Читать книгу "Семь прях. Книга 6. Джалар"

Олений след

Шли дожди, подминая под себя время Утки, приближая Норзен. Уснет мать-Утка, уставшая от дел, уснет вместе с нею и солнце, и тепло. Навь будет бродить средь деревьев, тихими станут разговоры, сдержанными – речи. Зверье попрячется в норы, вырастет на озерах лед, толстый, прозрачный до синевы. Только Олонга спать не ляжет, будет так же резво скакать по камешкам, весну ждать.

– Она лежит так с тех пор, как… – Такун оборвала себя, взглянула на Мон. Та кивнула. Они не говорили про Джалар. Никто в деревне не говорил, но разве запретишь думать?

Джалар пропала, из Дома Рыси будто ушли простота и ясность, ушли радость и здравый смысл тоже. Мон всегда гордилась, что может среди шелухи и морока слов, слухов, сплетен остаться здравомыслящей, остаться землей, опорой. Но сейчас ее саму качало из стороны в сторону, будто в сильный ветер. Она боялась, что этот шквал вывернет из земли ее корни, перевернет все с ног на голову. «А ведь он уже перевернул», – поняла она. Отца Джалар, которого всегда все уважали, больше не зовут на сход, обвиняют в том, что он «тормозит развитие Края, лишает детей будущего» (Мон, как ни пыталась, не могла понять, что это значило: хотя по отдельности все слова были понятны, они тоже будто из другого языка), Эркена просят теперь петь не свои песни, а те, что принесли чужаки, но что это за песни? Ни слова не поймешь. Но все выучили и поют. Без Эркена, он такое играть не может. И его отец, который никогда даже хорошим охотником не был, только возил в город дары Края, продавал их там, всем теперь заправляет вместе с Мадраном. Они ходят по деревне важные и вспоминают какие-то старые истории, в которых Дом Лося принадлежал Дому Рыси, все их пастбища и луга.

– Я ее с ложечки пою булсой и бульоном, Вира приходила несколько раз, какие-то травы давала, ничего не помогает, я уж и так с ней, и эдак… – бормотала Такун, словно оправдывалась, словно боялась, что Мон подумает, будто ей сложно ухаживать за неподвижной и безмолвной свекровью.

Но Мон здесь не из-за больной старухи. Они с Эркеном отчаялись найти Джалар. Они обошли на лодке ближайшие озера и острова на них, но нигде не увидели ни следа.

– Может, отправить кого-нибудь в город? Ну, за вашими сыновьями?

– Так отправили! Баирте поехал по своим делам, мы его попросили позвонить и Севруджи, и Ларискуну, и Атеныку…

– Баирте? Дядя Шоны?

– Да. Он обещал.

Мон вздохнула. Она не верила Шоне. Не верила ее отцу. И Баирте тоже не верила. Она посмотрела еще раз на неподвижную Тхоку. Последняя надежда на помощь медленно угасала. Она вдруг заметила, как постарела Такун. Впрочем, что ж тут удивительного? Единственная дочь пропала, свекровь лежит неподвижно, а сыновья далеко. Мон сжала холодную ладонь Такун, сказала:

– Мы с Эркеном будем искать Джалар. И обязательно найдем.

Ей показалось, что Такун вздрогнула при имени Эркена, но все-таки, наверное, показалось…

* * *

Пришел Норзен, который праздновали всегда всем Краем, обменивались дарами Яви, приглашали в гости другие Дома. Девушки, вышедшие в этом году замуж не в своем Доме, навещали родителей, рассказывали о себе и угощали соседей. Мон очень ждала Сату. Вдруг Джалар добралась до Дома Лося, вдруг Сату прячет ее ото всех? Ведь это же самое простое и первое, что должно было прийти Джалар в голову, – плыть к Сату, которая ей как сестра. Мон так и сделала бы. Даже странно, что родители Джалар не подумали об этом. Проверить Мон не могла: до Норзена нельзя навещать молодых, а она теперь боялась нарушить даже самый крохотный запрет. И так нет-нет да придет в голову мысль, что все началось с того, что Сату и Аюр женились не по традиции и чуду он ей вплел не как положено, и зачем они вообще сговорились на невестины гонки!

Странный это был Норзен. Будто бы и праздник, но как-то исподтишка, тайком, пряча и отводя глаза, сдерживая смех и громкие голоса. Ни один из Домов Края не пришел в гости к Рысям. И Сату тоже не пришла. На следующий день после Норзена Мон забежала к родителям Сату – узнать, может, они слышали что-нибудь, может, кто-нибудь приносил весточку от дочери. Но оказалось, что с самого Саол-гона от Сату не было ни слуху ни духу. Мон удивилась и спросила, не беспокоятся ли они.

– Чего беспокоиться? – ответила мама Сату. – Дело молодое, до нас ли ей теперь? Вот встанет лед на озере, проведаем ее сами.

– Когда лед встанет? А почему она на Норзен не пришла, вдруг случилось что-то? Ведь по обычаю всегда…

– Ой, милая, ну что теперь, все стариковские обычаи соблюдать?

Мон чуть не охнула вслух, еле сдержалась. Она помнила, как переживала мама Сату, что свадьба у них раньше времени Утки, что с чудой так вышло, что «все не по-людски»…

– А что вы делаете? – спросила она.

– Да вот, черемуху насушили, теперь перемелю…

– Так много?

– А ты разве не слышала? От каждого двора по пять мешков собрать велено.

– Зачем?

– Как зачем? Наши-то пойдут с Лосями воевать, так надо же им что-то есть, а что же лучше? Развел ее хоть водой, хоть булсой, хоть молоком – вкусно, сытно. Вы, что ли, не собрали? – подозрительно уставилась она на Мон.

– Собрали, конечно, собрали, – пробормотала та и, попрощавшись, вышла.

«У мамы Сату – черемуха для воинов. Тетка моя и бабушка сушат малину, запасают дикий мед, они уверены, что нас ждет голод, они так услышали. Мама Эркена готова идти сражаться с Лосями вслед за мужчинами, а моя думает, что отстроят новую школу, пришлют учителей из города, а ей самой надо будет сдавать какой-то экзамен, вот она и сидит готовится, достала свои старые тетрадки из училища, повторяет что-то, дом совсем забросила, ни о чем больше думать не может. Столько лет она учила всех детей Края, а теперь…»

Мон постояла у Олонги, спустилась к озеру. Некогда ей ждать, когда замерзнет озеро, она сильная, она на веслах доберется до Дома Лося и поговорит с Сату. Только ни одной лодки на берегу не было. Мон в ярости топнула. Как в дурном сне, из которого не выбраться, кто-то выгибает дугой их жизнь.

* * *

Эркен и Чимек плыли к маленькому островку без названия, что притаился за большим островом Дома Щуки. Чимек слушал Эркена открыв рот. Все не мог понять, как же так: девушка пропала, но никто ее не ищет, не прочесывает лес, не рассылает гонцов по дальним деревням. Вот Щуки же обошли все ближайшие озера и протоки, когда Тэмулгэн попросил. Хотя Джалар даже не из их Дома. Почему же Рыси не ищут ее?

– Некогда Рысям, они на войну собираются, – буркнул Эркен.

– Что-что? Что ты там бурчишь, Эркен, я не услышал.

Эркен вздохнул. Нельзя про войну. Если все по-разному слышат чужаков, то вдруг он не так слышит и своих? Как понять? Но стоит бросить эту мысль в воздух, и в ком-то она да откликнется, кто-то подберет ее, размотает клубок, и будет уже не остановить. Поэтому он сказал Чимеку:

– Все обозлились на Тэмулгэна и его семью, никто не хочет ему помогать.

– Ну… не все так просто, да? – осторожно сказал Чимек. – Если обозлились прямо все, то не может же это быть без причины?

Эркен промолчал. Он устал слушать, что все неспроста и дыма без огня не бывает, устал объяснять и бояться услышать в ответ очередные слова, которые кажутся ему невероятной глупостью. Поэтому он сказал:

– Мы с Мон ищем Джалар, Тэмулгэн ищет Джалар, чужаки ищут Джалар. Но мы не говорим о Джалар. Делаем вид, что ее нет. Что все идет как раньше, своим чередом.

– Почему?

– Не знаю, – вздохнул Эркен. – Что-то неладное творится у нас. Щуки давно в городе были?

– О! Слушай, у нас тут такое! – оживился Чимек. – Никто до города не может добраться!

– Как это? – прикинулся дурачком Эркен. Они подошли к острову почти вплотную. Он слушал Чимека, а сам оглядывал берега.

– Да вот! Идут обычными путями на веслах, но вместо нужной протоки всегда попадают в другую, и всё – в разные.

– Как же так? Путь-то проторенный.

– А я о чем? Но все рассказывают, что попали из Щучьего в совсем незнакомую речку, и описывают ее по-разному. У кого узкая она, у кого – широкая, у кого-то луга по берегам, у кого-то – лес. – Чимек замолчал, опустил руку в ледяную осеннюю воду. – Будто колдовство. Будто кто-то специально запутал.

– А через горы не пробовали?

– Да ну… это же Щуки, куда они от воды. Через горы надо Уток просить, может, они перелететь смогут.

– Попросим Уток, – вздохнул Эркен.

Дно лодки заскребло по песку и мелким камешкам. Эркен перешел на нос, неловко выбрался на землю, подтянул лодку на берег, огляделся.

– Идем.

– Знаешь, – сказал Чимек, – ты иди один. Не люблю я этот остров.

– Почему?

– Не знаю… жуткий он какой-то, будто Навь тут родилась.

– Брось, Чимек, – ласково сказал Эркен.

– Не пойду.

– Ну ладно. Сторожи лодку, – вздохнул Эркен и двинулся в глубь острова.

Он ни разу тут не был, но, как ни присматривался, ни прислушивался, не мог понять, чего испугался Чимек. Остров как остров. Каменистый, пустынный. Стайка берез на макушке. Он дошел до них, огляделся. Здесь, наверное, никто никогда не бывает, даже рыбаки. Какой-то он унылый. Эркен с трудом присел (нога в последнее время болела все сильнее), потрогал землю между березами, понюхал, подражая отцу и другим охотникам. Но он охотником не был, ничего ему эта земля не сказала. Зато он увидел бусину. Керамическую бусину, голубую с белой полосой. Такие вплетали в волосы девушки на праздники. Кто потерял ее здесь – Джалар или кто-то из Щук? Он не знал, но бусину подобрал, зажал в кулаке. Спросит у Мон.

Эркен за пять минут обошел весь островок. Негде тут прятаться. Но вдруг он увидел: на речном песке берега – узкая цепочка оленьих следов. Олени? На этом пустом, безжизненном острове? Как они попали сюда, не по воде же… и зачем? Что им тут делать? И куда делись, куда ушли, если и вправду были? Эркен еще раз взглянул на бусину. Он – сказитель, он знает все истории, все легенды их Края. Он знает, что по левую руку Яви ходит белая олениха, а по правую руку Нави – черная. Оленихи эти стерегут день и ночь, даруют сны и пробуждение, легкие песни и тяжелые мысли. А еще он помнит, как маленькая Джалар заблудилась зимой, что ночь она провела в лесу и спасли ее оленихи. Согрели и вывели в деревню. Оленихи хранили Джалар всегда. Все Рыси смеялись над Тэмулгэном, что он перестал бить оленей. Но Эркен его понимал: это был зарок, благодарность за жизнь дочери. Эркен сделал бы так же, будь у него дочь. Может, сейчас олениха приплыла на этот пустой островок и спасла Джалар? Унесла ее на своей спине подальше от чужих ружей? Только вот вопрос: белая она была или черная? Явь или Навь?

Допрос

Было три часа ночи, когда в дом Тэмулгэна постучали. Перепуганная Такун вскочила, заметалась по комнате, наконец нашла и накинула на плечи шаль.

– Кого там несет среди ночи? – проворчал Тэмулгэн, даже не открывая глаз. – Ляг, пусть утром приходят.

– Ну что ты, Тэмулгэн, а если это Джалар?

В дверь ударили так, что послышался хруст. Залаял во дворе пес, потом взвизгнул и заскулил. Тэмулгэн вскочил, схватил со стены ружье, но из-за двери донесся голос:

– Тэмулгэн, прости, силу не рассчитал, открой, это я, Баирте!

– Вот принесла нелегкая! Чего тебе?

Такун вцепилась ему в руку:

– Подожди, бешеный, он же в город ездил, должен был звонить мальчикам, сказать про… – она кивнула на неподвижную Тхоку, а губами неслышно добавила: – И про Джалар.

Тэмулгэн расслабился, положил ружье, открыл дверь.

В дом вошли трое. Баирте среди них не было. Двое сразу скрутили Тэмулгэну руки, оттащили к стене, а третий встал посреди комнаты, широко расставив ноги, глянул на Тхоку, на Такун, пристальным взглядом обшарил все углы.

– Что вам нужно?! – взревел Тэмулгэн, вырываясь.

Но держали его крепко, а еще он почувствовал холодное лезвие ножа у своего бока. Острого охотничьего ножа. Чужаки – солдаты, не охотники, кто дал им нож?

– Говорят, у тебя в доме живет ведьма, Тэмулгэн, – сказал тот, что осматривал комнату. – Вряд ли это ваша жена, я смотрю, она исправно заготавливает бруснику, – хмыкнул он, запустил руку в сушеные ягоды, что лежали в миске на столе. – И вряд ли ведьмой может быть неподвижная старуха, хотя говорят, раньше она обладала большой силой. Кто же тогда?

Он подошел к Такун, резким движением намотал ее косы себе на руку, дернул, заставив присесть и вскрикнуть, запрокинул ее лицо.

– Убери руки! – заорал Тэмулгэн и вдруг вспомнил.

Вспомнил Жарминах и страшную старуху, вспомнил невестины гонки и снова старуху, вспомнил, как путались следы на тропе, когда они искали Шону, и снова старуху – она была там, в лесу, кралась за стволами, и потом, потом, где же они все были потом?

– Навьи дети! – зарычал он.

– Где твоя дочь? – не обращая на него внимания, спрашивал чужак Такун. – Ну?

– Я не знаю! Не знаю! Мы сами ищем ее, нигде не можем найти!

Чужак посмотрел на Тэмулгэна, лезвие ножа перевернулось острой стороной к его боку.

– Она не врет?

– Нет, – прохрипел Тэмулгэн.

– Ты обошел на лодке все ближайшие озера, все острова. И что же – нигде не нашел?

– Нет. Если б нашел, ее бы тут уже не было, – сказал он, и это была правда. Где бы ни нашел дочь, он, не заходя домой, повез бы ее в город и еще дальше, к Севруджи.

– Ну зачем же так строго? – понял по-своему его слова чужак. – Хорошо. Я тебе верю. Продолжай искать. Но запомни: моему императору твоя дочь нужна живой. Убьешь ее – сам умрешь, и жена твоя, и мать, и весь ваш Край спалю в огне. Отпустите его.

Он толкнул Такун, и та упала на пол, сжалась в комок. Тэмулгэн съехал по стене. Ружье так и лежало на лавке. Тэмулгэн вскочил, схватил его, бросился к двери, которая закрылась за чужаками, но Такун обхватила руками его ноги, вцепилась, запричитала:

– Ты погубишь нашу деревню, погубишь лес, весь Край!

– Я спасаю свою дочь!

– Их много, тебя убьют!

– Пусти меня!

Но Такун только крепче прижалась, спеленала, ни шагу не сделать, да и поздно, поздно, они уже ушли, растворились в ночи, под крыльями Нави. Тэмулгэн устало опустился на пол, посмотрел на Тхоку, притянул к себе рыдающую Такун. Она права: убей он этих, их неведомый господин пришлет новых. А сколько их, кто знает?

– Мы должны найти Джалар. Раньше, чем они, – сказал Тэмулгэн, почти успокоившись.

* * *

Такун уснула не скоро, но все-таки уснула. А Тэмулгэн так и лежал, смотрел сухими глазами в потолок. Пока жена держала его за ноги и причитала, какой-то проблеск воспоминаний мелькнул в его голове: вот он, Мадран и Баирте стоят посреди огромного зала, а перед ними в кресле с высокой спинкой сидит тщедушный старичок, вертит в руках железную пластинку на цепочке. И кресло это, кажется, называется трон (он смутно помнит, что вроде бы встречал где-то это название, может быть, в книжках, прочитанных в детстве), а старичок, значит, – король? Нет, как-то по-другому называют его, но как – Тэмулгэн не мог вспомнить. А вот сейчас чужак сказал то самое слово – император.

Старик выглядит не просто уставшим – изможденным и очень больным. Он говорит что-то, какие-то слова, но они несутся мимо, Тэмулгэн не успевает их ухватить и понять, будто он в коконе, будто невидимое одеяло укутало его и защищает от этих слов. Он смотрит на Мадрана, смотрит на Баирте, он понимает, что слова старика впиваются в них, как пиявки, прорастают в них, пускают корешки. Тэмулгэн хочет закричать, остановить их, силится спросить, где Шона, ведь они пришли сюда за Шоной, но не может выдавить ни звука.

Сейчас, лежа в своей постели, в своем доме, в родном Краю, слушая дыхание жены и привычно уже не улавливая дыхания матери, он силился вспомнить, что было потом. Он даже вспотел, заболела голова, но дальше – темнота.

Рысьи повадки

Такун стирала в Олонге белье и плакала. Все пошло наперекосяк после того, как дурочка Шона уехала с чужими людьми! Или еще раньше? Такун пыталась вспомнить, когда она начала замечать, что Тхока стала меньше говорить и будто прислушивается к себе или к миру? Кажется, еще до невестиных гонок, до Жарминаха еще. Такун охнула, онемел затылок, она уткнулась лицом в мокрую ледяную рубашку мужа.

«Это я. Это из-за меня. Я что-то неправильно сделала там, у Неске, только что, что? Я же хотела как лучше, хотела, чтобы доченька моя была со мной! Ну и где она теперь, глупая ты курица!» Такун в сердцах швырнула рубашку в воду. Рубашка была хорошая, почти новая, но она не стала ее вылавливать. Стояла и в бессильной злобе смотрела, как та уплывает по течению, вниз, вниз, к Щучьему озеру, и дальше, дальше, до самого озера Самал. Вот и пусть плывет! Пусть плывет и уносит с собой все их беды! Такун подхватила корзину с бельем; согнувшись, побрела к дому. Она снова пойдет к Неске, она и к Вире пойдет, если надо, хоть и не верит в ее силу, и к Мэве, старой-престарой лойманке Лосей, хотя сейчас к Лосям нельзя: узнает кто из Рысей – со свету сживут. Говорят, еще где-то в лесу, далеко, за горой Старший брат, живет могучая лойманка, только вот никто никогда ее не видел, и есть ли она, или это только желание людей обратилось в слухи и россказни…

«Если придется, я душу Нави отдам, только бы дочь спасти, – пообещала Такун. – Если она еще жива». Мелькнувшая эта мысль так испугала ее, что Такун чуть не закричала. Жива, конечно, жива, она спряталась, она ушла к озеру Далеко, а может быть, к Рогатой горе, но она сильная, она справится, Явь на ее стороне.

Кто-то перехватил у нее корзинку, Такун вскрикнула, но тут же выдохнула: Эркен.

– Что ты подкрадываешься, как дикий зверь! – заругалась она.

– Простите, я не нарочно. Давайте помогу.

Такун хмыкнула. Не о таком женихе она мечтала для Джалар, ну да кто из детей когда спрашивал ее совета в этом вопросе? «Да лишь бы нашлась, – с тоской подумала Такун. – Лишь бы жива была».

– Ты мимо проходил или нарочно меня искал? – спросила она Эркена.

– Нарочно. Я все думаю… может, есть у Джалар какое-нибудь место тайное? Ну, мало ли…

– Ах, Эркен, да все ее тайные местечки мы с отцом давно уже обошли. Нет ее там. И не было.

И тогда он пристально посмотрел на нее и спросил очень странное:

– А вы ведь были на том сходе, да? Ну, когда Джалар убежала? А что вы слышали? Что чужаки говорили?

– Чужаки?

– Ну, те, что пришли и Шону привели, и Тэмулгэна, и остальных.

– Ах, эти! Да какие же они чужаки? – покачала головой Такун. Какой он, этот Эркен! Раз не из Дома Рыси человек, так уж сразу и чужак! А ведь Край – он для всех. – Из города они, торгуют с нами постоянно, да все их знают.

– Да? – Эркен удивился так, что Такун засомневалась, правильно ли она все поняла там, на сходе. Стояла она далеко, а зрение в последнее время стало садиться. Но слух-то еще рысий!

– И зачем же они приехали?

– Так ведь нашли наших! В городе те заплутали, Баирте покалечился, деньги они все на врачей потратили да на поиски Шоны, вот и не могли выехать, а те им помогли. Ну, которые городские.

Такун говорила, а у самой как-то муторно было на сердце, будто она обманывает хорошего человека, а зачем – сама не понимает.

– А что не так, Эркен? Почему ты спросил?

– Просто. А чего ж они не уезжают?

– Да вот ждут, когда бруснику соберем, купят много, сказали. Эркен! Ты что-то скрываешь от меня?

– Нет-нет! – тут же заверил Эркен, перехватил корзинку, улыбнулся. – Просто странно, что Джалар сбежала, почему?

– Ох, – Такун остановилась, вцепилась в руку Эркена.

Вот же, вот оно. Чувствовало ведь ее сердце: не так что-то. Зачем Джалар сбегать? Тэмулгэн сказал, что это он ей велел, а почему велел – объяснить не может, на днях даже головой об стену бился, когда она его спросила. Будто что-то отвалилось от него, какой-то кусок, и он, как зверь, чует опасность, но откуда, от кого – не знает.

– Что плохого в бруснике? – осторожно спрашивал Эркен, пока Такун переводила дыхание. – Может, она побежала ее собирать, чтобы больше всех продать? Но ведь нет? А Тхоки не было на сходе? Где она была? Почему не пришла? Она болеет, да? Мон сказала, Тхока слегла и не говорит. Может, это связано? Что Джалар убежала и что Тхока…

– Это Тэмулгэн, – перебила Такун. – Он мать на сход не пустил, толкнул даже и закричал, чтобы не вздумала ходить, а ведь сроду голоса на нас не повышал. И Джалар он велел бежать, а почему – не говорит. Эркен! – она развернулась к нему. – Это их там, ну, где они были, пока Шону искали, их там околдовали, подменили, может, опоили чем! Праматерь Рысь! – взвыла Такун, обхватила голову руками, упала на колени, закачалась из стороны в сторону. – За что? За что нам это?

* * *

На этот сход позвал Тэмулгэна Басан, его давний друг. Поэтому и пошел без всякой задней мысли, даже порадовался, потому что сходов не было давно, каждый будто жил своей жизнью. А может, были, да его не звали. Правда, царапала мысль, что сходом будут править чужаки, которые всё не уезжали, но хоть вести себя стали потише.

Собрались, как обычно, в доме Салма, отца Эркена, но, видно, сход уже давно начался, и Тэмулгэна никто не ждал. Впрочем, когда он вошел, многие закивали, Юмсур вскочил, уступил ему место у стола. Тэмулгэн сел, поискал глазами Эркена. Тот сидел в темном углу за печкой, будто снова превратился в того хромого мальчика с черными от ягод черноплодки зубами, которого все шпыняли и гнали от себя. Что ж ты молчишь, сказитель Дома Рыси? Где твои песни?

– Дом Лося будет наш! – вопил Мадран. – Навалимся на них всей силой, с нами Рысь! Правда на нашей стороне!

Они орали, трясли охотничьими ножами, а Тэмулгэн смотрел на них и не верил. Мадран, всегда правильный, чтит предков и их законы, к родовому дереву ходит чаще других, и умный, любую сделку провернет так, что Дому Рыси будет выгодно. Гюнай, всегда рассудительный, спокойный, говорили, он так любит свою жену, что слова поперек ей не скажет. Басан, его, Тэмулгэна, друг с ранних лет, сколько он себя помнит, столько они и дружат, самый добрый человек в Краю, сколько они пережили вместе, сколько раз делили на долгой охоте последний кусок хлеба пополам. А эти мальчишки? Лэгжин, Юмсур, Гармас… Они же дружили с Лосями, с Аюром дружили! На невестиных гонках ели кашу из одного котла, в школу вместе ходили, их лечила Тхока, когда Вира ленилась или не успевала, их учил охотиться Тэмулгэн. Они тоже пойдут войной на Лосей? На Аюра, на Сату?

– Остановитесь, – прохрипел Тэмулгэн. – Что вы делаете? Разве мало вам леса и озер? Разве не хватает вам воды или дичи? Зачем вам Дом Лося, что вы будете делать с ним?

– Мы Рысьи дети, Тэмулгэн, нам нужна война, чтобы кровь не кисла в наших венах, – набычившись, сказал Мадран.

– Разве Рысь убивает просто так? Она живет охотой, как и мы, но никогда не берет лишнего. Опомнись, Мадран!

– Уйди, раз ты не с нами. Просто уйди, а то будешь считаться предателем.

– Что?!

– Они угрожают нам! Эти Лоси! Неужели ты не видишь? Значит, ты слепец, Тэмулгэн!

И вдруг заговорила Вира. Голос ее был вкрадчивым и напоминал чей-то… другой, чужой, но он никак не мог понять чей.

– Прав Тэмулгэн. Зачем нам идти на Лосей? – сказала она. – Они сильны, и их много. Давайте сначала победим Уток, покажем нашу силу, дадим знать всему Краю, кто здесь хозяева. Тогда и Лоси поутихнут, начнут нас уважать.

Тэмулгэн больше не мог этого вынести. Он дернул ворот куртки, встал из-за стола.

– Проваливай, предатель! – крикнул ему в спину кто-то, он не узнал го́лоса.

– Ты чужак, Тэмулгэн, как и твой отец! Тебе не понять!

– Надо посадить его под замок! В погреб!

На минуту Тэмулгэну и правда стало страшно, что они навалятся на него всей толпой и запрут. Но никто не посмел. Что ж. Значит, хоть немного разума в них осталось.

* * *

Эркен и Мон встретились на берегу Олонги у лиственницы, так густо увешанной разноцветными ленточками, что не было видно ветвей. Золотистые иголки густо устилали землю вокруг, и Мон казалось, что она идет по шкуре рысенка. Эркен ушел на сход и попросил потом встретиться здесь. Мон маялась тут уже целый час. Она прошлась по берегу, собрала пирамидку из камней, ни о чем таком не думая, ничего не загадывая, потом вернулась к лиственнице, и оказалось, что Эркен уже там, сидит, привалившись к дереву, и в первую минуту Мон испугалась, даже в глазах на миг потемнело: ей показалось, что он умер. Потом на колено ему села поздняя бабочка, и Эркен чуть шевельнулся. Мон выдохнула, но впервые рассердилась на Джалар, которую он без отдыха искал.

Эркен услышал шаги Мон и посмотрел странным, не своим взглядом. Мон замерла.

– Они идут воевать.

– Что?

– Они идут на войну, Мон. Они собрались на сход и обсуждают, как возьмут сначала Дом Утки, а потом Дом Лося. Они считают ружья, а Мадран, оказывается, привез из города ящик патронов. И никто не пропил шкуры и урожай, Мон, просто все было потрачено на войну. И никто не спорит с этим, только Тэмулгэн.

Эркен откинул голову так резко, что ударился затылком о дерево. А потом еще и еще. Мон бросилась к нему.

– Тише, тише, что ты…

– Моя мать из Дома Утки, ты знала? Маленьким я постоянно туда убегал. Бабушка меня очень любила и дед, хоть и хромого, а уж тетки вообще души не чаяли, и их дети тоже. У меня там в каждом доме друзья и родные, Мон. И я ничего не могу сделать, не могу это остановить, все мои песни бесполезны, все истории.

Мон обхватила руками его голову, прижала к себе, до краев наполняясь бессильной жалостью и нежностью.

– Они заклеймили Тэмулгэна, – глухо продолжал Эркен, уткнувшись в сгиб ее руки. – Они назвали его предателем и прогнали. А он всего-то хотел их остановить, вразумить.

– Почему же на Уток, Эркен? Что они нам сделали? Мы же всегда дружили, и они такие безобидные, добрые, они никому не хотят зла…

– Да. А еще они слабые. На Лосей просто так не напрыгнешь, Лось и затоптать может, и на рога поднять, а на Уток можно, чего там…

Мон поцеловала его в макушку, она сделала это не подумав, машинально, как поцеловала бы брата, пытаясь утешить, но Эркен вдруг обнял ее, прижал к себе и долго-долго, целую вечность не отпускал. Мон показалось, что он беззвучно плачет, и она сидела, боясь пошевелиться.