а по воскресеньям – у брата. И это большей частью была та же самая компания. Высоцкий сам был революционером, и вся эмиграция русская революционная у него собиралась: Гоц, Цейтлин, все. Все дело в том, что мой брат и Высоцкий были единственные двое женатых и состоятельных людей, которые имели свою квартиру, где можно было собираться. Остальные были люди небогатые и жили по гостиницам, по отдельным комнатам.

Мне поэтому удалось всех знать лично. Правда, они были старше меня: мой брат-доктор был на шесть лет старше. Это были его сверстники, но я этой разницы в возрасте не чувствовал совершенно. Мы все были приятели, а с Авксентьевым мы и после войны здесь тоже очень дружили. Так что свою жизнь в Париже я провел в обществе очень левонастроенном. И когда я вернулся в Россию в 1913 году, для меня вопрос о том, что царский режим может существовать, не ставился. Это временное бедствие, которое скоро лопнет.

Каковы были ваши политические взгляды к тому времени, когда вы вернулись в Россию? Вы были социал-демократом?

Революционером. Я здесь заразился от Цейтлина, от Чернова. Я тогда не очень хорошо разбирался что есть что. Но во всяком случае социалистом, как минимум социалистом. Это потому, что я был в Париже, но даже в Киеве, куда я приехал, где я столкнулся с людьми моего круга, но не бывших за границей, не видевших революционеров, настроения были одинаковые. То же самое. Все студенты или кончившие учебу студенты, с которыми я там перезнакомился, моего общества, еврейского главным образом, все были настроены очень лево, все были социал-демократами. Они, может быть, не были записаны в партию, большинство из них, но они сочувствовали этому движению, получали все газеты, и только об этом и говорили. Тогда только ренегаты были монархистами. Были студенты, которые назывались белоподкладочниками, но к ним относились с презрением, было совершенно непонятно, чтобы интеллигентный человек мог сочувствовать царскому режиму, поэтому он и упал так легко. И так было не только среди молодежи, даже у людей более почтенного характера, всех людей либеральных профессий.

Вы вернулись в Киев в 1913 году, и вскоре после этого началась война.

Я человек довольно авантюрного характера, и мне очень хотелось посмотреть, что такое война. Надо вам сказать, что тогда, несмотря на то, что война была затеяна правительством, ее встретили с большим энтузиазмом. Все, и евреи и не евреи, говорили, что это Германия на нас напала, нам нужно защищаться. Не было такого отношения к войне, как, скажем, в 1905 году, во время японской войны, когда всякое поражение считалось успехом – «Ах, опять побили, так им и надо». А здесь наоборот, был страшный энтузиазм, воодушевление и страшное озлобление против немцев.

Среди евреев тоже?

Абсолютно. Все евреи шли на войну, несмотря на то, что для них служба в армии была очень тяжелая. Я вам расскажу сначала общий порядок. Все молодые люди, окончившие университет, не поступали на военную службу простыми солдатами, а были солдатами так называемыми вольноопределяющимися. Они служили один год вместо четырех, не выполняли никаких черных работ, на их погонах были нашивки, которые сразу их отличали от всех других солдат, и, кроме того, по истечении полугода они держали какие-то экзамены и уже выходили в запас прапорщиками – а это первый чин офицерства. Евреи могли быть вольноопределяющимися, но не могли быть прапорщиками, они никогда не могли перейти дальше нижнего чина, всегда оставались солдатами, и в офицерство никогда не могли попасть.

Когда я приехал в Киев с дипломом юридического парижского факультета, мне предоставлялась возможность получить русский диплом, если я буду держать государственный экзамен при юридическом факультете университета. Это необходимо было для того, чтобы получить все права. Еврей, не имеющий университетского диплома или не будучи купцом первой гильдии был очень ограничен в своих правах: во-первых, не мог жить, где ему хочется, во-вторых, не мог заниматься профессией, которой ему хочется. Так что мне, конечно, необходимо было раньше всего приобрести себе эти права путем государственного экзамена. Для того, чтобы держать государственный экзамен, нужно было держать раньше латынь, потому что в коммерческом училище латыни не было, а считалось, что на юридическом факультете необходимо знать латынь. Так что я сдал латынь за 8 классов летом 1914 года и начал готовиться к юридическому институту, а тут объявилась война.

Мне надо идти на войну. Но я мог не идти, если бы хотел, потому что у меня с детства грыжа, а по русским военным законам грыжа освобождала от военной службы: «66 статья литера А», я это хорошо очень помню. Если вы показывали, что у вас была грыжа, вы были негодны к военной службе. Я и не шел, продолжал готовиться, но мне очень хотелось на войну по авантюрным соображениям. С одной стороны, эти авантюрные соображения поддерживались патриотическим энтузиазмом. Будь это в 1905 году, никогда бы меня не соблазнила авантюра пойти на фронт, потому что я считал тогда – я был ребенком, но заражался общим настроением – тогда надо было уйти, стараться спрятаться, стараться не помогать, а тут наоборот. И все это вместе совпало.

Но когда я отцу об этом сказал, он на меня посмотрел, как на сумасшедшего: «Ты чего?» Так я ему доказал, что эта грыжа ничего не стоит, и меня заберут. Пройдет еще полгода – год и меня заберут в пехоту, это самая ужасная вещь, а если я пойду добровольцем, то могу выбирать, поэтому я пойду сейчас в автомобильную роту, это очень легкая и приятная работа, и я буду жить в чистоте. Я буду застрахован, чтобы меня не забрали. И он согласился со мной.

Так в октябре 1914 года, после того, как я уже начал работу в отцовском деле, я отправился на фронт во Львов. Вольноопределяющимся. Работа была неинтересная, я возил как простой шофер то одного полковника, то другого генерала по городу или куда-нибудь за 50 километров. А кроме того, в казарме ужасно было неприятно жить, вонь такая. Я против казармы увидел хороший дом, в котором, как мне сказал швейцар, есть пустая квартира. Я ему дал три рубля, и в этой квартире поселился. Квартира была чудно обставлена, вся мебель там была хорошая, белье, посуда, все, что угодно. Живи, как хочешь. Я думал, что люди только что ушли. Еще одного своего приятеля, товарища по Киеву, тоже вольноопределяющегося их железнодорожного батальона я туда пригласил. Мы там поселились и очень нам хорошо жилось. В один прекрасный день, не знаю, что это вдруг, но случилась ночью в казарме перекличка, проверка. Нас не обнаружили. Послали за нами, потому что фельдфебель знал, где мы живем. Нас вытащили оттуда – и прямо в карцер. Наутро нам объявили, что этот карцер только временный, а мы будем сидеть 15 дней под арестом. Мне это очень не понравилось. Значит, нужно было сейчас же бросить квартиру и идти в казармы, и мне это не нравилось. Работа неинтересная, жизнь в казарме – что это за война? Я хотел посмотреть войну.

Я узнал, что у нас от нашей роты, где было много машин, были отряды на фронте. Тогда я прямо к полковнику нахально в канцелярию пришел и говорю: «Ваше высокоблагородие, разрешите подать рапорт о желании моем идти на фронт». В этом отказать нельзя, и через неделю я отправился в отряд, который стоял уже совсем близко от фронта при штабе корпуса, где был также штаб генерала Брусилова. Там мне совсем вольно жилось. Жил еще с двумя товарищами солдатами, там никаких казарм, никаких проверок, никаких перекличек не было. Жили в какой-то халупе у крестьян, которые за нами очень ухаживали, готовили. Мы им платили гроши какие-то. Работы было мало, и дни проходили в прогулках, в разговорах, в преферанс меня там научили играть, брат мне книги присылал, которые я просил. Но это мне тоже было скучно, я не для этого туда хотел ехать.

И я увидел, что в пяти верстах от нас авиационный отряд. Пошел тудапосмотреть. А я с детства очень увлекался фотографией, у меня всегда с собой был фотографический аппарат. Я пошел посмотреть, покрутился-покрутился, на следующий день пришел с аппаратом, начал снимать. Потом увидел какого-то офицера, попросил разрешения снять ближе аппаратом. «Пожалуйста, пожалуйста!» И тут меня начальник отряда штабс-капитан Макаров зовет:

– Вы кто такой?

– Вольноопределяющийся 3 автомобильной роты.

– Я вижу, вы с аппаратом ходите, вы умеете снимать?

– Умею.

– А вы покажите мне какой-нибудь ваш снимок, снимите что-нибудь.

– Мне же надо проявить.

– У нас все есть, только мы не знаем, как этим пользоваться.

И я им проявил, показал, показал снимки, и им очень понравилось.

– Вы не хотели бы у нас остаться?

– С удовольствием.

В те времена я искал авантюру, а тут самая интересная авантюра – авиация.

– Да, но я же в автомобильной роте состою.

– Вы не беспокойтесь. Мы имеем приказ от Великого князя (который был тогда шефом всех авиационных войск) организовать у себя фотографический отдел. У нас есть весь материал, но никого нет, кто бы умел что-нибудь делать. Я вижу, вы это хорошо умеете, так вы оставайтесь у меня. А я уж от себя напишу рапорт начальнику вашей роты, что вас забрал и прошу сюда прикомандировать.

Я забрал свой сундучок, перешел туда, и тут уже стало совсем райское житье. Поселился вместе с офицерами, был с ними совсем по-товарищески, с ними жил, ел, спал и чудно себя чувствовал. Обращались со мной не как с солдатом, а как с равным. И приятные были люди. Авиаторы, особенно в те времена, все более или менее герои: аэропланы наши – это же были картонки какие-то, а не аппараты.

Полагалось иметь восемь аппаратов. У нас было три французских и пять русских. Аэропланы делались в Киеве, а моторы делались в Одессе, Anzani итальянские – ужасная была гадость. А французские были Nieupore – эти немножечко лучше. Потом у нас стали появляться другие аппараты. Но я тогда, конечно, разницы не знал между одними и другими, мне просто нравилось, как что-то летит, и самому хотелось полетать.

Штабс-капитан Макаров написал рапорт, чтобы меня откомандировали, потому что он выяснил, что евреев в авиационные войска принимать нельзя. Я должен считаться в автомобильной роте, а прикомандированным быть к авиации. Получает ответ, что ни в коем случае меня не отпускают и требуют, чтобы меня отправили обратно во Львов, так как я должен 15 дней отсидеть. Но Макаров был человек энергичный, ему нужно было показать Великому князю, что он имеет фотографическое дело, и он ответил, что наказание выполнит, он меня сам посадит, но что я ему необходим и он подает рапорт начальнику корпуса, – так как отряд принадлежит корпусу, – о том, что просит меня перевести. Получил приказ от начальника корпуса о переводе. Вначале я был там в качестве прикомандированного от автомобильной роты. Когда прошло шесть месяцев, и мне полагалось пять дней отпуска, я должен был поехать в Киев. Совместили с моим отпуском некоторые поручения для отряда, в частности, покупку всех необходимых фотографических материалов, которых мне не хватало. Я за это время там уже развил большую деятельность фотографическую.

И ехал я в Киев вместе со своим большим приятелем поручиком Леймунтовичем, который направлялся в Одессу уже откомандированный от отряда – а он был очень хороший летчик, инструктор авиационной школы. Во Львове мы нашли баню и так обрадовались, что решили раньше всего в эту баню пойти. Мы пришли в 10 часов утра, еще была закрыта, и условились встретиться там же в 12 часов. А я по глупости до 12 часов решил пойти в свою роту повидать старых товарищей, и тут меня мой полковник Хомяков схватил, в карцер не посадил, но поднял на страшный крик: «Я вам запрещаю из роты выходить, и больше я вас отсюда не выпускаю. Что это за безобразие, какие-то интриги, вас выводят, переводят. Это черт знает что!» Он был известный хулиган в этом отношении, очень притеснял солдат. Может быть, меня как еврея еще больше, потому что он был очень правый человек. Я думаю: черт знает что, пропало все. Но что пропало – то пропало!» И я иду в баню, хотя мне только что запретили. То есть я получил приказ и ослушался военного приказа своего начальства. Иду в баню, говорю своему товарищу: «Слушайте, что случилось, какая драма», я чуть не плакал. Он меня называл Маршаки. «Слушайте, Маршаки, перестаньте плакать. Вы не имеете права идти, если вам начальство потом приказывает что-нибудь другое, вы обязаны слушать последнего приказа. Я ваш начальник, я вам приказываю ехать в Киев». – «А если будут какие-то недоразумения?» – «Я отвечаю!»

Так и случилось. Я поехал в Киев, там было очень приятное жилье. Приехал героем, но я никогда не говорил, что я летаю, чтобы не беспокоить родителей. Вернулся обратно в роту уже с огромным количеством обоза, который я привез и по поручениям частным, и по казенным. И тут мне уже удалось развить фотографию, потому что я так много новых аппаратов привез, которых, вероятно, ни в одном отряде не было.

Кроме чисто авиационных фотографических разведок в нашу обязанность фотографов-наблюдателей входило фотографировать все события на ближайшем фронте. Тогда военных корреспондентов не было, и это выполняли мы, фотографы авиационных отрядов. Так что в моем распоряжении был автомобиль, я тоже был шофером, но я как фотограф имел помощника. И, если не было обязанности куда-нибудь лететь, мы с этим грузом на автомобиле объезжали фронт, особенно если что-то случалось – атака или нападение. Я привозил потрясающие снимки в смысле актуальности, в смысле чисто иллюстрационных ценностей. Горы трупов. Мне удавалось прибывать непосредственно после битвы, и я привозил снимки, на которые тяжело было даже смотреть. Все эти снимки я воспроизводил в нескольких экземплярах: полагалось один экземпляр сейчас же отсылать Великому князю, один – в штаб армии, один – в Москву, в будущий военный музей, и конечно, для отряда и всем офицерам, и себе. Так что каждый интересный снимок воспроизводился в 15–20 экземплярах.