Читать книгу "Ничейный миллион"

Также внизу страницы находились фотографии с иллюстрациями редкого и дорогого пистолета. Художественное оформление изделия заключалось в следующем: обе стороны пистолета «Балтиец» имели надписи и украшения. На затворе пистолета гравировкой нанесена надпись – «Народному Комиссару Военно-Морского Флота СССР Адмиралу Кузнецову Н. Г. от коллектива завода №181 „Балтиец“ опытный образец №2» и изображения двух перекрещенных якоря, в ромбовидную рамку помещен номер завода «181». На левой щечке рукояти изображен якорь и пятиконечная звезда с серпом и молотом. Тот пистолет, что Катя держала в собственных руках, был один в один похож на пистолет с фотографии. Тоже именной, только в гравировке значился другой человек и номерной знак отличался. Пистолет с фотографии хранился, о чем также упоминалось в книге, в Центральном военно-морском музее Петербурга. Катин же, судя по всему, являлся одним из ранее утраченных. Лоб у девушки покрылся холодной испариной. Пистолет был настолько редким, что в книге даже его приблизительную стоимость указывать не стали. Это был один из четырнадцати пистолетов уникальной партии времен Отечественной! А Совицкий по телефону говорил с каким-то богатым английским коллекционером… и телефон его оставил… и о месте встречи с ним заговорил, когда они с Максом в аудиторию вошли…

– Сдается мне, он неспроста тебе книжонку вручил. И киношку именно эту поставил тоже неспроста… – прошептал незаметно подкравшийся Максим, чем заставил вздрогнуть девушку, и, кажется, он тоже начал догадываться.

Они оба на какое-то время переключили внимание на идущий фильм. Он почти кончился – один из главных героев стоял на мосту, держа в руке раритетные ружья, обмотанные в тряпье, не зная об их ценности. Друзья отправили этого человека избавиться от оружия. Во второй руке парень сжимал звонящий телефон. Это его единомышленники, только что узнавшие истинную цену ружей, рвались остановить своего друга. И вот Том, так звали действующее лицо в фильме, решал, как ему поступить: принять входящий звонок сразу или сначала избавиться от тяжелого бесполезного груза, а уж потом, когда ничего не будет мешать, и поговорить по телефону… Фильм на этом прерывался. Прервалось на этом и замешательство Кати и Макса.

– Да ладно! – истерически вырвалось у Семеновой. – Земцов, твою мать!

Они оба стали лихорадочно шарить по своим карманам в поисках телефонов и нашли их одновременно. Вместе начали набирать непослушными дрожащими от волнения пальцами номер Вадима, и по иронии судьбы звонок прошел также одновременно.

– Занято! – гаркнула Катя.

– И у меня! С кем можно лясы точить в такой момент, блин? – в панике возмутился Максим.

– Ты не догоняешь, трудный! Брось свою сраную трубку, идиот! – Семенова сама не ожидала от себя такого сквернословия, однако столь резкое обращение подействовало положительно. Обескураженный, даже слегка испугавшийся такого поведения всегда безобидной девушки Лунев тут же сбросил свой вызов, а Катя набрала номер Вадима повторно.

После нескольких томительнейших в жизни Семеновой длинных гудков в трубке отозвался, наконец, такой на удивление желанный голос Земцова.

– Алло? – связь была невероятно плохой, голос едва был слышен.

– Вадик! Вадичка! Где ты, солнышко? Уже сделал то, о чем договаривались?

– Алло! Говори громче, я на мосту, тут жуткий ветер, ничего не слышно!

– Ты выбросил? Ты уже выбросил его? Не делай этого, родной! Возвращайся с ним обратно! Выкинул или нет, отвечай, милый! – просто умоляюще стонала Катя, попутно отталкивая от себя все время норовившего прижаться к ее телефону ухом и также что-нибудь услышать Лунева.

– А… алло! Ничего не слышно! – только и кричал в ответ Земцов.

– Возвращайся! Слышишь? Кому сказано! Не смей ничего выбрасывать! – далее следовала далеко не литературного содержания тирада, весьма нелицеприятно звучащая из уст симпатичной и миролюбивой девочки, но вполне подходившая под контекст конкретной ситуации, раз уж таковая сложилась столь глупым образом.

– Не слышу я вас, ветер! – только и донеслось в ответ, – сейчас спущусь с моста, перезвоню…

23

Коль тайна есть и человека два,

Едва ли там не будет сговора…

(Север С. А.)

Сальников Эдуард Семенович состоял на должности куратора группы, в которой учился Бутовский и его друзья. Он являлся достаточно молодым специалистом, его организаторская деятельность подобного рода только еще брала свое начало. Другими словами, группа, которой он руководил в настоящее время, была у него первой. И опыт этот был, хоть и бесценным, но все-таки неудачным. Будучи человеком от природы добросердечным, он свой коллектив откровенно распустил, так что первый блин, как водится, оказался комом. Не блистали его студенты знаниями и достижениями. Вообще ничем не блистали эти «обречёныши», как ласково почему-то именовал своих учеников про себя сам Эдуард Семенович смеха ради. Сальников мог быть и строгим, и рассудительным, и даже жестким. Но за отсутствием подобной практики просто неправильно себя поставил. Эдуард Семенович серьезно относился к своей профессии. Всегда опрятен, выбрит, одет в неплохой отглаженный костюм, в общем, положительный пример для учащихся. Хотя в своей повседневной жизни совершенно таковым не являлся. Например, он любил рок-музыку и часто посещал подобного рода концерты и фестивали. Любил большие компании и шумные гулянки. Не брезговал злоупотребить сквернословием и легкими алкогольными напитками. Одним словом, четко разделял работу и остальную свою личную жизнь. В университете он представал одним человеком, а в повседневной жизни являлся совершенно другим. Сальников был весьма начитан и эрудирован. Пребывал в постоянном саморазвитии. Также любил активную деятельность с перерывами, однако, на периоды глобальной лени, которые время от времени находили на Эдуарда Семеновича, способен был на поступки и деяния грандиозные ровно так же, как и на полное бездействие и посредственность. В свои тридцать с небольшим Сальников до сих пор не женился, потому как рассматривал брак с некоторой опаской. Он полагал, что жизнь семейная начнет угнетать его и быстро наскучит. Однако это вовсе не говорило о его распутстве или непостоянности. Напротив, Сальников являлся убежденным однолюбом. Он жил с девушкой еще со студенческих времен. Эдуард Семенович жизни своей без этого человека не представлял. Марина – его избранница была несколько младше Эдуарда Семеновича и с головой погрузилась в создание своей карьеры, что устраивало и Сальникова, который пользовался этим и не предлагал узаконить отношения.

Молодой преподаватель уже собирался домой, укладывая свои вещи, кое-какую литературу и папки с бумагами в сумку. И тут за спиной своей почувствовал движение. В только что пустую аудиторию еще кто—то зашел.

– Еще раз добрый день, Эдуард Семенович.

– Привет, Бутовский, чего тебе? – узнал Сальников своего студента по голосу.

– Поговорить хочу наедине. Потому и вернулся, – ответил Игорь все так же собирающему сумку и не оборачивающемуся к нему преподавателю.

– Давай поговорим, – впервые обратил на парня свое внимание Сальников, оторвавшись от дел. – С чем пришел?

– Прежде всего, хочу извиниться… за свое отношение к вам. Не всегда уважительное… – начал Бутовский не слишком уверенно, явно чувствуя себя не в своей тарелке. – Я был к вам не справедлив.

На лице Эдуарда Семеновича появилось легкое недоумение:

– Игорь, дорогой, неужели я дал повод думать, что меня это заботит, и кажусь тебе таким ранимым и чувствительным?

– Нет, конечно. Я о другом поговорить хотел. Помните, вы говорили, я недостаточно активно участвую во внутренней жизни группы и университета? Что мог бы принести пользу и даже занимать должность, например, старосты? Я тогда отказался, а сейчас жалею об этом. Я бы хотел попробовать примерить эту роль на себя. Хотел бы улучшить наши с вами отношения.

Сальникову льстило, что парень, столь уважаемый среди сверстников, добровольно пришел к нему и с видом полной смиренности покорно идет на контакт. Однако преподаватель превосходно скрывал свои эмоции, решив обойтись со своим студентом довольно сухо, показывая тем самым свое превосходство:

– Это ответственность, Бутовский, тебе же все мои идеи казались смешными? Стоит ли начинать? А если в твоей этой попытке растопить лед между нами, так скажем, кроется злой умысел, тем более вряд ли нам с тобой по пути.

– Что вы, какой умысел? Просто ряд последних событий и следствий, из них вытекающих, заставили меня пересмотреть свои взгляды, да и времени стало больше свободного. Кроме того, я понял, что сам желаю участвовать в жизни группы.

Эдуард Семенович намеренно демонстрировал полное отсутствие интереса к тем событиям, о которых говорил Игорь, и специально ничего про них не спрашивал:

– Ты бы лучше учебу подтянул. С остальным я подумаю, – заключил преподаватель, вновь отворачиваясь к своему столу, ясно давая понять, что разговор себя исчерпал.

– Хорошо, до свидания, – растерянно произнес Бутовский, покидая аудиторию.

Сальников еще несколько секунд бесцельно порылся в бумагах на своем столе, потом взглянул на входную дверь, прислушался и, убедившись, что Бутовский ушел, заговорил:

– Ты это слышал?

– Ага! Признаться, достаточно неожиданный поворот, – тут же раздался голос в ответ из маленького подсобного помещения, где хранилась всевозможная учебная утварь. Вход в подсобку находился сразу за преподавательским столом. Оттуда вышел улыбающийся молодой человек. Им оказался Совицкий.

– Оперативно ты скрылся в подсобке, – рассмеялся Сальников.

– Да уж, я вроде икру потянул, резкий старт больно неподготовленный.

– Колись, – продолжил Эдуард Семенович, – что с ними сделал? Гипноз? На наркоту подсадил? Почему они все, начиная Семеновой и заканчивая Бутовским, ломанулись ко мне со своей готовностью участвовать вдруг в жизни группы и университета?

– Значит, остальные уже тоже аудиенции искали? – хохотнул Совицкий.

– Ладно – остальные, – изумленно вскрикнул Сальников, – но Бутовский! С ним-то что случилось? Ты и об этом, разумеется, знал, скажешь?

– Нет, поведение Бутовского и для меня неожиданность. Что до остальных, то тут все просто. Я лишил их прежнего лидера, все того же Бутовского, теперь они ищут нового, и это разумно и предсказуемо. Что у Игоря в голове, не берусь понять, хоть и интересно было бы знать. Может, вероломно возвращает свое влияние, а может, и благородно расположение друзей. Как бы там ни было, ты успел оценить степень моей правоты?

Совицкий без тени стеснения наедине обращался к своему преподавателю на «ты». Вообще, у них сложились особенные отношения, отличные от остальной группы. В университете в присутствии пусть даже единственного студента, неважно какого факультета, или другого преподавателя Совицкий свято соблюдал субординацию, обращаясь к Эдуарду Семеновичу соответствующим образом. Но за стенами учебного заведения и в отсутствии кого бы то ни было вокруг они переходили на диалог дружеский, словно и нет между ними рамок подчиненности одного другому. Началось это с одного случая. Однажды вечером Совицкий случайно наткнулся на своего преподавателя, снимающего стресс и усталость в одном из городских баров посредством алкоголя. Времена для Сальникова на тот момент были не радужные, уж слишком не клеилась его педагогическая деятельность, и очень уж он об этом факте переживал. Ну а Совицкий набрался смелости подойти к куратору в таком состоянии и завести беседу. Райдер, несмотря на все свои недостатки, а это и неряшливость, и развязность, и наглость, и бесцеремонность, имел и положительные моменты своего характера: был проницателен и умен, прекрасно разбирался в людях, обращая внимание даже на незначительные детали, незаметные большинству людей. Так же, как и Сальников, любил читать. А еще было в его поведении какое-то актерство. Легко применял совершенно различные образы. Эти двое смогли найти много общих тем, считая общение друг с другом, как минимум, интересным. Закончился сей вечер утром. Закончился для Сальникова весьма оригинально – быстрым бегом в своем рабочем строгом костюме, чего он, в принципе, давно не делал, не то, что уж в подобного рода одежде, в сопровождении неотстающего ни на шаг и дико ржащего над сложившейся ситуацией своего студента от двух тучных полицейских, заподозривших некую неуверенность в их покачивающейся походке. После этих событий Сальникову было жутко стыдно. Но понимание того, что так весело он не чувствовал себя, наверное, еще со студенческих времен, было куда отчетливей. Посему с Райдером он своих дружеских отношений не приостановил и после. Как выяснилось, не зря, человек этот мог в будущем еще и пользу принести. Была у него редкая способность договариваться с кем бы то ни было и в какой угодно ситуации, что так незаменимо в той профессии, которой парень и обучался. Кроме того, Райдер мог даже манипулировать людьми вопреки их желанию.

Около месяца назад после пар Сальников поспорил со своим студентом на тему, что ту группу, над которой он кураторствует – их группу, уже не спасти. Этих людей ничем не заинтересовать и никак не сплотить. Они так и останутся небольшими объединениями по три-четыре человека внутри разрозненной толпы. Совицкий с этим не согласился, полагая, что это возможно. Нужен лишь повод для сплоченности и условия, которые не оставят выбора, кроме совместной деятельности. Повод может быть любым, пусть даже не совсем благородный. Например – деньги, что может быть желанней? Так родилась идея о «ничейном миллионе». Родилась спонтанно, вытекая из спора. Не слишком-то масштабна грандиозность сего события, но случилось именно так, а не иначе. Совицкий даже взялся доказать свое убеждение на практике. Эдуард Семенович изначально был поставлен в известность Райдером обо всех своих действиях, как и Красников. Однако в этом случае Совицкий действовал уже бескорыстно, основываясь на доверии. И действительно, Сальников до конца так и оставался в роли наблюдателя, не мешая Совицкому и не помогая Бутовскому с друзьями. Вот и сейчас молодой преподаватель вовсе не пытался устыдить своего студента за неподобающее поведение в использовании сверстников своих в столь сомнительных целях. Интересовался единственно – чем закончилось все из праздного любопытства:

– Ладно, ладно! Признаю твою сообразительность довольно неплохой. До моей, конечно, не дотягивает, но годы твоего усердия могут немножко подравнять наши уровни. Ты мне скажи лучше, что там у вас произошло той ночью?

Совицкий, просмеявшись после упоминания о «годах усердия», заговорил:

– Что случилось? Все прошло в штатном режиме по большому счету. Людей, правда, перебор оказался небольшой, таким количеством перевороты государственные можно устраивать, а не в домах чужих вероломствовать. Но пронесло – все соседи в связи еще пока весенним временем года не успели обосноваться на своих дачных участках. Так что, хоть мы и периодически шумели, куда без этого, все же остались незамеченными.

– Тут я не соглашусь, – оживился Сальников, – кто-то заметил погоню на двух автомобилях и аварию недалеко от Ленинградского проспекта, так упоминали в новостях. Но когда приехала полиция, никого на указанном месте не обнаружила. Кто бы там ни был, их и след простыл.

– Возможно, – подхватил Совицкий, – и это не единственная неосторожность, как будет видно дальше, но обо всем по порядку. Оказавшись на территории участка Виолетты Карловны, благодаря Бессонову, который отключил сигнализацию, я должен был еще в дом попасть под предлогом поиска пульта, а в действительности же забрать со стенда с оружием тот самый «Балтиец», о котором я вам рассказывал. Думал, это окажется небольшой проблемой, хотел вызваться добровольцем, чтобы слазить и открыть окно, но даже этого делать не пришлось. Беззаботная старушка неосторожно оставила открытой форточку на втором этаже, а Бутовский с Порошиным отправили меня в дом за пультом, расценив самым безобидным. Всё. С этого момента единственной сложностью было небольшое количество времени, отведенное на подготовку. Ну, точнее готово было уже все еще с моего визита к Виолетте Карловне тогда под видом соседа. Теперь лишь следовало расставить декорации для начала представления, ну и пистолет забрать, разумеется. Итак, я залез в открытую форточку, изнутри распахнул окно на другой стороне дома и вновь выбрался на улицу. Обежав дом, я не стал открывать ворота пультом, что, нет никакого сомнения, услышали бы остальные. В гараж я забрался через небольшое окошко над воротами, заранее мною отворенное, все в тот же день моего визита. Оказавшись внутри, я нашел спрятанный кейс, после чего электрическим шуруповертом, и это было предусмотрено, открутил петли двери, ведущую в подвал. В самом дальнем углу действительно нашелся сейф, о котором рассказывала Виолетта Карловна. Я закрыл в нем кейс, задав шифр, который написал на стене еще тогда – в заброшенном коттедже в качестве подсказки. Возникла, правда, трудность – шифр со словом «Kehana». Я для пущего эффекта написал слово на испанском, что явилось непреодолимой сложностью для присутствующих. Посему загадку свою разгадал сам же, в том же подвале. Подозрений, благо, это, вроде, не вызвало. Поставив на место петли двери подвала, обратно я возвращался тем же путем – сзади дома через открытое окно. Все действо заняло у меня не больше десяти минут, которые я вполне мог потратить на поиски пульта. Так что Бутовский и остальные успели проникнуться лишь легкой тревогой, которую я и прервал своим появлением. Я скинул им добытый пульт – несбыточную надежду на обретение несуществующего миллиона, а в кармане уже на тот момент имел действительно ценную вещь – раритетный пистолет. Все оставшееся время я изображал искреннее желание завладеть тем, ненастоящим, миллионом. Дальнейшие события были преисполнены эпичности. Каждый без исключения проявил алчность грандиозную. Были и полные неожиданности, такие как сторожевые волкодавы, например, о которых почему-то вообще никто ничего не знал. Увидев их, кстати, я понял, почему у старушки в тот день, когда я добродушным соседом заходил в гости, дверь гаража возле ее дома была приоткрыта. Очевидно, женщина открывала ворота вовсе не для проветривания или вследствие поломки таковых, а сделано это было для того, чтобы все те же собачки могли беспрепятственно перемещаться с улицы в дом через гараж. Были и курьезы, вроде сваленного стеллажа с книгами на Игоря с Михаилом. Писарев так вообще увидел выход в том, чтобы приковать себя к кейсу наручниками, а ключ от них проглотить.

– Да врешь! – не выдержал и перебил Сальников. – Сожрал металлический ключ?

– Почти! Порошин его испугал, и он выплюнул ключ, не дожевав.

Эдуард Семенович громко расхохотался.

– Я все же закончу, – продолжил улыбающийся Совицкий. – «Балтиец» – тот редкий ствол, я, впрочем, в ту же ночь отдал Семеновой. Отдал целенаправленно и в здравой памяти. Ей он нужнее, нежели мне или кому-то из остальных. Потом на следующий день я еще и намек ей оставил недвусмысленный, что оружие уже продано, даже дал возможность связаться с тем коллекционером. Цену тому лондонцу сам назначил и заниженную многократно по отношению к истинной стоимости этой вещи. Семенова при своей собачей жизни сохранила удивительное добродушие и человечность, к тому же приобрела острый ум, еще и будучи весьма привлекательной при этом. Разве не заслуживает подобный редчайший вид человечества внимания? Посему не хочу лишний раз толкать эту замечательную девушку на необязательное искушения и боюсь испортить свое мнение о Семеновой. Так что в договоре уже озвучена и скреплена подписями ровно та сумма, которая требуется ей для операции сестры, не более того.

– Погоди, – вновь остановил Эдуард Семенович своего собеседника, иронично уставившись на него и стараясь выглядеть задумчиво. – То есть, если бы Семенова страшненькой была, допустим, ты бы в этом случае, ну, при таком стечении обстоятельств, не стал бы ей помогать? – Сальников с характерным звуком от уже проступившей в течение дня щетины потер подбородок указательным пальцем.

Совицкий застыл с открытым ртом, поставленный в полное замешательство этим вопросом. Потом рот все же закрыл, нахмурился, вновь открыл, чтобы что-то ответить, но, так и не найдясь, смутился, после чего, чтобы предупредить подступающую истерику неудержимого веселья к своему преподавателю, все же произнес:

– Компрометируешь меня, учитель? Показалось? Или это провокация? Давай я сделаю вид, что ничего не было, так оно будет вернее! – Совицкий принял вид уязвленного дипломата, который всеми силами пытается спасти диалог между государствами после неслыханного оскорбления одного другим. – Начнем с чистого листа, в рамках профессиональной этики, разумеется!

– Ладно, ладно! – отозвался едва сдерживающийся от смеха Сальников. – Продолжай.

– Да все, в целом, продолжать и нечего больше. Я, честно говоря, даже не узнавал, кто в конечном итоге завладел тем кейсом. Да и кто бы ни завладел – извлечь из этого достижения смог лишь жизненный урок. Какой? Каждый сам решит. Что-то полезное или только злобу. Пару слов могу сказать о переменах в жизни некоторых участников тех событий. Например, Писареву, оказалось, деньги нужны были, чтобы отдать карточный долг. Не так давно он ездил в гости к родственникам в Брянск и на обратном пути сел играть с попутчиками в карты. Проигрался откровенно! Задолжал серьезные деньги. Ему дали месяц. За это время нужную сумму он не набрал. Теперь отрабатывает свой проигрыш на автомойке у одного из тех попутчиков из поезда, с которым играл. Исход, как оказалось, неплохой, его хозяин не взымает с него всю заработную плату целиком, а лишь половину, поэтому и Боре кое-что достается. К тому же их там таких чрезмерно азартных несостоявшихся игроков – целый штат, по всей видимости, находчивый предприниматель уже не первый раз набирает невероятно выгодных работников таким «железнодорожным» методом. Так что Писарев не только нашел способ зарабатывать, пусть и крохи совсем, но также и имеет возможность сразу, не сходя с места, увлеченно их тратить. Думаю, на мойке той он задержится, охотно вращаясь в этом замкнутом круге своих постоянных долгов и их погашения. Компанию Бутовского, а следовательно, и музыкальную группу, я безвозвратно расколотил, о последнем, кстати, жалею весьма – у них неплохо получалось. Не знаю, хорошо это или нет – рассказывать такую правду друг о друге, я их любовные треугольники имею в виду, смотреть с разных сторон можно. Но все потрясения ведут к чему-то новому, а положительному или отрицательному – время покажет. Порошин же в последнее время нервным стал. Может, переживает или что-то замышляет, но, слыхал, у него и других забот хватает. Говорят, подружка залетела у него. Подробностей не знаю, сам он, вроде, в область укатил к родителям, у них там дача.

– Да, Совицкий, – протянул явно заинтересованный и даже пораженный преподаватель парня. – Вот тебе делать нечего! Это же заморочиться надо было! А как, кстати, имя твое? – задумался вдруг почему-то Сальников. – Сколько знакомы, а я до сих пор не помню – срам просто!

– Да все нормально, я привык! – рассмеялся Совицкий. – Да пускай интрига висит – потом сюрприз будет! А вот в первом, считаю, ты не прав. Делать нечего, когда ничего не делаешь. А я только деятельностью и живу! У всех должно быть увлечение – что угодно! Кто-то любит рыбалку, кто-то коллекционерство, кто-то готовить, кто-то заниматься спортом. Я же люблю участвовать в событиях необычных и копить впечатления от общения с умными людьми. Мне нравится превращать скучную монотонную жизнь в своего рода загадку, и я готов и сам участвовать в таковых. Это несет нагрузку на мозг, без нее я деградирую и завяну, как растение в солнцепек. И пусть эти события и отношения с людьми включают в себя: и ложь, и провокацию, и использование людей. Все же не хочу, чтобы меня считали аферистом. Думаю, само слово – неуместно. Афера – способ удовлетворения исключительно личных потребностей путем обмана. Я же, пусть человек, как и все, нехороший, но все-таки, может, даже и помог кому.

– А почему, парень, можешь объяснить? – Сальников сделался настолько серьезным, насколько, наверное, с Совицким и не был-то никогда. – Ведь у тебя в руках было целое состояние! Почему отдал тогда? Ты же ничего из своего вояжа сумасшедшего так и не извлек! Он же, выходит, совершенно бессмысленный!

– Вовсе это не так! – так же серьезно на повышенных тонах в порыве горячности ответствовал преподавателю парень. – Я обрел куда больше, чем состояние! И не деньги это – люди! Знаешь, когда однажды Екатерина Вторая захотела отдать долг своего фаворита Потемкина одному епископу, у которого тот занимал «на начало жизни» еще в молодости, не будучи таким известным и влиятельным, когда в полк собрался, так вот епископ тот от денег отказался со словами: «Деньги – вздор, а люди – все! Пусть сам вспомнит». Вот тебя взять, скажи, разве относился бы ко мне, как сейчас относишься, если бы не было всего этого? Или ту же Семенову, я же дал ей возможность спасти сестру, разве не останется она мне благодарна? Зачем сразу хватать миллион, когда можно пожертвовать им ради человека, который, кто знает, может, когда-нибудь принесет тебе в будущем миллиард? Отсюда выходит я приобрел куда больше остальных!

– Неужели истинно считаешь так? – тихо спросил Эдуард Семенович.

– О да! Истинно так!

– Что ж… тогда вправе ожидать и величия.

2014г.