Читать книгу "Семь прях. Книга 6. Джалар"

Саол-гон

Больше всех других праздников Джалар любила Саол-гон. То ли потому, что это время было вершиной Яви, то ли сам строй, музыка этого праздника были ей по душе. Женщины всегда надевали самые нарядные платья, а в волосы вплетали разноцветные бусинки, крохотные бубенчики и тонкие ленточки. Готовили угощения, а еще все мастерили лодочки из сосновой коры, в них ставили свечи и вечером спускали на воду, славя воду, тепло, Явь. И будут гонки на лодках, в них можно участвовать всем, даже женщинам. Эркен будет петь свои истории, играть на тавуре.

Джалар, вплетая в волосы бусинки, надежно спрятала среди них чуду – ей было страшно признаться Эркену, что она вплела ту в волосы. Может, за год, что она будет жить у братьев, он ее позабудет. Лучше бы, конечно, вовсе снять, но Джалар не решалась: казалось, что так она обманет Явь, которой дала обещание.

– Поторопись, – хмуро бросил ей отец. Он всегда хмурился и сердился в последнее время, раздражался по пустякам, будто что-то угнетало его, но он ни с кем не мог этим поделиться. Джалар грустно думала, что вот теперь она еще добавила ему забот с этой чудой, с переездом в город.

Она накинула поверх платья шаль и вышла из дома, споткнувшись о чемодан. «Скорей бы уж отец отвез меня, раз я всем так мешаю!» – подумала она и сжала в руке лодочку из сосновой коры: будет отпускать по воде вечером – загадает желание, чтобы в городе ей понравилось.

По дороге на поляну она встретила Мон, Айну и Тэхе. Айна и Тэхе весело болтали, но Джалар даже не могла понять, о чем, а Мон, как и она, была грустна.

– Что с тобой? – спросила Джалар тихонько.

– Да не знаю, как-то тяжело с утра, – вздохнула Мон и быстро глянула на Джалар. – Ты тоже не больно-то веселая.

И тогда Джалар не выдержала, сказала:

– Мне с Жарминаха очень плохо. Мне показалось тогда… только не смейся, Мон! Показалось, что все как-то плохо стали ко мне относиться.

– Кто все?

– Да все, – пожала плечами Джалар. – Вот Балма – раньше расспросит обо всем, угостит, даже по голове погладит, а сейчас едва поздоровается и бежит скорее прочь.

– Ну, у Балмы всегда полно дел: столько детей и хозяйство большое.

– Но раньше-то так не было. Или Налоша – она ведь заходила к нам и сидела, сидела, с Тхокой разговаривала, рецепты пирогов у мамы брала, мне показывала, как носки вязать, да и вообще… Но я ее с Жарминаха не видела! Один раз столкнулись нос к носу, я поздоровалась, спросила, почему она к нам не заходит, а она только буркнула что-то в ответ и ушла поскорее. Или Лурад, ведь они с отцом друзья, а…

– Слушай, ну при чем тут ты? – перебила ее Мон. – Мало ли какие у людей заботы? И это не твои друзья, мы-то тебя не сторонимся.

Джалар уже хотела было рассказать про прощальные слова Сату, но удержалась: а вдруг Мон тоже испугается? Вместо этого выдавила через силу правду, которая давно стала для нее очевидной:

– Будто Навь положила на наш дом свою ладонь.

– Не выдумывай, – буркнула Мон.

Но больше ничего не сказала. Может, потому, что заиграл на тавуре Эркен, открывая праздник, а может, потому, что нечего было ей сказать. Джалар проглотила горький комок, застывший в горле, и встала в хоровод. Что бы ей ни казалось, она должна вести себя как ни в чем не бывало, по крайней мере, пока это возможно.

Ноги сами шли привычным шагом под привычную музыку, которую так хорошо играл Эркен, и Джалар рассматривала тех, с кем стояла в одном кругу. Мама, Тхока, Мон и остальные подружки, соседки – все такие нарядные, красивые, но почему-то не очень веселые. Или ей только так кажется? Шона. Шона стояла почти напротив нее, и Джалар впервые заметила, как та побледнела и осунулась, какой несчастной выглядит, будто клещ какой пьет по ночам ее кровь. «Неужели она настолько сильно любила Аюра? – подумала Джалар. – И неужели можно так сильно любить, больше, чем себя, свою жизнь и весь этот мир, эту радость?» Потом она увидела мелькнувшее в толпе мужчин лицо Лэгжина и, кажется, поняла. Нет, не по Аюру страдает сейчас Шона, а потому что день свадьбы с нелюбимым Лэгжином уже назначен и не отсрочить его, не отменить, не стереть.

Хоровод еще тянулся, но музыка вдруг застыла, будто оледенела. Джалар, оборвав движение, оглянулась и увидела, что около Эркена стоят люди. Пришлые. Каждый держал под уздцы коня. Их было всего пятеро, но они стояли напротив всей деревни так, будто были тут хозяева, будто только дали взаймы эту землю, этот лес, этот Край, а теперь пришли забрать свое. Джалар обернулась на отца, поискала глазами маму, Тхоку, оглядела соседей. Все были здесь, кто-то смотрел на чужаков с интересом, особенно мальчишки и девушки на выданье, старики хмурились и не скрывали недовольства. Плохо обрывать летнюю песню на празднике Саол-гон, очень плохо. Джалар встретилась взглядом с отцом, и он вышел вперед.

* * *

Тэмулгэн вышел вперед. Кто бы ни были эти люди, он не пустит их в деревню, пока они не объяснят, чего хотят. Да, у них ружья, но их же всего пятеро, а у него за спиной – все дети Рыси.

– Кто вы? – спросил Тэмулгэн и подивился, каким беспомощным и хриплым вдруг стал его голос.

– Мы посланники императора Вандербута, добрый человек, – сказал один из чужаков. От его голоса Тэмулгэн будто слегка опьянел, голова стала тяжелой и мутной.

– Я не знаю никакого императора. Никто из нас не знает.

Он думал, что все соседи закричат сейчас, что и правда не знают, да и, кто бы ни был этот император, где он, а где они – дети Рыси, жители Края? Но все молчали. Там, у него за спиной, стояли лучшие охотники, они не боялись загонять волков, многие из них в одиночку ходили на медведя и били огромных злющих кабанов, но сейчас почему-то молчали. Тэмулгэн хотел обернуться, но чужак заговорил снова:

– Где среди вас та, что колдует? Ведьма, шаманка, знахарка, жрица? Та, что владеет словами, управляет погодой…

Люди зашептались, заоглядывались, кто-то показал на Эркена, кто-то – на Виру, малодушно прячущуюся в толпе, кто-то ткнул пальцем в Тхоку, что уже пробиралась к сыну, расталкивая остальных, а кто-то почему-то – в самого Тэмулгэна, но пришлые покачали головой:

– Это должна быть женщина, юная дева! Мы пришли за ней, наш император добр и справедлив, он избавит вас от ее злобы, мы заберем ведьму, и вы снова будете жить спокойно, она не сможет вам больше вредить.

Люди вокруг шептали, кивали головами, очень похоже друг на друга, в такт, как один человек. Будто чужаки говорили то, что все так давно ждали услышать! Тэмулгэн хмуро смотрел на тех и на других. Вдруг все они показались ему на одно лицо, одинаковые, как чурбачки для растопки… Да нет, даже в чурбачках было больше отличий, чем в людях, с которыми он прожил рядом всю свою жизнь!

К нему подошла Тхока, встала так, будто чуть-чуть прикрыла собой, и проговорила медленно, через силу:

– Убирайтесь прочь. Мы ничего вам не должны, и среди нас нет той, что вы ищете.

– Нельзя лгать, старуха.

– Уходите! – взревела Тхока.

Тэмулгэн заметил какое-то движение в толпе, кто-то еще пробирался к нему вслед за Тхокой. Он испугался, что это Джалар, но нет, вышла… как же звали ее? Высокая, худенькая, большеглазая. Дочка Мадрана, невеста Лэгжина, подружка Джалар. Вышла и сказала этим чужакам:

– Я та, кто вам нужен.

Ахнули все, даже Тэмулгэн не сдержался. А она… («Шона – вот как ее зовут!» – вспомнил он тут же) шагнула к незнакомцам.

– Куда ты? Вернись сейчас же! – закричал Мадран, но Шона и бровью не повела, не откликнулась, не оглянулась.

– Шона, окаянная душа! – завопила ее мать. Тэмулгэн отыскал в толпе Лэгжина: он стоял, сведя черные брови, но не сделал ни шагу к невесте.

– Что ты стоишь? – крикнул ему Тэмулгэн, а сам подумал: «Мое ли это дело? Но как же нет, ведь она уйдет сейчас!»

И Шона ушла.

Подойдя к чужакам, она оглянулась на детей Рыси, вдруг поклонилась всем до земли и сама вскочила на одного коня, гикнула, подняв его на дыбы. Пятеро чужаков переглянулись, забрались в седла, и тот, что сел позади Шоны, перехватил поводья и первым умчался по лесной дороге.

Целую минуту стояла оглушительная тишина, потом закричала, зарыдала мать Шоны, а за ней и все остальные женщины, девушки, дети. Тэмулгэн с ужасом почувствовал, как у него самого катятся слезы, как тогда у священной сосны, которую он ходил благодарить после спасения от Нави маленькой Джалар. Потрясенный, он не сразу заметил, что жена дергает за рукав, спрашивает шипящим шепотом:

– Они приходили за Джалар? Откуда они узнали?

* * *

Тэмулгэн ходил к отцу Шоны, говорил, что надо идти вызволять девочку, но Мадран и его жена только головами качали: сама ушла, да и где искать, куда бежать?

«Вернется, – сказал Мадран. – Посмотрит мир, жизнь узнает, не все же за пазухой у отца с матерью сидеть. Да и некогда мне за ней бегать, дел невпроворот».

Тэмулгэн злился и не понимал этого.

– Если бы моя дочь так ушла, да разве бы я думал о других делах? – сказал он, вернувшись от родителей Шоны.

– Ты бы свою и не отпустил, вцепился еще там, – хмыкнула на это Тхока. – У Шоны отец есть, жених есть. Не думай за других, Тэмулгэн, оставь это им.

– Да как оставить-то?! – вспылил Тэмулгэн. – Вы видели этих головорезов? Куда они увезли девочку? И почему мы их не остановили?

Никто не знал ответов. И правда ведь – не остановили.

– Ты бы лучше подумал, почему она ушла, – сказала Тхока.

Джалар глянула на бабушку и отвела глаза.

Недоброе предчувствие давило, как низкое, совсем не летнее небо.

* * *

Но не было в Краю человека упрямее Тэмулгэна, и через несколько дней он уговорил Мадрана и его брата Баирте пойти искать Шону. Чужаки приехали на лошадях – надо идти по следам и отыскать, куда они увезли девочку.

– Да разве найдешь! Столько времени прошло, все следы уже травой поросли! – сердилась Такун.

– Лес поможет детям Рыси, – ответил Тэмулгэн и начал собираться в дорогу.

Накануне родители сильно поругались. Тхока ушла, не сказав куда, и некому было их остановить. Джалар слышала почти весь разговор, потому что как раз вернулась от Мон – они с подругами снова и снова обсуждали Шону: зачем та уехала с чужаками, и почему, и что это были за люди, и почему Лэгжин не вступился… А при этом смотрели на Джалар так, будто она знала ответы на эти вопросы, или что она тому виной, или что это она, а не Шона должна была выйти к чужакам. Поэтому Джалар и ушла с посиделок пораньше и теперь стояла в сенцах своего дома, глядя сквозь узкую щель между дверью и косяком на родителей, не в силах зайти.

– Не пущу! – кричала мама. – Лойманкой родилась, лойманкой ей и быть! Тут, рядом, со мною! Ты сам говорил – дар у нее.

– Говорил. И от слов своих не откажусь. Только страшный тот дар, темный. Неужели ты сама не видишь, не понимаешь?

– Это ты ослеп! Сыновей на чужую сторону отправил и ее хочешь? Ты всех детей у меня забрал, всех отнял!

Тэмулгэн вцепился в стол. Джалар зажмурилась, ей показалось, что он сейчас ударит маму. Но все-таки он сдержался – наверное, вспомнил, как Тхока всегда говорила: «Руки распускает только слабый». Сказал почти спокойно:

– Дети не твои и не мои, Такун. Они принадлежат земле и небу, Яви и Нави, только им.

– Не отдам!

– Не тебе решать.

Он схватил ружье и пошел к двери. Джалар бесшумно выскочила во двор, сделала вид, что только вернулась.

– Дочка, – схватил ее за руку отец. – Мы найдем твою подружку. А ты – помоги матери и собирайся. Вернусь – отвезу тебя в город. Нельзя больше ждать.

* * *

Прошло три дня, но отец с Мадраном и Баирте, ушедшие искать Шону, не возвращались. В деревне стали шептать недоброе. Джалар казалось, этот шепот стелился за ней, как туман по реке. «При чем тут я? Мне просто кажется», – успокаивала она себя, но всплывали в голове слова отца: «Только страшный тот дар, темный» – и горло перехватывала ледяная тоска, имя ей было – страх.

Снова и снова Джалар вспоминала чужаков, их слова и пьянящие голоса, и накатывало понимание, предчувствие, что они пришли именно за ней. Почему она так подумала? Почему именно за ней? Шепот не смолкал, некоторые дети стали показывать на нее пальцем. Даже мама заметила, испугалась и начала помогать собирать вещи. Тхока, не дождавшись сына и на пятый день, сама ушла в лес. Мама плакала, складывая в чемодан платья и юбки, ругала Тхоку, которую считала, кажется, всесильной, и сердилась, что та не может остановить злой шепот.

Чемодан им как-то привез Севруджи. Будто знал, что однажды пригодится.

Обратная сторона

Прошло еще два дня, а потом пять, десять, двадцать, но никто из тех, кто ушел искать Шону, не вернулся. Каждый день собирались мужчины и спорили, нужно ли выдвигаться на поиски, ругались и злились, но не могли договориться. Чемодан Джалар пылился у двери, время Утки медленно катилось к Норзену, и Джалар казалось, что еще немного – и соседи сами придут к их дому, чтобы выгнать ее из деревни.

«Почему они решили, что именно я – причина всех бед?» – думала Джалар, луща горох. Ярко-зеленые спелые горошины звонко падали в таз, крутились там и замирали. Скоро дно покроется ими и уже не будет этого яркого звука. И ее жизни здесь – не будет. А что будет тогда? Заберет ли ее к себе Севруджи, или бабушка спрячет в какой-нибудь далекой пещере? Что за бред лезет в голову, какие еще пещеры, да и где теперь бабушка… Ушла и не сказала, куда и когда вернется! «Она ищет отца, – подумала Джалар. – Она одна не стала тратить время на разговоры, а просто пошла его искать. И даже нам с мамой не сказала ничего. А может, она решила доплыть до города, дать знать Севруджи, что у нас тут творится, попросить помощи?»

Джалар вспомнила величественную старуху в темном плаще, которая привиделась ей на Жарминахе, а еще – чужаков на Саол-гоне. Раньше она чувствовала, но не понимала, почему эти два события показались ей похожими, а теперь поняла: и от шепота старухи, и от слов чужаков все соседи как будто бы… переставали думать сами. Слушали, но не слышали или… слышали, что им внушали? Да! Ну конечно! Джалар вскочила, и зеленые стручки посыпались с юбки на пол. Она бросилась из дома, топча их, ей хотелось бежать от соседа к соседу и говорить: «Послушайте, меня оболгали, вам внушили, что все беды от меня, но почему, почему, почему? Почему вы поверили, ведь вы же знаете меня с рождения, я выросла на ваших глазах, неужели я сделала что-то плохое? За что вы ополчились на меня? Почему вы не спросите, что случилось с Халаном до того, как он набросился на Сату? Что случилось с Гармасом, с Чимеком?..» Она замерла, будто врезалась в дерево. Почему же она сама не поговорила с ними? Ей ведь даже в голову не пришло – спросить у парней, что произошло, что они чувствовали, что думали, почему сделали то, что сделали…

Джалар развернулась и пошла к дому Халана. Раньше она не посмела бы даже приблизиться к этому самоуверенному красавцу, но сейчас Джалар чувствовала себя разъяренной рысью, которую собаки гонят под выстрел. Нет, она разберется, что происходит в ее Краю и кто грязнит воду в его озерах.

Халан опять копался в огороде. Выбитый глаз прикрывала повязка, ловкие руки удачливого охотника сноровисто дергали сорняки из морковной грядки.

– Халан! – позвала Джалар.

Он не услышал. Тогда Джалар посмотрела, нет ли кого поблизости, перелезла через невысокий забор, тихонько прокралась между грядок и присела рядом с Халаном, тоже стала выдергивать сорняки. Халан вздрогнул, посмотрел на нее, но ничего не сказал, только губы сжал.

– Халан, я хочу спросить, – прошептала Джалар.

– Спрашивай, – ответил он равнодушно.

– Что с тобой случилось тогда, на невестиных гонках?

Он не изменился в лице, но руки его, испачканные в жирной летней земле, слегка задрожали.

– Пожалуйста, скажи мне, я ведь знаю, что ты хотел ловить меня, ты сам так крикнул на Жарминахе. Что же случилось, Халан? Почему ты передумал?

Их руки нечаянно встретились, и Халан отдернул свою, будто обжегся. Он покусал губу и сказал шепотом, Джалар показалось, что он сам себе не верит:

– Я хотел догнать тебя, Джалар. Я попросил отца привезти самую дорогую жемчужную бусину из города. Все представлял, как красиво она будет смотреться в твоих волосах, – хмыкнул он, – и как все будут тебе завидовать. Я не любил тебя, Джалар, – он вскинул на нее свой единственный глаз, – но о тебе многие мечтали, ты всегда считалась самой желанной девушкой, недаром тебя весенней девой выбрали, и ты дочь Тэмулгэна, кто же не захочет стать частью его семьи… – Он вздохнул. – Навь наказала меня за гордыню. Я не виню тебя.

– А остальные? – быстро спросила Джалар. – Они винят?

– Откуда мне знать? – равнодушно дернул плечом Халан.

– Вы не говорили? Не пытались понять, что с вами случилось? Как вы вообще оказались рядом с Сату все вместе?

Он пожал плечами.

– Халан! Мне надо знать!

Халан молчал.

– Вся деревня шепчется за моей спиной, все думают, что это из-за меня случилось, а я…

– Мне нечего сказать тебе, Джалар. Я ничего не помню. Правда. Последнее, что помню: бегу за тобой. А потом – уже лежу весь в крови, без глаза и чувствую только страшную боль. Поговори с Гармасом, вдруг поможет. Все-таки он успел выйти из леса, вернуться к людям, говорят, он шутил и веселился, словно ничего не произошло. Ну, пока топор не оттяпал ему пальцы, конечно.

Джалар погладила Халана по руке и увидела, как заледенело его красивое лицо.

Гармас не стал с ней говорить. Она отыскала его у реки, он пытался ловить рыбу, будто вырос в Доме Щуки, но у него ничего не выходило. Покалеченные пальцы зарубцевались, притягивали взгляд. Джалар заставила себя не смотреть на них. Впрочем, долго и не пришлось. Стоило его окликнуть, как Гармас закричал, будто увидел перед собой Навь, завопил истошно и, бросив снасти, убежал прочь.

«Ладно, – подумала Джалар, достала из озера удочку, собрала крючки, сложила все аккуратно. – Остался Чимек».

* * *

Домом рода Щуки был остров, что торчал посреди озера хребтом невиданной рыбы, и маленькие островки вокруг. Дети Щуки хитры и изворотливы, но никогда не прогоняли гостей: мало ли какая нужда заставит тебя попросить помощи у соседей? Оказавшему услугу трудно будет отказать. У Джалар не было знакомых среди Щук, но она и не собиралась долго тут задерживаться: только поговорит с Чимеком – и сразу назад.

Джалар гребла и даже не замечала усталости, она думала, снова вспомнив слова Мон: «У всего есть обратная сторона»… «У Яви – Навь, у любви – ненависть. А у меня? Какая моя обратная сторона? И я ли это? Где заканчивается эта сторона и начинается та, другая? Можем ли мы поймать минуту, когда день превратился в ночь, а лето – в зиму? Когда добрые соседи вдруг стали относиться ко мне, будто я – Навь? В какое мгновение Сату стала меня бояться?» Лодка ткнулась в берег острова. Джалар выпрыгнула, ухватилась за веревку, подтянула повыше, привязала к кусту и оглянулась. Где же ей искать Чимека?

Но искать не пришлось: он рыбачил тут же, на берегу, будто только и делал, что ждал ее прибытия. И не шарахнулся, как Гармас, и не замкнулся в себе, как Халан. Но, конечно, он не обрадовался ей. Совсем.

– Я почти ничего не помню, Джалар, – вот что сказал ей Чимек, когда она спросила о невестиных гонках. – Я ушел к детям Щуки, чтобы не помнить. Не тревожь меня, у меня и так…

Он хотел уйти, но Джалар заступила ему дорогу, взяла за руку. Со стороны они, наверное, могли показаться парой, решающей, кого пригласить на свадьбу.

– Тебе тяжело, я знаю, – сказала Джалар. – Но и мне тоже! Люди отворачиваются от меня, Чимек, будто я сожгла их дома или отравила колодцы. Но я ничего не делала, клянусь тебе! Почему ты не хочешь рассказать, я же вижу – ты помнишь!

Пока она говорила, Чимек стоял, глядя в землю, но на этих ее словах поднял глаза, посмотрел ей в лицо. Выдавил через силу:

– Потому что это страшно, Джалар.

Он помолчал, она сжала его руку. И тогда Чимек все-таки заговорил:

– Мы росли с тобой вместе. Ты всегда мне нравилась, потому что ты веселая и добрая, ты никогда не смотрела свысока, как Шона, и не насмешничала, как Мон. Но и не стеснялась, как Айна, с тобой можно было поболтать. Я всегда думал, что, будь ты мальчишкой, ты стала бы мне лучшим другом. Я никого особо не хотел ловить на этих гонках, если честно… Ну рано мне еще семью заводить, я бы в город лучше поехал, поучился бы какому-нибудь делу, интересно же. Вот твои братья уехали, и я бы так. Но отец… он очень сильно хотел с твоим породниться, прямо всю плешь мне проел. Я пытался ему объяснить, что хочу учиться, что ты мне как сестра, но он ничего не слушал. Мы сильно ругались, так сильно, что я уступил. Ладно, думаю, пусть. Хорошо хоть, он тебя выбрал мне в невесты, а не Баярму, например. Он и чуду привез, в городе заказал. Очень красивую, из синего стекла. Хотя если бы я в самом деле хотел тебя поймать, Джалар, я бы сделал чуду из речного камешка. Мне кажется, тебе больше подходит. Прости, я много болтаю, просто…

– Ничего, – ласково сказала Джалар. Она видела, что лоб Чимека покрылся испариной, чувствовала, что он подбирается к чему-то страшному, но главному.

– Тебе не обидно? Ну, что я не хотел тебя ловить?

Она покачала головой, улыбнулась. Чимек был ей другом, она никогда не думала о нем как о возможном муже.

– В общем, я пообещал отцу тебя поймать. И побежал за тобой. А потом…

– Что?

– Это трудно объяснить, и ты мне не поверишь.

– Все равно скажи.

– Будто шепот в голове. Такой, знаешь, вкрадчивый и будто все про меня знает. И про обиду на отца, и про то, что я из слабости согласился. Я совсем не думал о тебе, Джалар. А голос этот…

– Что он говорил?

– Твое имя.

– Что?! – Джалар даже руку его отпустила.

– Ну да. Шептал все: «Джалар, Джалар, Джалар…» И такой противный, будто карканье! И чем дольше я его слушал, тем страшнее мне было, тем ненавистнее даже имя твое и все, что с тобой связано. Я увидел тебя и бросился прочь, потому что не мог вынести ни минуты рядом с тобой, а в голове все шептал этот голос – и вдруг сказал: «Сату». И я понял, что должен овладеть твоей подругой любой ценой, даже если мне всех придется убить.

– Чимек!

– Я знаю, знаю! – он закрыл ладонями лицо. Джалар увидела свежий шрам на большом пальце, глубокую царапину. Наверное, рыболовным крючком оцарапал. – Это страшно было. Невыносимо даже вспоминать об этом. Я увидел Сату и бросился на нее, хотя знал про Аюра, мне нравится Аюр, мы все были рады их любви. Навь вселилась в меня, я чувствовал себя зверем.

– А потом?

– Потом на меня навалился Халан. Я думал, он хочет спасти от меня Сату, но скоро понял, что нет: он, как и я, одержим. А потом и Гармас.

– А голос? Он все еще звучал у тебя в голове?

– Он исчез, только когда я сломал ногу, Джалар.

– И он все так же говорил мое имя?

– Нет, он… – Чимек запнулся, покраснел, вскинул на нее глаза. – Прости, я не буду тебе это пересказывать. Это никак не связано с тобой. Но это мое, изнутри. Все страхи, всё, чего я стыжусь… Не надо тебе этого знать, Джалар.

Она погладила его по плечу, она хотела его как-то утешить и отблагодарить, но не знала как. Огляделась.

– Как тебе здесь живется?

– Нормально. Моя мать из Щук, так что… у меня тут много родственников, я привыкну.

Джалар кивнула. Что же еще сказать?

– Как думаешь, – спросил Чимек, – нашему Краю теперь конец?

– Что? Почему?

– Я чувствую. Я знаю, что это только начало. Может, она и выбрала именно нас, потому что мы вот такие… Я – слабак, не смог даже отца убедить. Халан – гордец, ему все равно, на ком жениться, лишь бы завидовали. Гармас… только не обижайся, Джалар, но он сам мне говорил, что вы богатые, а они – бедные, ему бы жениться на тебе, чтобы нужды не знать, ясно же, что Тэмулгэн свою любимую дочь в нищете не оставит. И она будто нарочно нас так подобрала…

– Кто она, Чимек?

– Навь. Она мне снится. Приходит, закутанная в черное, только пряжка золотая, и смотрит, шипит, словно проклинает. Я поэтому еще сюда уехал, не хочу, чтобы… – Он запнулся, будто проглотил чье-то имя, кто-то ему все же нравился, кого-то он оставил там, в Доме Рыси, увел беду за собой. – Не важно. Мне тут легче будет. А то каждый раз, как отца вижу, прямо волна поднимается внутри, и такая она черная, злоба эта. И тебя, тебя я тоже видеть не мог.

– Сейчас же видишь. Говоришь. Гармас вот не стал, завопил, как ребенок, убежал.

– Говорю же: легче мне здесь. Спокойнее. Щука – хитрая рыба, она меня спрячет.

– Покажи мне родовой камень, если можно, – попросила Джалар.

– Зачем?

– Хочу сказать Щуке спасибо за тебя. Я не знаю, кто и почему выбрал меня для этого черного дела, но, похоже, нам всем нужна защита.

Чимек кивнул.

Родовой камень Дома Щуки лежал наполовину в воде. Это был огромный серый валун, покрытый снизу зелеными водорослями, а сверху – голубоватым мхом. Если смотреть на него под определенным углом, можно было заметить клыкастую щучью ухмылку. Джалар не знала, вы́резали ли это искусные художники, или сама природа нарисовала на камне, но удивилась схожести выражения глаз с изображенными на родовой сосне Дома Рыси.

Чимек застыл невдалеке, и Джалар была ему благодарна. Она подошла к камню, поклонилась, погладила его стылый бок и положила в выемку щучьего глаза горсть черники, что набрала по дороге сюда. Хотя зачем Щуке ее черника? Но Джалар все же пробормотала:

– Щуке плавать, миру быть. Защити нас, праматерь озерных людей, помоги, спрячь от зла, имени которому мы не знаем, и… и помоги Чимеку!

* * *

Когда уставшая, разбитая Джалар пришла домой, то увидела, что Тхока вернулась. Измученная, постаревшая, она сидела на полу у своего сундука.

– Бабушка? – осторожно позвала Джалар.

Тхока подняла на нее глаза. В руке она сжимала веретено.

– Что с тобой? Где мама?

– Давно Севруджи не приходил, – сказала Тхока и посмотрела на веретено.

Джалар сделалось не по себе.

– Где ты была?

– В город хотела попасть. Только…

Она замолчала и будто забыла, о чем вообще говорила.

– Бабушка! – позвала Джалар.

– В лес пошла, думала, верну Тэмулгэна и остальных. Не спасти девочку, она по доброй воле туда ушла, потому что здесь ей жизни нет, она или в озеро с камнем на шее бросится, или колдовством семью Аюра изведет, нельзя ей было оставаться, она умненькая, вот и ушла. И нельзя ее догонять, и возвращать нельзя. Там она, может, свой путь найдет, хоть и на чужбине, а все лучше, чем здесь. А они не послушали, пошли… и нет следов, рысенька, ни одного следа. Как сквозь землю: шли, шли – и пропали.

– Он вернется, бабушка! Вернется – и все наладится!

– Ах, Джалар, можно ли сшить порванный бубен?

– Можно.

– Сшить-то можно, да будет ли он звучать?

И Джалар промолчала, не зная, что ответить.

В тот же день она начала собирать рюкзак. Рюкзак ей подарил Атенык, когда приезжал последний раз в гости года три назад. В рюкзаке лежали фонарик, складной нож и фляжка для воды – новые, красивые, ладные. Атенык все говорил отцу, что вот, мол, какие удобные вещи делают в городе, не то что у вас тут – прошлый век, и обещал в следующий раз привезти какую-то волшебную пилу, которая сама пилит. Все тогда посмеялись над выдумщиком Атеныком, но сейчас Джалар мысленно поблагодарила брата и положила в рюкзак меховые штаны, шерстяное одеяло, мешочек сухариков… Она сама не знала, зачем это делает. Но беспамятство Халана, паника Гармаса, рассказ Чимека, бегство Шоны, а главное – бабушкина беспомощность жгли страшнее огня. С чемоданом не побегаешь, а что бежать придется, Джалар теперь почти не сомневалась. Хорошо, если отец скоро вернется и успеет отвезти ее в город, а если нет? «Успеет до чего?» – спросила она себя и не смогла найти ответа.