Читать книгу "Семь прях. Книга 6. Джалар"

Часть вторая
Дом Щуки

В такие времена мудрено разобраться, где твое место и в чем твой долг.

Джон Р. Р. Толкин. Властелин колец

– Я лишь пытаюсь сказать, сэр, что, пока правда надевает башмаки, ложь успевает весь мир обежать.

Терри Пратчетт. Правда

Бубен лойманки

Когда Тхока осталась одна, она открыла свой сундук. Движения ее были точны и скупы. Она берегла силы. Достала из сундука полинявшее старое платье. Когда-то оно было голубым. Кряхтя и презирая себя за это старческое кряхтение, Тхока сняла одежду и надела платье. Оно болталось на ее высушенном теле, и она огладила себя, закрыв глаза, усилием воли вызвала воспоминания о нем. Его руках, его запахе, губах и словах. О всей своей жизни.

Он пришел из леса, просто появился на ее пороге, худой, измученный, еле живой, будто его драл какой-то зверь, но никаких ран она, лойманка, не увидела. Только на запястье белел свежий шрам, похожий на кривую ветку дерева. Этот шрам будто бы пульсировал и корежился. Тхока передернула плечами, а незнакомца завела в дом, в котором она, незамужняя сирота, жила одна, усадила у печи, но он упал, точно колода. Тхока помолилась Рыси, а потом еще Лосю и Утке. Перетащила гостя на узкую свою постель, раздела, дивясь худощавому телу, бледной коже, хрупкости и какой-то детскости. Она обмыла его водой, потом натерла барсучьим жиром, укрыла оленьей шкурой, заварила травяной чай и наконец помолилась Щуке, которую не очень-то любила, но Щука отвечает за мир мертвых, надо уговорить ее не трогать пришельца. Пусть поправится, а потом идет своей дорогой, откуда Явь привела. То, что он человек Яви, Тхока не сомневалась. А почему – объяснить не могла. Чуяла, и все.

Он выздоравливал медленно, и люди, уважая ее лойманский дар, приносили еду и одежду, которой могли поделиться, ведь его рубашка и штаны совсем не подходили для времени Щуки. Всем было интересно, что он за человек, откуда пришел и когда уйдет, только Тхоке было все равно, как он тут появился. Она гладила его высокий чистый лоб и русые с рыжиной волосы, шептала ему свои любимые песни, а на ночь сворачивалась клубком рядом с его горячим телом. Он не говорил, откуда пришел, но, как только поправился, стал много расспрашивать о жизни Края, о прародителях, о лойманках, о Яви и Нави. Тхока рассказывала, а он записывал в толстые тетради с белыми страницами.

Тогда все решили, что он ученый с большой земли. Те иногда наведывались к ним: искали то драгоценные камни, то горючее черное масло, то талантливых ребятишек. И хотя Тхокин найденыш говорил, что зовут его Серджан Алехи́н и он ничего не ищет, очутился здесь случайно, когда упал в озеро с ледяной водой у себя на родине, его имя тут же переделали на более привычное – Сергей Алёхин.

Как и все, он бежал невестины гонки и поймал ее сразу же, да не больно-то она и убегала. Свадьбу сыграли скромную и тихую.

Ослепленная любовью к этому пришлому человеку с веселой улыбкой и грустными глазами, она теряла свой дар по капле. Она не видела, не чувствовала беды, счастье переполняло ее – сначала в сердце и голове, потом в животе. Какое-то время она еще принимала роды, гадала по воде и воску, заговаривала боль и провожала в последний путь. Она еще собирала травы и делала волшебные отвары, она все еще была лойманкой, но чувствовала, что однажды придется выбирать между даром и семьей. У лойманок были семьи и были дети, но почему-то Тхока знала, что ей не суждено иметь все сразу. И ночью накануне того страшного дня она не чувствовала ничего, кроме затоплявшей ее любви.

– Не уходи, – шептала она мужу в горячее ухо. – Не уходи!

– Почему? – смеялся он в свою рыжеватую бороду.

– Буду скучать.

– Я скоро вернусь. Всего же на два дня. И ты теперь не одна. – И он положил свою большую горячую руку на ее нежный, уже округлившийся живот.

– Сын, – прошептала она, засыпая.

Он ушел в лес, искать что-то, чего она не понимала, и не вернулся. Она дала лесу четыре дня, но Навь не выпустила его. Тхока поняла, что он сгинул навсегда. Была глубокая осень. Он мог утонуть, провалиться в болото, его мог задрать голодный медведь или рысь, он мог заблудиться, сломать ногу, замерзнуть, отравиться… Его искали. Сначала она одна, потом всей деревней – и даже следов не нашли. Она сожгла его вещи и тетради, чтобы осветить путь в небесную тайгу. Оставила себе только одну, а зачем – сама не знала, никогда в жизни ее не открывала, спрятала на самом дне сундука.

Четыре дня живот будто резали ножом изнутри, она еле ходила. Потом взяла свой лойманский бубен и доковыляла до кривой сосны. Выкопала яму у самых корней и положила туда бубен, завернутый в промасленную бумагу. До сих пор под ногтями у нее темные полоски той земли, того дня, не вымылись за столько лет.

– Забери мой дар навсегда, – сказала она и почувствовала, что стала полуслепой и почти глухой. Она положила руки на живот. Все краски мира потеряли яркость, звуки – четкость, и она больше не увидит будущее в ходе облаков, она станет обычной, но лишь бы не пустой. – Только пусть он выживет. Пусть родится живым и здоровым. Живым и здоровым.

Тхока знала, что других детей у нее не будет. Дважды так полюбить нельзя, а по-другому она не умела и не хотела. Через четыре месяца родился Тэмулгэн. Живой и здоровый. Бубен остался гнить под кривой сосной.

Сломанный тавур

Эркен смотрел на разбитый тавур. Музыка и слова – все, что у него было. Музыка, слова и любовь к Джалар. Но пришли чужие люди и забрали у него это. Теперь он пустой и одинокий еще больше, чем прежде. Когда Джалар разорвала круг и побежала, чужаки бросились к лошадям, и у каждого было ружье. Они ускакали, растоптав выпавшую из рук Айны прялку, умчались вслед за Джалар, за невзрослой еще девочкой, впервые бежавшей в этом году невестины гонки, а соседи расходились по домам, переговариваясь, как будто ничего такого не произошло.

К нему подошла Мон.

– Ты не видел Джалар?

– Что?

– Ты не видел Джалар? Почему-то ее не было на сходе.

Эркен смотрел на Мон во все глаза. Не было на сходе?

– Она была, Мон! – закричал он что было силы.

На них заоглядывались, кто-то подошел, взял его за локоть и потащил прочь с поляны. А, отец. Ну конечно. Он стоит посреди деревни и орет на девушку! Он, сказитель, уважаемый человек! Мон смотрела ему вслед, покусывая губу, а потом круто развернулась и побежала в сторону дома Джалар. Эркен очень надеялся, что она успеет раньше чужаков.

– Да пусти ты! – вырвал он локоть из цепких рук отца.

– Тебе пора жить своим домом, Эркен. Женись.

Эркен устал слушать это. Он ускорил шаг, передернул плечами. Ему было холодно. Холодно и страшно.

В доме отца собралось много мужчин, все они кричали, распаляясь от своих криков все больше, и Эркен никак не мог понять, что они говорят.

– Эти чужаки правы, – говорил отец, – дети Лося совсем уж обнаглели, расстроили свои дома так близко к Уткам, будто весь лес – их!

– Так, глядишь, и до нас доберутся, – поддакнул Мадран, отец Шоны. Он кипятился больше всех, хотя обычно был спокойным и рассудительным. – Они давно зарятся на наши пастбища, вспомните невестины гонки.

Все закивали, хотя Эркен, как ни напрягался, не мог вспомнить, что такого сделали дети Лося на невестиных гонках? Вроде бы все мирно и хорошо было, пока не случилась та беда с Аюром и Сату. Но при чем тут Лоси?

– Они и Щук готовы обобрать, и Уток против нас настраивают, – сказал еще кто-то, Эркен не разглядел кто. Ему стало невмоготу, и он начал пробираться к выходу.

– Куда ты? – окликнул отец. – Ты наш сказитель, ты должен все хорошо запомнить, сынок, и потом спеть, как дело было: как Лоси вздумали на нас напасть и как мы их опередили.

– Да! – завопили вдруг все, кто были в доме, даже мама с сестрой. О великая Рысь, им что, отравы какой подсыпали?

– Сядь! – рявкнул отец.

Но Тэмулгэн, который, кажется, единственный не орал и не вскакивал, сказал:

– Пусть выйдет, подышит, видишь же – плохо парню.

И Эркен вырвался на воздух. Его знобило, но в то же время он не мог дышать, будто сидел в слишком уж натопленной бане. Что это сейчас было? Они что – собираются идти драться с Домом Лося? Но зачем? Столько веков мирно жили, с чего же вдруг?

Эркен подошел к скамейке, сел. Ногой почувствовал что-то под ней, нагнулся – сломанный тавур. Да, он же сам бросил его сюда. Эти пришлые… они убьют Джалар. Они ведь так и сказали: «Убьем каждого, кто будет ей помогать, говорить о ней, вспоминать». Но как он может забыть? Он надеялся, люди, что пришли к ним в дом, будут думать, как избавиться от чужаков, будут думать, как помочь дочери Тэмулгэна, но они несли какую-то чушь, даже в голову не влезает, так это все нелепо и дико.

В доме кричали все громче, все яростнее. Дверь скрипнула, и на крыльцо выскочил Тэмулгэн. Он подошел и сел рядом. Эркен решил проверить: все-таки слова – его сила, он не мог не понять, даже если говорят чужаки.

– Зачем им Джалар?

– Что?

– Чужаки. Они говорили, что заберут Джалар и чтобы мы не искали ее, не вспоминали о ней, чтобы мы забыли. Что она – причина всех наших бед.

– Ты что, парень? Забродившей булсы опился?

– Я не пью забродившую, от нее голова мутнеет и язык заплетается. Я, может, не так понял? А вы что слышали? – спросил он осторожно. – Что дети Лося нам враги?

– Я не знаю, кто сказал этот бред и кто его услышал, но хоть ты-то не повторяй, Эркен! – вспыхнул Тэмулгэн, и Эркен облегченно выдохнул. Значит, он не сумасшедший. Но что же тогда происходит?

– Что же они сказали? Ну, эти люди…

– Ты же был там.

– Я услышал только про Джалар. Наверное, заигрался.

Тэмулгэн усмехнулся.

– Про мою дочь там ни слова не было, парень. Она носит твою чуду, но из вас двоих кто-то да должен оставаться в своем уме. Ум нам сейчас очень пригодится.

Он встал и пошел со двора. Эркен смотрел ему вслед. Джалар вплела в волосы его чуду? Она… она согласна, она будет его женой! Ему надо ее увидеть.

* * *

Мон долго стучала в дверь дома Джалар, но ей так никто и не открыл. Она постояла еще, прислушиваясь, – тихо. Походила по двору, но сердце у нее было не на месте. Как она могла не заметить Джалар на сходе? Эркен заметил, а она нет, странно это. «Надо с ним поговорить», – подумала Мон, побежала на поляну, где проходил сход, и сразу увидела Эркена. Он стоял над чьей-то сломанной прялкой и разглядывал ее так внимательно, будто видел в обломках тайные письмена.

Мон подошла и тронула Эркена за рукав. Он вздрогнул, посмотрел на нее необыкновенными глазами, полными звезд, пробормотал:

– Прости, Мон, ты что-то сказала? Я задумался.

Мон не смогла сдержать улыбку, хоть тревога и рвала ее нутро. Эркен был такой трогательный и ясный. Единственный. Она заставила себя сосредоточиться.

– Джалар нет дома, у них никого нет. И я правда не видела ее на сходе. А куда делись все мужчины? Твой отец что-то сказал, когда чужаки ускакали, я не расслышала, и они пошли за ним.

– А… сидят у нас дома, кричат какую-то навью чушь, слушать противно.

Он был чем-то встревожен. Мон спросила осторожно:

– Тавур не починить? Ты очень расстроился?

Но Эркен отмахнулся: ерунда, не до того сейчас.

– Ты не знаешь, куда могла побежать Джалар?

– Н-нет, – ответила Мон. – Почему ты спрашиваешь?

– Когда… эти говорили, она вдруг сорвалась и убежала. Конечно, она испугалась их слов, это понятно.

– Да? – удивилась Мон и вспомнила вчерашний спор с подругами, посмотрела на разбитую прялку Айны. – Эркен, а что они говорили? Ну, эти чужестранцы? Ты понял?

Эркен посмотрел на нее странно. Да уж, отличница Мон, похоже, ты единственная в Краю, для кого речь чужаков звучит как пустой набор звуков, даром что твоя мама учительница. Теперь Эркен будет считать ее сумасшедшей, зачем только она спросила!

– Они говорили, что заберут Джалар, – медленно проговорил Эркен, и Мон заметила, что он пристально за ней наблюдает, будто идет по узкому броду в болоте, выверяя каждый шаг. – Но вот мужчины в доме моего отца уверены, что чужаки призывали их пойти войной на Дом Лося…

– Что?!

– А что ты слышала, Мон?

Что ж… значит, не такая уж она и сумасшедшая. Это хорошо. И так внимательно Эркен смотрел на нее, что Мон рассказала ему все: как Джалар разговаривала с Халаном и Чимеком, как оказалось, что Нёна, Айна и Баярма слышали от чужаков одни слова, а Джалар – другие.

– А ты? Что слышала ты?

«Да почему ж тебе это так важно-то?» – простонала мысленно Мон, но ответила честно, не умела она врать, тем более Эркену:

– А я слышала слова, которые не понимала. Они все говорили на другом языке, Эркен!

– Да нет же, на нашем…

– На другом! Совсем непонятный язык, ни одного знакомого слова!

Мон закрыла лицо руками, ей хотелось то ли кричать, то ли плакать. Но больше всего ей хотелось, чтобы Эркен сказал ей хоть одно ласковое словечко.

– Ясно, – пробормотал он. – Это какие-то навьи штучки, Мон. А чужаки – ее слуги. И они поскакали ее искать…

– Ее?

– Джалар. Ты говоришь, что не видела, но она была на сходе. И она убежала, а почему – я не понял. А еще Тхоки не было. Странно, да? Ведь она никогда не пропускает сходы. А потом чужаки поскакали за Джалар, и все наши разошлись как ни в чем не бывало, будто ничего не произошло! Мон! – он взял ее за руку. Он взял ее за руку! – Мы должны найти Джалар. Я сердцем чувствую, что ей грозит опасность, у них ружья. А больше никого нет, чтобы помочь.

Мон кивнула. Не надо было бы спрашивать, но она выдавила:

– А ее отец?

– Он… как же объяснить… Но какие-то они странные вернулись. Все. И Шона тоже. Мы не знаем, где они были так долго и почему их привели эти… с ружьями. А Шона…

– Что?

– Нет, ничего, – он выпустил ее руку. Но она ухватила его ладонь, поймала в сети своих пальцев, попросила:

– Скажи, Эркен. Если мы вместе будем искать Джалар, если мы, возможно, одни с тобой, на кого не действует эта ворожба, я должна знать.

Эркен подумал и кивнул:

– Ты права. Шона приходила ко мне вчера, просила, чтобы я научил ее песням. Она хотела выучить их наизусть или даже записать.

– Зачем?

– Я не знаю.

– А ты?

– Я сказал, что эти песни… понимаешь, их нельзя выучить. Они хранятся не в памяти, не в голове, а вокруг, во всем, что я вижу. Шона очень расстроилась. – Эркен запнулся, покраснел, и Мон стало так тоскливо, будто она узнала что-то отвратительное. – И разозлилась.

– Давай я поговорю с ней, – предложила Мон, глядя на все еще пылающие щеки Эркена. – А ты попробуй расспросить Тэмулгэна или Мадрана, где они были.

Эркен кивнул и пошел в сторону дома Джалар. Мон смотрела вслед, и в глазах ее слезами растекалась нежность.

Безмолвие

Когда Тэмулгэн вернулся домой, Тхока в странном (слишком легком, слишком нарядном для Края) платье, какого он никогда на ней не видел, лежала на своей узкой кровати, сложив руки на груди. Рядом сидела Такун.

– Что…

Голос не послушался его, застрял где-то в горле. Тэмулгэн застыл на пороге, боясь подойти. Такун повернула к нему заплаканное лицо.

– Она дышит, но не отвечает. Молчит и даже глаз не открывает!

Тэмулгэн облегченно выдохнул, подошел. Он вымотался за эти дни, будто вернулся с тяжелой охоты, только вот совсем без трофеев. Ничего в дом не принес, кроме усталости и раздражения.

– Зачем ты ее так? На сход не пустил… почему? – спросила Такун.

– Да зачем ей туда… – буркнул он, но Такун жила с ним очень долго, ее не проведешь.

– Тэмулгэн!

– Страшно мне, – выдавил он. – Ты же слышала, что они в прошлый раз говорили? Пряха им нужна, лойманка, знахарка…

– Пусть бы Виру и забирали!

Тэмулгэн отмахнулся:

– Какая из нее лойманка? Они за мамой пришли… или за Джалар.

– Что ты такое говоришь?! – вскочила Такун.

– Я не знаю, – обхватив голову руками, Тэмулгэн закачался из стороны в сторону. – Не знаю! Но лучше бы им обеим спрятаться.

– Что ж… – зло проговорила Такун, кивнула на Тхоку. – Ты хорошо ее спрятал, она у Нави в гостях, никто не дозовется. Где Джалар?

– Я не знаю.

– Тэмулгэн!

– Я не знаю! Я… я велел ей бежать. И она убежала. Наверное, в лес, Такун. Пусть побудет там, сейчас время Утки, ягод, грибов полно, она справится. Уйдут чужаки – вернется.

Тэмулгэну показалось, что жена ударит его сейчас, но она только сгорбилась и проговорила:

– Зря я тебя не послушалась, надо было еще до Саол-гона отправить ее к Севруджи.

– Что сделано, то сделано, – ответил Тэмулгэн и поправил одеяло, укрывавшее Тхоку. – Джалар найдется. И мама поправится. Все будет как раньше, Такун.

«Лишь бы поскорее чужаки ушли отсюда», – добавил он про себя, но вслух ничего не сказал. Не ему, сыну пришлого человека, гнать из Края чужаков. Ведь они ничего не сделали. Или он ошибается? Эркен спросил у него, что говорили чужаки на сходе. И Тэмулгэн не смог ответить, не стал пугать мальчишку. И боялся повторить…

«Мы расчистим ваш лес, – сказали они. – Мы построим на месте Края большие города, вы заживете как люди, а не как отсталые дикари и ни в чем больше не будете нуждаться». Вот что сказали они. Но было что-то еще, какая-то заноза в сердце, будто потерянная вещь, забытый сон. И он никак не может отыскать то, что выскользнуло у него из памяти.

* * *

Каждый год перед Норзеном мужчины отправлялись в город: везли продавать шкуры и оленьи рога, ягоды и травы – все, чем щедро поделился с ними Край. Сначала плыли лодками до рыбацкого поселка, а там пересаживались на крохотный самолет, что летал в Край раз в две недели. В этом году было так же, жизнь есть жизнь. Два дня грузили лодки, давали наставления, составляли списки того, что купить. Тэмулгэну тоже нужно было ехать в город, но он не мог оставить мать и жену одних. Он чувствовал взгляды соседей, тяжелые, суровые, будто что-то неправильное сделал он, а что – пойди разберись. Долго не мог найти никого, кто взялся бы продать его шкуры. Те, кто раньше посчитал бы за честь оказать лучшему охотнику Края услугу, теперь отводили глаза и находили отговорки, такие нелепые, что хотелось кричать. Наконец согласился отец Эркена, взял большой процент, но Тэмулгэн был рад и этому, правда, хотелось сказать, что с будущими родственниками так не поступают. Успел одернуть себя: где его дочь, невеста Эркена? Никто не знает.

Неладно в Краю. Все мужчины, что отправились в поселок на торги, не возвращались слишком долго. Послали за ними Халана и его брата – и что же? Три дня они кружили по озерам и протокам, а выплыть к поселку, до которого всего день хода на веслах, так и не смогли. Потом вдруг погода разбушевалась, ливень лил такой, будто все реки Края перевернулись и хлынули с неба вниз. А как закончились дожди, в поселок уж сам Мадран отправился. Доплыл. И нашел торговцев в кабаке, без товара, без штанов, в пьяном дурмане. Хозяин сказал, что пили те беспробудно все это время да в карты резались и проиграли все, что с собой привезли: все меха, весь мед, все мясо, – все, что с собой было. Еще и должны остались. Мадран заплатил долг, сгрузил горе-соседей на лодки, что одолжил у давних знакомых, сцепил в караван и насилу довез домой. Теперь двенадцать дворов Дома Рыси были в должниках у Мадрана. Ехидным Щукам история показалась забавной, но Дом Рыси погрузился в тоску. Тэмулгэну очень все это не нравилось. А больше всего – что пропали его шкуры и спросить-то не с кого. Отец Эркена только мычал в ответ и толком ничего объяснить не мог.

Тхока по-прежнему лежала как колода. Тэмулгэн злился то на нее, то на себя, то проклинал Навь, то жаловался Яви. Может, только Тхока и могла бы распутать этот узел, отыскать Джалар. Что же с ней такое сталось, что она лежит неподвижно и молчит, молчит, молчит? Такун тоже молчит. Она никогда не была разговорчивой, но тут прямо сло́ва иногда за весь день не вытянешь. Вроде и упрекнуть не в чем: еда всегда на столе или в печи, вся одежда чистая, пол выскоблен, куры накормлены, корова доена. Но как же тошно ему!

Обойдя в поисках дочери ближайшие болота и лес, он осмотрел берег, заметил, что не хватает самой маленькой лодки, она у Джалар была любимой. И тогда, скорее всего, она ушла озером. Что ж, это умное решение – лошади по воде не скачут. И теперь каждое утро он обходил берега́, багром истыкал озеро, поднял всех Щук, в ноги им кланялся, и они, надо сказать, в помощи не отказали, искали вместе с ним исправно, да все без толку. Джалар как в Навь канула. От своих помощи Тэмулгэн так и не дождался. Рыси – лучшие следопыты Края, они могли прочесать лес, под самый крохотный камешек заглянули бы, но у каждого нашлась отговорка, одна нелепее другой, а глаза так бегали, что Тэмулгэн плюнул, отвязал лодку и поплыл к Щукам.

Чужаки по-прежнему жили в Доме Рыси, хозяевами ходили по деревне, каждый день стреляли по белкам, так, для забавы, и никто, даже Тэмулгэн, не смел сказать им, что это противно Яви.