Читать книгу "Семь прях. Книга 6. Джалар"

Тревожные сны

Джалар открыла глаза. Нехотя светало. Щука медленно, со скрипом брела по кругу, будто двигалась в обратную сторону, в глубь времен, а не вперед. Джалар согрела дыханием ладони. Зачерпнула пригоршню снега, умылась. Пить было нельзя: попьешь – и сразу захочется есть, а так можно продержаться несколько часов, обманывая тело. Снова легла, закутавшись в шкуру Вийху. Вспомнила свой сон, такой яркий и подробный, будто все это происходило на самом деле.

Высокий мужчина в серых одеждах шел через холмистую пустошь, заросшую серой травой. Мужчина был не стар, но глаза его хранили многовековое горе и особенное, тайное, знание. А за его спиной вставали тени: сгорбленный старик, и еще один, и еще… Все они были в серых одинаковых одеждах, все хранили то же знание, что и молодой. «Хранитель», – пришло во сне слово, и, проснувшись, Джалар поняла, что оно верно. Во сне молодой хранитель вышел на берег огромного озера, такого бесконечного, будто все озера Края соединили в одно, и помог выйти из лодки девочке с очень длинными и очень черными волосами. Глаза у девочки были похожи на кусочки льда – такие же светлые, почти прозрачные. Вдруг к Джалар подошел другой человек, старый-старый, как самое древнее дерево в лесу. Старик глянул Джалар прямо в глаза, приложил палец к губам и показал на молодого хранителя и девочку, будто приказывая слушать их разговор. И сейчас Джалар, сосредоточившись, вспомнила, вытянула тонкую ниточку слов, которые молодой хранитель сказал светлоглазой девочке:

«Один хранитель холмов сменяет другого, как молодые деревья в лесу сменяют старые. Я пришел на смену старому хранителю, который очень, очень устал и хочет покоя. Он пока здесь, учит меня всему. Учит выживать в холмах, слышать их и понимать. Мне больно от мысли, что этот человек скоро уйдет. Больно не только потому, что я останусь тут один, но еще и потому, что нас многое связывает… Но у него, как и у меня, нет выбора. Холмы сами выбирают себе Хранителя. Ты не увидишь его: он не захотел тебе показаться, не захотел разговаривать, ушел в глубь холмов, хотя силы его на исходе. Наверное, хочет посмотреть, как я справлюсь. Хочет, чтобы я понял, что значит одному отвечать за землю, которую хранишь, – молодой Хранитель усмехнулся так грустно, что у Джалар сжалось сердце. – Ведь однажды каждый из нас остается со своей жизнью один на один».

Девочка ничего не отвечала, молча слушала. А вот старик, что подошел к Джалар, ответил, но тихо, и услышала его только она: «Раньше он был умнее. Или только казался таким. Но когда это было! В другой жизни, в другом мире… Дурак! Думает скрыть от меня, что появляются новые пряхи, думает, что так я протяну подольше и ему не придется жить тут в одиночестве… Ну не дурак ли? Самый настоящий дурак!»

Джалар открыла книгу, которую пытался сжечь отец, достала карандаш. Она записывала сначала только сказания Края, но в последнее время ей стали сниться такие яркие и тревожные сны, будто в них она жила вторую жизнь, будто это и не сны вовсе, а разговор, урок, который обязательно нужно запомнить.

Джалар, согревая дыханием окоченевшие пальцы, записала этот сон, а потом вчерашний – и тоже странный. Ей снилась женщина огромного роста, одетая в коричнево-зеленое платье. Она шла по лесу, где росли гигантские деревья, несла прялку и говорила: «Я устала. Милая, я так устала. Нельзя мне больше прясть. Тайрин ушла в свою землю, Си отказалась, у Уны свой путь. Кому мне передать мою работу? Кто придет мне на смену? Возьми мою прялку, пряха Края, замени меня». Джалар оторвала карандаш от бумаги. Эта женщина… такая непохожая на других, и столько тоски и усталости было в ее голосе! Но почему она назвала Джалар пряхой? А ведь и чужаки говорили что-то про пряху, и Хранитель холмов…

С этого дня и Хранитель холмов, и огромная женщина с прялкой стали сниться ей очень часто. А еще – девочка с белыми волосами и карими глазами, которая брела куда-то сквозь снег босиком… Джалар записывала свои сны в книгу-тетрадь не только потому, что это казалось ей важным, но и чтобы сосредоточиться, подумать.

После гибели Вийху, после того, как Джалар сделала себе бубен, она перестала бояться. Ни холод, ни Лэгжин с собакой, ни все соседи и их ружья больше не страшили ее. Каждый день она спускалась с дерева вместе с бубном, не таясь шла к деревне, стояла на холме и наблюдала. Она видела, что дети Рыси делают бессмысленное: красят снегом заборы, посыпают хвоей лед на озере, а потом по одной хвоинке собирают ее в корзины, водят детей строем по деревне… Все ее соседи будто превратились в бумажных человечков, с которыми невесело и бездумно играет Навь. Или не так уж и бездумно? Может, это она, Джалар, не может понять? Ей хотелось поговорить об этом с отцом, с Мон и Эркеном, с Сату – с кем-то, кто мог бы объяснить. Очень часто она думала о старшем брате.

«Севруджи рассказывал про братство. Про людей, которые приходят на помощь тем, кто попал в беду. Ищут потерявшихся, соединяют семьи, помогают вернуться домой. Люди эти живут где-то там, в другом мире, но могут перемещаться быстрее ветра с помощью каких-то… штук? Нет, не то. Что же он говорил про них? Ах да, у них есть какие-то особые умения… Вот как бабушка умела чуть-чуть видеть наперед. Она просто всматривалась и прислушивалась, очень внимательно, и мало говорила, чтобы не заглушать своей болтовней того, что хочет сказать ей мир. Как же мне позвать это братство сюда? Как дать им знать, что Краю нужна помощь? Севруджи. Брат. Неужели ты не чувствуешь, не понимаешь, что случилось? Как мне рассказать тебе об этом?» Она провела рукой по краю бубна и решила попробовать.

Еще по темноте Джалар прошла через лес, чтобы на рассвете оказаться на вершине Яви-горы. Там она подождала, когда солнце покажет макушку из-за Рогатой горы. Весь мир в этот миг будто привставал на цыпочки и прислушивался. Джалар подняла бубен и ударила в него ладонью.

Джалар била в бубен, и Щука в озере становилась ее глазами. Щука плыла по одной из проток, но натыкалась на невидимую преграду, разворачивалась и плыла по другой, но снова что-то, что не имело ни цвета, ни запаха, ни названия, преграждало ей путь. Джалар видела щучьими глазами, что по всем протокам, по всем рекам, по всем озерам до самого озера Далеко стоят невидимые стены.

Джалар била в бубен, и Лось шел долинами до самых гор, но упирался в преграду, которую не видно, но которую не пробить даже его могучим рогам.

Джалар била в бубен, и мягколапая Рысь кралась по веткам могучих деревьев осторожно, как раннее утро. Она чутко нюхала воздух, взбиралась повыше, опускалась к земле, она искала лазейку, но весь Край окружила прозрачная стена.

Джалар била в бубен, и Утка взмахивала крыльями. Утка летела над горами, летела выше облаков и падала, ударившись о небо.

Джалар в изнеможении опустила бубен, легла на сырую холодную землю. Ей нужна была помощь, а попросить не у кого. Но каждый рассвет она стала приходить на Явь-гору и бить, бить, бить в бубен. Или брат услышит ее и спасет, или все они погибнут. Однажды каждый остается один на один со своей жизнью, это так, молодой Хранитель прав, но кто сказал, что нельзя просить о помощи, если знаешь, что где-то есть человек, который может помочь?

В одно такое утро Джалар спустилась к деревне, устав быть Щукой, Уткой, Лосем и Рысью и решив, что хватит ей прятаться. Кто сможет одолеть теперь ее силу? Не Лэгжин и не Мадран уж точно. Кого ей бояться? Она шла, чувствуя приближающуюся весну и радуясь ей, но, когда поднялась на пригорок над деревней, увидела, что чужаки вернулись.

И вместе с ними пришла старуха.

Та самая старуха, которая сеяла семена вражды на Жарминахе.

Старуха шла по деревне, и черный плащ клубился вокруг нее, будто дым вокруг пожарища.

У Джалар перехватило горло, сжалось сердце, а голова наполнилась туманом, как овраги поутру во время Утки. Зачем она здесь, почему? Джалар видела, как дети Рыси кланялись этой старухе, уступали дорогу, как чужаки следовали за ней на почтительном расстоянии… «Кто ты?» – подумала Джалар, и вдруг старуха остановилась и глянула, будто услышала, прямо на нее. Их разделяло полдеревни и пригорок, но казалось, что старуха смотрит ей в глаза, и Джалар будто растеряла всю свою силу, будто не было ни поднявшейся Олонги, ни погибшей Вийху, ни этой зимы, проведенной на дереве, ни бабушкиного бубна. Будто она снова маленькая и бессильная, будто внутреннюю реку завалили камнями, закидали глиной и мусором. Джалар бросилась наутек, забралась на дерево, забилась под шкуру, словно испуганный бельчонок, сжалась в комок.

* * *

После полудня она услышала внизу голоса. Затаилась. Потом осторожно глянула вниз. Эркен и Мон шли по лесу.

В первую секунду Джалар хотела слезть, подбежать к ним, обнять обоих, хотя бы для того, чтобы прикоснуться к человеку, сказать, что она жива, она рядом. Но она осталась на дереве.

Потому что смотрела и видела.

Они искали ее и хотели найти.

Они не верили чужакам, не шли войной на Уток и Лосей.

Они были заодно с Джалар и ее родителями.

Они шли по узкой тропе и держались за руки.

Джалар нащупала в волосах чуду. И снова не стала снимать. Пусть Эркен сделает это сам, раз так. Она не чувствовала ни обиды, ни ревности. Пожалуй, ей даже стало чуточку легче, будто перед ней открыли дверь в комнате без окон, а за порогом – тысячи тропинок и можно выбрать любую.

Старуха в черном плаще

Наверное, он всегда знал, что это случится однажды. Им сохранили жизнь, дали отсрочку, чтобы сделать задуманное, но срок вышел, и за ними пришли. Тэмулгэн ходил на охоту каждый день, преодолевая огромные расстояния, его провожатые отставали, ругались, зато он успевал положить узелок для дочери, а еще – подумать. Если думать о чем-то долго и напряженно, ответ найдется. В памяти его по-прежнему зияла дыра, но Тэмулгэн был умный и после многих часов понял, что когда они отправились искать Шону, то попали к какому-то сильному, но злому человеку. Человек этот для чего-то искал лойманку, но не такую, как Вира или Неске, нет, ему нужна была Тхока, если бы она все еще лойманила. Нужен был кто-то, кто умеет разговаривать с этим миром и договариваться с ним. Зачем – Тэмулгэн не понимал. Зато теперь уже ни у кого не оставалось сомнений, что эта лойманка живет в Краю и это – его дочь Джалар. Но ведь чужаки пришли раньше. Олонга еще не поднялась на чужаков, когда он, Шона и Мадран с Баирте стояли перед троном, на котором сидел тщедушный, властный старик, и этот старик каждому из них дал тогда задание. Шоне – настроить Дом Рыси против Джалар, чтобы житья ей тут не стало. Мадрану и Баирте – развязать войну. А он сам, Тэмулгэн? Какое он получил задание? Тэмулгэн не помнил и долго не мог понять. И только когда бросил книгу из Тхокиного сундука в огонь, догадался: он должен был остановить свою мать, не дать ей помешать осуществить задуманное злым стариком на троне. Он понял также, что не поддался чарам до конца – видимо, Тхока берегла его, выстроила на расстоянии, а может еще при его рождении, обережный круг, но все-таки где-то этот круг дал трещину, и в тот самый день, когда решалась судьба Края, Тэмулгэн толкнул мать и не пустил на сход. Он толкнул Тхоку. Он виноват в той беде, что обрушилась на их Дом, на их Край. Он виноват в смерти Тхоки, только он один.

Это знание согнуло Тэмулгэна пополам. Он побрел к дому, забыв потушить костер. Он невольно послужил чужому замыслу, стал винтиком в этом чудовищном механизме, смазал его маслом, чтобы все работало исправно, сдвинулось с места в нужном направлении… нужном кому? Кем был тот старик на троне? Тэмулгэн услышал тяжелое дыхание за спиной, резко обернулся. Его догонял Лэгжин. Он был зол и испуган одновременно, схватил его, вцепился намертво. Тэмулгэн дернул руку, Лэгжин покачнулся и чуть не упал. Говорить он не мог, задыхался от быстрого бега. Тэмулгэн злорадно подумал, что плохой из Лэгжина будет охотник и муж никудышный, правильно его Джалар прогнала.

Лэгжин вскинул ружье, наставил на Тэмулгэна.

– Убежать хотел, сволочь? Как из дома выбрался, говори!

Тэмулгэн попятился. Да, его сторожили, да, к нему приходили чужаки и допрашивали, да, никто в деревне не хочет с ними знаться, но целиться в соседа? Да в своем ли уме этот парень?

– Говори! А то выстрелю! Дочь-навка тебя провела через часовых? От нее идешь?

– Лэгжин, Лэгжин, что ты несешь, ты же знаешь Джалар, ты знаешь меня…

– А ну молчать! – взревел Лэгжин, шагнул вперед, и дуло ружья уткнулось Тэмулгэну в грудь. – Топай к деревне, гад.

Тэмулгэн развернулся и пошел как мог быстро. Нарастало в груди холодное жуткое предчувствие. Он ускорялся, не замечая, как пыхтит и тяжело дышит ему в спину Лэгжин, и с холма над деревней почти бежал. Остановился у своего дома, увидев десяток чужаков. И среди них – старуху, одетую поверх простого платья лишь в черный плащ, сколотый у шеи золотой пряжкой, будто ее съедает такой огонь внутри, что она не чувствует мороза!

Вот оно – кончилось его время, данное взаймы.

Старуха усмехнулась недобро, кивнула ему, как давнему знакомому, и сжала плечо Юмсуру, что стоял перед ней на коленях. Сжала так, что он заверещал, будто щенок, которого пнул пьяный хозяин.

– Дядь Тэмулгэн, помоги! Скажи им, что не выпускал я тебя!

– Сам я ушел, – рявкнул Тэмулгэн больше от страха, чем от злости.

Вот оно, вот недостающее звено в его головоломке, вот то, чего он вспомнить не мог, – как он связан с этой старухой? Она приходила на Жарминах, он видел ее в толпе, когда дочь шла весенней девой, он помнит ее на невестиных гонках, она подходила к котлам с кашей, но в этот момент Гармас отрубил себе пальцы, и он упустил старуху из виду. Это она, она путала следы на тропе, когда они пошли искать Шону. Он думал – это Навь, он надеялся – привиделось. Но старуха стояла сейчас среди чужих солдат, сжимала плечо Юмсура, смотрела в лицо Тэмулгэна и была очень живой, настоящей.

– Я разберусь, – сказала она, и чужаки подхватили Юмсура, поволокли куда-то.

И опять никто не вступился. И Тэмулгэн тоже. Он стоял перед старухой и думал о Такун. И о том, что он выполнил задание, данное ему стариком на троне. Он сделал все, как ему велели, не зная об этом, и обережный круг Тхоки не смог его защитить. Только старик не знал, что все так повернется, не знал, что Джалар убежит, а потом вернется, чтобы поднять реку, остановить войну. А старуха знала, недаром она появилась на Жарминахе, назвала Джалар подменышем, одурманила парней на невестиных гонках… Она хотела эту силу, Джалар была ей нужна. Узнала, стала приходить сюда, шептать недоброе, бросать свои слова в толпу, чтобы они проросли потом ненавистью, войной. Как она узнала? Кто указал ей путь?

Старуха подошла к нему вплотную, впилась глазами, будто хотела оставить на его лице шрамы.

– Ну и где твоя дочь, лучший охотник Края, Тэмулгэн, сын Тхоки?

От нее пахло сырой прелой землей, стоячей водой, временем. «Сколько ей лет? – подумал он некстати. – Она будто ровесница Утки и Щуки».

– Что же ты молчишь? Или мне спалить весь лес, чтобы отыскать ее?

У Тэмулгэна перехватило горло. Вот оно. Вот его страшный выбор: дочь или лес, что кормит весь Край.

– Что вы сделали с Такун? – прохрипел он, оттягивая время.

Старуха усмехнулась, поняла.

– Все в порядке с твоей женой, дурачок. Уж ее-то я не трону. Хочешь – иди проверь, я тут подожду.

* * *

Такун спала и ничего не слышала. Как в поисках Тэмулгэна чужаки вломились в дом, как перетряхнули Тхокин наполовину уже пустой сундук, как разбился горшок, как рассыпался мешок с орехами, как покатились по полу сосновые шишки, собранные для растопки. Ей снилась ее молодость и маленькие сыновья, покос на лугах недалеко от Дома Утки и ласковый взгляд Тэмулгэна. От взгляда она и проснулась. Муж стоял рядом с кроватью, смотрел на нее в растерянности.

– Чего ты? – спросила она хриплым спросонья голосом. – Давно вернулся?

Тэмулгэн не ответил, присел на кровать, провел рукой по одеялу.

– Как ты? – выдавил из себя будто через силу, и Такун поняла, что заспалась, что утро вовсю, что печь остыла, мычит в хлеву корова, а каша не сварена.

– Что ж это я! – засуетилась она, вскакивая.

Тэмулгэн смотрел на нее странно, и ей сделалось нехорошо.

– Не молчи, – попросила она. – Ты ее видел? Она жива?

Тэмулгэн поднял глаза. Он не знал, что ответить жене. Он не знал ответа ни на один вопрос.

Вечером, когда, переделав все дела, Такун уснула, Тэмулгэн сел к столу, достал из ящика в столе тетрадку, где вел учет пойманной дичи и проданных шкур, взял карандаш и записал:

«Старуха в черном.

Старик на троне.

Чужаки.

Джалар.

Мама.

При чем тут Такун?

Книга?»

Он подумал и записал еще: «Почему нельзя выбраться из Края?»

Ребенком он охотился, как и все дети в Краю, на бурундуков. Чаще всего мальчишки засыпали входы в нору, кроме одного, и ждали, когда бурундук выбежит на поверхность, подзывая манком. Тогда нужно быстро набросить ему на шею петлю. Сейчас Тэмулгэну казалось, что кто-то тоже засы́пал, запечатал все входы в Край, а у единственного оставшегося их ждет старуха с петлей в покореженных старостью руках.

* * *

Чужаки поселились в доме Лэгжина и Шоны, которых поженили сразу после Йолруна. Шона притихла и ходила по деревне, не поднимая глаз. Юмсур пропал, и больше его никто не видел. Никто не видел и старуху в черном плаще, но каждый знал, что она где-то рядом и скоро вернется. Тэмулгэн чувствовал, что ее боятся даже чужаки, хоть и не было у нее ни их молодости, ни их выучки, ни ружей, ни ножей.

Босиком по снегу

Джалар услышала зов на рассвете. Дерево сдерживало стон, будто у него ныли кости.

Последние дни Джалар не ходила к деревне, боялась старуху. Боялась своей беспомощности, своего страха. Она звала свою силу, звала свою реку, она уходила глубоко в лес, к самым предгорьям, и била, била, била в бубен, звала, кричала, рычала – и возвращалась, решительная и бесстрашная. Но стоило ей увидеть старуху в черном плаще – и перехватывало дыхание, тяжелела голова, а сама Джалар будто снова брела сквозь зимний ночной лес, отстав от отца, маленькая и беспомощная. И оставалось только бить в бубен и верить, что однажды от его гула треснет стекло колпака, под который упрятал Край кто-то неведомый, могучий и злой. «Но что, если на это уйдет вся моя жизнь? – думала иногда Джалар, встряхивала волосами с одной-единственной бусинкой-чудой и говорила себе: – Что ж, пусть. Тот, кто мне предназначен, дождется. А если такого человека нет, значит, я стану горой, стану сосной, что будет стоять на страже этой земли». Она думала о родителях, которые мечтали о ее замужестве и внуках, которые будут расти под боком, и сердце ее наполнялось горечью. Но что она может поделать? Она не выбирала этот путь, но свернуть с него не может.

* * *

Время Щуки медленно шло на убыль, морозов уже не было, отшумели, попрятались по норам вьюги, солнце пригревало все жарче, набирая силу день ото дня, отчего же дереву так больно? Дерево застонало снова. «Неужели старуха нашла меня? Пришла за мной? И что теперь будет?» Сегодня ночью ей снова снилась девочка, что шла босиком по снегу. Она просила помощи, и Джалар протянула ей руку, позвала, обещала согреть и покормить. А вдруг это ловушка? Вдруг через сон и девочку старуха нашла ее? Джалар начала спускаться. Она не могла вынести неизвестности, этого выматывающего страха. Надо выяснить, что происходит, что хочет сказать ей лес. Но для этого придется лечь на землю и слушать.

У подножья сосны Джалар увидела ее. Белые, как цветущая таволга, волосы, платье, которое носят в городе, но никогда в Краю, босые, красные от холода ноги. Девочка из сна стояла на снегу. Она обняла себя за плечи, стараясь хоть немного удержать тепло, а Джалар смотрела и не могла заставить себя к ней подойти. Может быть, и сейчас это всего лишь сон? Беловолосая девочка стучала зубами. Только этот стук и был настоящим, все остальное растекалось туманной рассветной жижей.

Джалар подошла, протянула руку. Девочка не развеялась дымом, не исчезла, она попыталась что-то сказать, но посиневшие губы не слушались. Тогда Джалар рывком притянула ее, прижала к себе. И услышала стук сердца, почувствовала запах живого человека, который начала забывать. И тогда испугалась по-настоящему. Что же это за человек? Откуда? Как она попала сюда, без шубы, босиком?..

– Кто ты? Откуда?

– Я М-мия, я к-к Т-тхок-ке, – и она с трудом протянула деревянную брошку в форме веретена.

Джалар не знала, что значит эта брошь, но девочка явно связана с Севруджи и людьми, которые с ним или от него изредка приходят: те тоже всегда показывали такую брошь…

– Тебе надо согреться, – сказала Джалар и прислушалась. В лесу небезопасно, но на дерево девочка сейчас не сможет подняться. К тому же им нужен костер. Большой жаркий костер. «А лучше бы баня», – вздохнула Джалар.

Лес был тих, никто не таился за деревьями.

– Подожди меня здесь, – сказала Джалар и поставила ногу на ствол сосны. Но Мия вцепилась в ее руку:

– Не уходи! Я умру.

– Нет, не умрешь. Но надо развести огонь, а спички наверху. Я быстро.

Никогда еще Джалар не поднималась на дерево с такой скоростью.

В одном из ее снов Хранитель говорил про Мию. Говорил, что она пряха. Девочка из ее снов – вот кто она такая. «Возьми мою прялку, пряха Края, смени меня», – сказала ей во сне женщина, похожая на саму землю, на Явь. Мию надо спасти.

Джалар подтянулась, взобралась в свой древесный дом. Схватила котелок, кинула в него спички, нож, обмотала вокруг пояса одеяло, набросила на плечи шкуру Вийху и, зажав в зубах край бубна, начала спускаться.

Спрыгнула на землю и в первую секунду не увидела девочки. Джалар заозиралась, с ужасом думая, куда та могла деться и как долго сможет продержаться в зимнем лесу – босая, почти раздетая. Или девочка только привиделась ей? Между деревьями пробежал шорох-шепот, и Джалар скорее почувствовала, чем увидела: Мия зашла за сосну и сползла вниз, в снег, потеряв сознание.

Джалар закрыла глаза. Представила снежный дом с толстыми стенами. Такие учил ее строить отец после того, как она маленькая заблудилась в лесу. Но сейчас нет времени вырезать кирпичи. Джалар ударила в бубен. И весенний льдистый снег поднялся, опираясь на сосну, встал стенами вокруг, лег прочной крышей. Джалар утоптала в центре площадку, принесла хворост и развела огонь. Она не даст босоногой девочке замерзнуть насмерть, выцарапает ее у Нави.

* * *

Четыре дня Джалар не отходила от Мии. Растирала ей руки и ноги, насильно поила кипятком с размоченными в нем шиповником, сушеной брусникой и белым мхом. Она отдала ей всю свою теплую одежду и сама удерживала тепло в теле, не давала ему расплескаться. Мия то приходила в себя, кивала, будто соглашаясь со всем происходящим, то снова проваливалась в забытье. На ночь Джалар ложилась с Мией под одну шкуру – другой у нее и не было, да и вернее так, если Навь подберется совсем уж близко.

Иногда Джалар думала, что надо идти с Мией в деревню. Тхоку все уважали, да и Севруджи тоже, считали ученым человеком, и, если сказать, что Мия пришла от него к Тхоке… «Ты – Тхокина внучка, Джар. И ты прячешься на дереве, – усмехнулась она. – Скажи спасибо, что твой бубен не дает им найти вас».

Дети Рыси и чужаки обходили их снежный дом стороной, не замечая.

* * *

В то утро Джалар проснулась еще до света, потому что услышала, как с гор идет сильный и теплый ветер. А потом где-то совсем рядом, будто над самым ухом, заиграла флейта. Джалар глянула на Мию, убедилась, что та спит, повязала крестом шаль, выбралась из дома. И столкнулась нос к носу с еще одной девочкой – и тоже узнала ее. Зеленоглазая, веснушчатая, в ее снах она всегда мчалась верхом на огромном рыжем псе.

– Вы не могли бы одеваться теплее? – сказала Джалар. Да что происходит, откуда они берутся? – В Краю время Щуки, в таком свитерке в два счета околеешь.

– У меня очень теплый плащ, – стуча зубами, сказала веснушчатая. – И это самая теплая туника, какую мне смогли найти в храме. Как много снега!

– Да уж, этого добра здесь навалом.

Они разглядывали друг друга. Джалар видела, что этой девочке выпало много испытаний, но она сохранила природное любопытство. Оно и привело ее сюда.

– Меня зовут Джалар, я лойманка этих мест, – сказала Джалар и потом почему-то добавила: – Ты можешь называть меня Джар, если Джалар слишком длинно. Как зовут тебя?

Девочка думала целую вечность, прежде чем ответить, но не про имя.

– Послушай, а на каком языке мы говорим? – спросила она. – Ведь мы совсем из разных народов, из разных… наверное, даже миров! Как мы друг друга понимаем? Ты учила альтийский? Тогда у тебя очень хорошие учителя, ты говоришь, будто выросла там.

Джалар пожала плечами. Сейчас ее гораздо больше волновали сапожки гостьи. Они были невысокие и на очень тонкой подошве. Гостья шмыгнула носом и сказала:

– Меня зовут… очень длинно, но ты можешь называть меня Лита.

* * *

Джалар присматривалась. Лита тоже оказалась лойманкой, по крайней мере, она знала травы (хоть и называла их другими именами) и умела слышать чужую боль. В Лите чувствовалась большая сила, но было что-то еще, какая-то зазубринка, кровоточина, которая не давала ей спокойно жить, какое-то беспокойство, которое все время тянуло куда-то. Джалар очень хотелось узнать, что это. Но важнее было понять другое. Она посадила Литу у огня, велела укрыть ноги краем шкуры, под которой спала Мия, налила кипяток с травами и спросила:

– Как ты сюда попала?

«Ведь Край запечатан, никто не может выйти отсюда, никто не может войти, мы в ловушке, которую построила для нас Навь», – продолжала она про себя, но вслух решила этого не говорить. Кто знает, кого подошлет ей старуха в темном плаще? Может, и зеленоглазую девочку.

– Я пришла спасти Мию, – ответила Лита и сделала большой глоток. – О, ты заварила ясоту!

– Нет, это душица. А как ты смогла прийти?

Лита подавилась, закашлялась.

– Все-таки ясота… Ну, я сказала одному человеку, Севруджи, что хочу помочь и…

– Севруджи?!

– Да. Так зовут одного человека. Он иногда приходил к нам, в наш дом, а потом… не важно. В общем, когда он пришел снова, он был страшно напуган, сказал, что Край в беде, и просил помощи у моей мамы, но она не смогла пойти с ним, и тогда я пошла.

– Почему?

Лита не ответила. Ворошила палкой костер, пила отвар душицы.

– Ты дружишь с Мией?

– Нет, – вздохнула Лита. – Я никогда ее не видела.

– Ты что-то знаешь про Край?

– Нет, я впервые услышала про него тогда…

– Почему же ты здесь?

– Я не знаю! – выкрикнула Лита. Швырнула кружку. Уткнулась лбом в колени. И разрыдалась.

И тогда Джалар увидела, что Лите еще не меньше круга до невестиных гонок; что она долго была сильной, за что-то боролась и принимала решения, а теперь – очень устала. А еще она оставила позади себя кого-то, кто очень ей дорог. И Джалар села рядом, обняла Литу за плечи и тихонько запела детскую песенку, которую часто пела ей бабушка:

 
Спи, звоночек мой усталый,
Лори-лори-лей.
Спи, прижмись покрепче к маме,
Лори-лори-лей.
Прилетела сера утка,
Лори-лори-лей.
Будет внученьку баюкать,
Лори-лори-лей.
 

Лита успокоилась быстро. Выпрямилась. Сказала:

– Спасибо.

А потом встала, подняла кружку и вышла из снежного дома. В своих дурацких сапожках на тонкой подошве. Ну-ну.

* * *

Мия сильно кашляла, но все дольше оставалась в сознании, и Джалар жадно расспрашивала ее про брата, про школу, в которой он работает, а однажды Мия упомянула Си, и Лита воскликнула:

– Я знаю ее! Мы жили с ней вместе в храме черных жриц, она собирала там сведения об Анилу.

– Анилу? – ревниво спросила Мия. – Кто это? Си ничего мне не говорила…

И Лита рассказала о царской дочери, жившей очень давно, о той, что мечтала править, но ей не дали, и в отместку она развязала войну между братьями, а сама скрылась, исчезла, покинула Альтиду, но явилась однажды к Лите накануне важной битвы, чтобы подтолкнуть к огромной ошибке, заронить зерно жажды власти, а еще – подарить книгу.

– Книгу? – хором спросили Джалар и Мия.

– Да, книгу… сейчас… Севруджи велел взять ее с собой, хотя я бы, пожалуй, и обошлась. Она очень странная. Когда Анилу мне ее отдала, там было написано все о войне, ну, знаете… такой учебник, как воевать, у моего брата Фиорта такие были, но потом это все исчезло, остались только чистые листы, и я… в общем, я сделала из нее травник. Собираю гербарий лекарственных трав, описываю их.

Рассказывая это, Лита рылась в заплечном мешке и наконец достала книгу. Джалар удивилась, насколько та была похожа на ее собственную – толщина, цвет обложки и страниц, и даже уголок был так же замят. Лита протянула книгу, и Джалар осторожно ее открыла. Это был прекрасный травник: подробный и аккуратный, со множеством знакомых и совсем неизвестных ей трав. Жаль, что она понимает альтийский, только когда Лита говорит с ней, но ничего не может прочитать, – было бы интересно изучить этот травник.

– Можно? – сказала Мия, протягивая к книге руку. У нее было странное лицо. Будто она увидела давнего знакомого, с которым не очень-то хочет общаться, но понимает, что придется.

Она бережно перелистала страницы. А потом подняла глаза и спросила:

– Лита, ты пряха?

Джалар насторожилась, быстро перебрала в уме свои сны, в которых все, кто только можно, говорили о пряхах. Может, она сейчас наконец узнает, что к чему? А Лита вздохнула и сказала:

– Я не знаю. Я умею прясть с раннего детства, но я понимаю, что ты о другом. Моя мама, Севруджи и Си говорят, что да, я пряха, и что именно поэтому могу спасти тебя и весь этот Край, а потом мне надо вернуться домой, но я не очень понимаю, что это значит – быть пряхой – и что мне надо делать. Ты знаешь?

Мия подумала, погладила обложку книги.

– Может быть… – сказала она задумчиво, – может быть, превратить учебник войны в травник – это и значит быть пряхой.

Лита мотнула головой, она, как и Джалар, кажется, не очень поняла, но тут Мия снова страшно закашляла и все не могла остановиться. Джалар поспешно налила ей отвар шиповника, помогла выпить, уложила под шкуру и велела молчать. Все может подождать, главное сейчас – вылечить кашель, справиться с жаром.

Вечером, когда Мия наконец забылась тяжелым сном, Джалар спросила Литу:

– Ты жалеешь, что пришла?

– Не то чтобы. Просто не понимаю: зачем? Ты уже помогаешь Мии, а я просто хожу за хворостом и болтаю с тобой о всякой ерунде. Но если бы я не пришла… наверное, эта Мия являлась бы ко мне в кошмарах и я бы все время думала, спаслась она или нет. А у меня и так… – И она замолчала. Будто вмиг онемела.

Джалар уже поняла, что характер у Литы непростой. Но тем интереснее с ней было. Она тоже похожа на очень глубокую реку. Или огромное озеро.