Читать книгу "Семь прях. Книга 6. Джалар"

Слышать разное

Они вернулись – те, кто ушли искать Шону.

Вернулись вместе с Шоной.

Только вот пришли они не сами.

Уже стали багряными черничные поляны, налилась ярким соком брусника, подернулись желтым лиственницы. В тот день Джалар исполнялось семнадцать лет, она с утра надела нарядное, с вышивкой, платье, вплела в волосы разноцветные бусины и вечером собиралась позвать подружек в гости. Жалела, что Сату далеко и до самого Норзена ей нельзя бывать в родной деревне. Ладно, Норзен уже скоро, на этот праздник все девушки, что вышли замуж в другие Дома, приходят навестить родителей, придет и Сату. Вот уж наговорятся всласть! Тхока делала брусничное масло, а Джалар ей помогала. Мама все это время, что ушел отец, была сама не своя: молоко проливалось у нее из крынок, рассыпались ягоды, рвались нити. Тхока велела ей отдыхать и сама принялась за хозяйство. Она что-то тихонько напевала, пока толкла бруснику, но Джалар не могла разобрать слов. И вдруг песня замерла, будто споткнулась.

– Что там? – спросила Джалар, потому что тоже что-то почувствовала или услышала.

– Кто-то едет, – прошептала помертвевшими губами Тхока.

Они бросили свои дела, вышли на крылечко и увидели, что вся деревня стекается к поляне, где обычно проводили праздники. Тхока, взяв внучку за руку, как маленькую, потащила ее сквозь толпу соседей, все быстрее и быстрее, и вот они стоят у края поляны, а из леса выезжает большой конный отряд. Тонконогие лошади лоснились от пота и фыркали, будто очень устали, но сами солдаты были безупречны: ни пылинки на мундирах, даже волосы ни у одного не растрепались. Они выстроились полукругом напротив деревни, и тогда Джалар увидела, что один из всадников держит веревку, веревкой этой связаны руки ее отца, отца Шоны, ее дяди и самой Шоны. Все они были босы, измучены и смотрели по сторонам так, будто не очень понимали, где находятся. Тхока охнула и бросилась к Тэмулгэну. Сквозь толпу протискивалась мать Шоны и кто-то еще. Джалар тоже хотела бежать к ним, но всадники вскинули ружья, наставили на детей Рыси. И один из них заговорил – язык был странный, будто он знает, как надо сказать, но рот ему не подчиняется, или будто его ртом говорит кто-то другой:

– Вы решили нас обмануть? Подсунули нам никчемную девку? Думали, император не раскроет обман? Забирайте ваших ничтожных людишек, но взамен отдайте ту, за кем мы пришли! Нам нужна пряха!

Молчаливое недоумение было ему ответом. «Пряха? Бери любую из женщин, чужой человек, любая умеет прясть», – подумала Джалар, не сводя глаз с бабушки, которая оказалась между всадниками и детьми Рыси.

– Даем вам время до утра! – крикнул главный и опустил ружье.

Солдаты спрыгнули с лошадей, перере́зали веревки, освобождая пленников. Джалар с мамой и бабушкой подбежали к отцу, подхватили, повели домой. Он шел медленно, еле передвигая босые израненные ноги. На нем была только нижняя рубашка и штаны – ни ружья, ни ножа. Джалар почувствовала на себе чей-то взгляд, обернулась – Шона. Поверх голов родственников Шона смотрела на нее так, словно хотела убить.

* * *

Дома Тхока уложила отца в постель, укрыла своей шалью, дала булсы. Он смотрел на нее, сдвинув черные брови, и будто не узнавал. А потом уснул.

– Пусть спит, – сказала Тхока. – Идите пока.

– Куда? – не поняла мама.

– Да куда-нибудь, просто идите, не шумите здесь, не стойте над душой. Ему отоспаться надо, видно же, что он много дней без сна.

– Я тут тихонько посижу, – одними губами сказала мама, взяла старую отцову рубашку, стала зашивать. Джалар покрутилась немного и пошла к Мон. Ей не терпелось обсудить все с подругой.

Оказалось, у Мон собрались уже Айна, Нёна, Тэхе и Баярма. Они что-то бурно обсуждали, но враз замолчали, стоило Джалар переступить порог. Они, конечно, заговорили снова, но уже не так горячо и явно о другом. Джалар молча присела у стола.

– Как отец? – спросила Мон.

– Спит.

– А Шона плачет, – вздохнула Айна. – Я проходила мимо их дома, слышала.

– Жалко ее… теперь, наверное, и Лэгжин не захочет ее в жены брать, – сказала Нёна.

– Почему? – удивилась Джалар.

– Ну как же… уехала одна с чужими мужчинами…

«Ах, ну да…» – спохватилась Джалар и сказала:

– Такие они страшные, эти чужаки, как она только решилась, зачем…

– Страшные? – воскликнула Тэхе и переглянулась с остальными.

– Мы как раз обсуждали, какие они все красавцы, будто на подбор, – насмешливо хмыкнула Мон.

– Да? Может быть, но я же не про красоту, а про… не знаю, как объяснить, но мне от них очень страшно.

– Брось, Джалар! Уж ты-то могла бы хоть кого из них в себя влюбить! И поехала бы к императорскому двору, жила бы во дворце, ела бы на золоте!

– Нёна, что ты болтаешь! – засмеялась Джалар, а по спине – жуткий холодок. – Какой еще императорский дворец?

– Так они же говорили! Еще в первый раз и сейчас: мол, поехали с нами, девушки, будете во дворце жить, императору служить. Ты что, оглохла?

Джалар смотрела, как остальные подружки кивают, и не могла понять: они издеваются над ней или всерьез? А может, она и правда оглохла, с ней ведь такое бывает, но нельзя же не понять, что ты оглох, правда? Она посмотрела на Мон.

– Меня не спрашивай, я ничего не слышала. Точнее, слышала, но не поняла.

– То есть?

– Так они ж на другом языке говорили, разве нет? Ну вот хоть ты этим дурехам объясни, какой дворец, какое золото?

– А я думаю, Шона потому и плачет, что ее назад привезли, – вздохнула Баярма. – Она там хотела остаться, а ее вернули.

– А почему же вернули? – осторожно спросила Джалар. – Что они сказали?

– Не подошла им.

– Дерзкая очень, императору перечит.

– Танцевать не умеет.

Джалар снова посмотрела на Мон. В своем ли они уме? Или это Навь ее морочит?

– Мон?

– Меня не спрашивай, я не знаю, – резко ответила Мон и встала из-за стола, подошла к окну. – А ты сама что слышала, Джар?

Джалар вздрогнула. Раньше так звала ее только Сату. «Можно ли им признаться? Или они тоже начнут меня бояться? Нет, скажу. Врать – Нави потакать».

– Они искали кого-то. Какую-то пряху.

– А Шона что, лучше всех прядет?

– Нет, – выдохнула Джалар. Лучше всех пряла бабушка. Это знали все в Краю.

– Но ведь ее и вернули! – радостно воскликнула Баярма, будто слова Джалар подтверждали ее догадки. – Я же говорю, не подошла она им. Новую будут искать. Поэтому сегодня и собирают всех на поляне. Наверное, тогда с прялками надо идти, девочки? Показать, кто что умеет?

– Да вы что же? – вышла из себя Джалар. – Хотите уйти с ними?

Подружки смутились, переглянулись, Баярма протянула робко:

– Так ведь к императору, Джалар. На золоте есть, на бархате спать.

– Ты хоть знаешь, что такое бархат, Баярма? – усмехнулась Мон. – Может, это солома колючая.

Баярма покраснела. Она плохо училась в школе, и подруги часто подшучивали над ней из-за этого.

– И вы хотите во дворец? – повернулась к Айне и Нёне Джалар.

– У них свадьбы через три дня, а всё туда же – во дворец! – фыркнула Мон.

– А вдруг я встречу там свою любовь? – прошептала Нёна и покраснела.

– А Сах, значит, не любовь?

– А вдруг там будет сильнее…

Джалар в смятении смотрела на подруг. Что же это за колдовство такое? Кто его развеял над Краем, будто пеплом припорошил? Мечтать о несбыточном, желать напрасного, чужого, далекого, мучиться и разрушать то, что есть, то, чем Явь одарила, и не потому, что так жаждет твоя душа, что так правильно и справедливо, а потому, что кто-то поманил золотом и бархатом, странными обещаниями «любви еще сильнее».

– Почему мы все слышали разное? – спросила Джалар.

Нёна вскочила, оттолкнула от себя руку Айны, пытающуюся ее удержать, и сказала:

– Я этому не верю! Вы сговорились с Мон и дурите нас! Мои родители слышали то же, что и я, и Айнины тоже.

– И мои, – поддакнула Баярма. – Все слышали одно и то же, кроме вас.

Нёна выбежала из дома Мон, громко хлопнув дверью. Айна, Тэхе и Баярма, сославшись на дела, ушли следом, и было понятно: нет никаких дел, эти трое пойдут вместе и будут перемывать им с Мон косточки. Мон с Джалар посмотрели друг на друга.

– Интересно, кто из нас сошел с ума, – сказала Мон.

– А мне интересно, что теперь нас ждет, – пробормотала Джалар.

Ночной гость

Тэмулгэн проснулся и долго не открывал глаза. Запахи родного дома, родных людей, родной земли наполняли его медленно, вкрадчиво, выдавливая страшные дни скитаний. Он мало что помнил о том, что случилось. Они пошли искать Шону – помнил. Мадран ругал дочку почем зря, говорил, что совсем от рук отбилась, что выбрала себе не пойми какого жениха, что ни отца, ни мать не слушает. Его брат, Баирте, за племянницу заступался: возраст, говорил, такой, ну да ничего, муж быстро отучит перечить… Да, это Тэмулгэн помнит. Помнит, как еще подумал, что не в возрасте дело, а в воспитании, вот Джалар же ровесница Шоны и подружка, а послушная, не перечит ему, так, глянет только иногда, ну да что ж теперь: взгляд – не слово, смотреть не запретишь.

Помнит, что шли по следу – его до сих пор хорошо было видно на тропе, четкие вмятины подковного узора. А потом отпечатки подков стали путаться то с рысьими, то с оленьими, то с заячьими следами. Это было так странно, что Тэмулгэн замер, потрогал один след, другой, не понимая, как такое может быть, чтобы и лошади, и рысь, и зайцы топтались бок о бок на одной тропе… Ни Мадран, ни Баирте не остановились его подождать и странности никакой не заметили.

«Навь меня, что ли, путает? Средь бела дня да во время Утки», – пробормотал Тэмулгэн и бросился догонять друзей. Да вот только не получалось догнать. Он видел их спины, слышал отзвуки неторопливого разговора, но, как ни прибавлял шагу, не мог приблизиться. Сначала окликнуть гордость не позволяла, – что он, старик беспомощный? – но тут боковым зрением заметил какое-то движение, глянул – старуха в черном плаще до пят среди деревьев стоит, усмехается. Тут уж не выдержал, завопил: «Стойте!»

И Мадран с Баирте остановились, оказались совсем близко, посмотрели на него удивленно, а он не знал, что и сказать.

В дом вошла Такун, принесла свежего молока, поставила ведро на скамейку – и перебила воспоминание. Тэмулгэн вдруг подумал, что стал забывать, как сильно он любит свою жену. Как мчался изо всех сил за ней на невестиных гонках, как дрожали его руки, вплетая в ее волосы чуду, как каждое утро много-много лет потом он благодарил Явь, что просыпается в одной постели с ней…

– Такун, – позвал он.

Она вздрогнула, молоко выплеснулось на скамейку, протяжно закапало на пол. Такун подошла к кровати, села рядом, погладила его по руке. Она постарела, его Такун, стала ворчливой и придирчивой. Но глаза ее по-прежнему ярки, а голос… как он любит ее голос!

– Такун, – снова пробормотал он, не зная, что еще сказать, – такой глупой, бессмысленной и быстрой показалась ему прошедшая жизнь.

Такун погладила его по волосам, и Тэмулгэн снова уснул, а когда проснулся – не помнил ничего, что было, пока искали Шону. Будто кто-то вырезал из его памяти кусок и сжег вместе с опавшими листьями.

* * *

Ночью Джалар не спала. Было душно, зудели комары. Она все перебирала, будто бусины, разговор с подругами и никак не могла понять, как же можно было услышать разное, когда говорит один человек? «Интересно, а что услышал отец? И мама, бабушка? А что бы услышали Сату или Чимек, если бы были здесь? Что услышал Халан? Эркен? – думала Джалар, глядя в узкое окно. Небо было легкое, светила круглая луна. – А что, если мы все услышали совсем не то, что они говорили? Что, если никто не услышал правды? Да и есть ли она, правда-то?» Вечером она хотела поговорить с бабушкой, расспросить, что та слышала, но Тхока была сама не своя, суетилась, отвечала односложно, сердилась. А мама и вовсе отмахнулась. Глаза у нее были измученные, будто она томилась какой-то виной.

На дворе что-то звякнуло, завозился в конуре пес. Джалар привстала на кровати, посмотрела в окно. Где же ночуют чужаки? В чьем доме? Кто пустил их, таких непонятных, страшных? «Тот, кто услышал другое, не то, что ты», – поняла она. Эти дурочки, ее подружки, и правда ведь принесут завтра прялки на поляну! Хорошо хоть, Мон в себе и тоже считает, что дело тут нечисто. Мелькнула во дворе чья-то тень. Сердце сжалось. Потом – тук-тук в окно. Джалар сидела ни жива ни мертва. И, казалось, целая вечность прошла, прежде чем она услышала:

– Открой, Джалар! Это я, Лэгжин. Открой, я видел тебя в окне. Спросить хочу.

Вроде бы отлегло от сердца, но руки все равно дрожали, когда сбрасывали щеколду. Долго ли Нави обернуться Лэгжином? Джалар вышла в холодные сенцы, чуть не споткнувшись о ведро, замерла у уличной двери.

– Ты опять напился, Лэгжин? – прошипела она в узкую щелку. – Чего ты шляешься по ночам?

Она устала быть вежливой со всеми, проходить не поднимая глаз. Она будет говорить, что думает и в чем уверена. Джалар глянула в угол, где прятала свой рюкзак, и открыла дверь, вышла на крыльцо. Пусть только попробует что-нибудь ей сделать. Отец его убьет.

– Я не пьян.

Лэгжин и правда был трезв. Смотрел ей прямо в глаза. Брови свел. Сказал тихо, но решительно, Джалар никогда его таким решительным не видела:

– Халан сказал, ты говорила с ним, хотела узнать, что на невестиных гонках произошло. Ты и к Гармасу подходила, и к Чимеку ездила. Почему же ты у меня не спросила, Джалар?

Джалар вздрогнула. И правда, почему она не подумала про Лэгжина? Ведь и он был не в себе тогда! Или нет?

– И что бы ты сказал мне, если бы я спросила?

– Что я слышал голос, Джалар. Твой голос.

– Мой?!

– Да. Он звучал прямо в моей голове. Ласковый и такой… ты никогда раньше не говорила так со мной, Джалар.

– И что же я сказала тебе, Лэгжин?

– Ты просила утешить Шону. Просила помочь ей. И обещала…

– Что?

– Что будешь моей тайной женой.

Джалар толкнула его с такой силой, что он упал.

– Ты обманула меня, Джалар, навий выкормыш! – закричал Лэгжин, поднимаясь. – Напустила на меня дурман, подсунула подружку, а потом отняла и ее, велела уйти с теми чужаками. Думаешь, я не слышал?

– Что ты несешь? Ты пьян, иди проспись!

Лэгжин кинулся на нее. Джалар увернулась, и Лэгжин влетел в дом, споткнулся, упал, загремел ведрами. Джалар отступила на шаг, пробежалась глазами по двору – хоть бы лопата или топор какой валялся, но нет, Тхока, конечно, все на ночь убрала, она всегда убирает. Скрипнула дверь, по шагам Джалар узнала отца. Он что-то спросил, Лэгжин взревел, как бешеный, наверное, кинулся снова, и Джалар завизжала от страха: ведь отец еще так слаб!

Но через мгновение отец вышел на крыльцо, таща за шкирку Лэгжина, глянул на Джалар мельком, спросил коротко:

– Он обидел тебя, дочка?

Джалар покачала головой. Обидел, но сейчас не время говорить об этом. Отец распахнул калитку и выбросил за нее Лэгжина.

– Проспись, дурень, а утром поговорим!

– Утра не будет для вас! – завизжал тот. – Все кончится утром, навьи дети!

Отец не стал ему отвечать, закрыл калитку, спустил с цепи пса и вернулся в дом. Обнял дрожащую Джалар, спросил устало:

– Ты зачем открыла ему, дуреха?

– Он так просил… поговорить хотел.

– Да кто ж с разговорами ходит среди ночи? – удивился отец. – Ты не в себе, дочь?

Джалар молчала. Как объяснить, что уже целое время Рыси и половину времени Утки она бьется над неразрешимой загадкой невестиных гонок? Что чувствует: кто-то развеял семена вражды в их Краю, кто-то огромный, чужой и страшный втянул их в опасную игру, и она в ней – разменная монета.

Бежать

Утром бабушка попыталась расспросить сына, где же он пропадал столько времени. Но отец только отшучивался, а когда за дело взялась мама – рассердился. Накричал, что не их ума дело, где мужчина пропадал, по каким таким делам. Мама расплакалась и убежала в огород, чтобы работой заглушить обиду, она всегда так делала. Бабушка в глубокой задумчивости смотрела на сына и о чем-то своем думала. Джалар сжалась на скамейке у окна. Она никогда не видела отца в таком гневе.

– Ты вот лучше у нее спроси, почему к ней по ночам женихи ходят! – бушевал отец.

– Он не мой жених, – пискнула Джалар.

– Еще и жених чужой! – расхохотался вдруг отец. – Чужой жених ночью пришел, а вы, клуши, всё проспали!

– Папа! – закричала Джалар. Не от обиды, от страха. Никогда-никогда-никогда отец так не разговаривал с бабушкой.

С улицы раздался шум – Вира шла по деревне, стучала в бубен и кричала:

– Сход, сход!

Отец вдруг сделался растерянным, будто очнулся, посмотрел на Тхоку, на Джалар, спросил:

– А Такун где?

– Где! – фыркнула бабушка. – Плачет, поди, над морковной грядкой.

Отец нахмурился, вышел через заднюю дверь. Тхока опустилась на скамейку рядом с Джалар.

– Про какого жениха он говорил, не пойму я.

Джалар рассказала. Только про что говорили с Лэгжином – не стала, бабушка ничего не поймет, да и времени нет, Вира уже стучала им в ворота, голосила: «Сход, сход, все на сход!»

– Что за сход, бабушка? – спросила Джалар.

– Вот сейчас и узнаем. Ты оделась уже, беги. Я отца с матерью дождусь, и придем. Ступай, ступай, Джалар, не мозоль глаза.

Джалар подумала, что надо еще успеть рассказать про Лэгжина Мон, и послушно поплелась на поляну.

Все уже собрались здесь – все дети Рыси, каждого она знала в лицо, все ей привычны и знакомы. Эркен тихонько трогал струны тавура, но из-за голосов не было слышно, что он играет. Айна с Баярмой и Тэхе шептались и хихикали, они и правда притащили прялки, глупые девчонки. Мон стояла далеко, с родителями, она посмотрела на Джалар, но не подошла. Шона куталась в шаль, передергивала плечами, а ведь на улице еще по-летнему тепло. На Джалар глянула мельком и отвела глаза, сделала вид, что не заметила. Будто Джалар виновата, что Аюр полюбил Сату, а не ее!

«Я слышал голос, Джалар. Твой голос. Ты просила утешить Шону. Просила помочь ей. И обещала, что будешь моей тайной женой…»

«Нет, этого не может быть. Не мог Лэгжин этого слышать, он все выдумал, чтобы… чтобы что?» Джалар сердито топнула. Ее злило, что она не знает ответа ни на один свой вопрос.

Вира перестала стучать в свой бубен, вышла в середину круга, но заговорить ей не дали. Раздвигая людей, в круг вошли чужаки. Теперь Джалар смогла их рассмотреть: они и правда были красивыми, но странной, непонятной красотой, будто картинки в книге, а не живые люди. Один из них заговорил, и Джалар не сразу поняла, что не слышит, что на нее опять опустилась глухота. Она видела, как чужаки открывают рот по очереди, но не слышала ничего, ничегошеньки! Вдруг сквозь глухоту пробился какой-то звук. Джалар огляделась – это Эркен перебирал струны тавура и смотрел, смотрел на нее. Но один из чужаков подошел, вырвал тавур из его рук и сломал о колено. Джалар вскрикнула и зажмурилась. Сейчас начнется такая драка, а у чужаков ружья! Но никто не сдвинулся с места, не шелохнулся, никто не вступился. И Эркен присел, склонился над тавуром, пытался собрать струны, дощечки – все, что осталось. А чужаки продолжали говорить, и Джалар по-прежнему не слышала их, но, кажется, понимала, чего они хотят.

Забрать лес.

Забрать реку.

Забрать все озера.

Все родовые камни и деревья.

Джалар будто провалилась в Навь, в гулкую пустоту, в которой полыхало полуденное солнце, слепило и жарило, за всю свою жизнь Джалар не помнила такого пекла. Она оглянулась. Вокруг стояли ее соседи, родители, друзья, они все смотрели на чужих и кивали, кивали им как заведенные. Почему? Ведь чужаки пришли, чтобы забрать…

Нет, не лес, не реку, не озера и острова в них.

Они пришли за тобой, Джалар. Им нужна ты. И тогда они не тронут ни лес, ни реку, ни озеро…

Джалар столкнулась взглядом с отцом. Он тоже кивал, глядя на чужих, кивал бездумно, в такт словам, но взгляд его кричал: «Беги, беги, родная, спасайся!» Джалар оглянулась, пытаясь найти маму и Тхоку, но они слились с толпой. Бабушку Джалар вроде бы узнала, угадала по зажмуренным глазам и плотно сжатым губам, но, может, это не она была вовсе, а Мон, хотя как такое может быть, о великая Рысь, ведь они совсем не похожи, что за страшное заклятье, дайте мне слух, я хочу услышать, я хочу увидеть маму!

– Беги! – прорвал морок голос отца, и Джалар вырвалась из общего круга, бросилась прочь.

* * *

Она забежала во двор своего дома, промчалась по крыльцу, вытащила из темного угла в сенцах рюкзак, она ведь знала, знала, что этот день придет, но подожди, успокойся, Джар, что такое с тобой, почему ты бежишь? «Отец велел…» Но разве он знает? Где он был так долго, откуда вернулся будто сам не свой? Джалар выпустила лямку рюкзака. Сату часто ей говорила: «Ты слишком порывистая, Джар, ты хоть подумай сначала». Да, надо подумать. О чем говорили пришлые, она не слышала, да если бы и слышала, не понять – правду ли. Отец велел бежать. Да, но он так странно вел себя утром… Но ночью он прогнал Лэгжина. И он же все-таки ее отец, он бы никогда не причинил ей вреда!

Вдруг раздался то ли стон, то ли всхлип, и Джалар замерла. Кровь бурлила в ней, и страх клубился в голове, но ведь кто-то плачет там, в ее родном доме! Джалар надела рюкзак, сжала в руке топор и распахнула дверь.

Тхока сидела, прижавшись спиной к своему сундуку, и плакала, тихо и жалобно, как ребенок. Джалар бросила топор, подскочила к бабушке, обняла ее, зашептала:

– Что с тобой? Ты почему не на сходе?

– Он толкнул! Он толкнул меня, Джалар! Мой Тэмулгэн меня толкнул!

– Тш-ш-ш-ш-ш… Тихо, тихо, – Джалар обхватила ее голову, стараясь забрать боль. – Ну что ты, нет, конечно, нет, как он мог тебя толкнуть, он любит тебя, очень, конечно, нет, не мог толкнуть, тш-ш-ш-ш-ш…

– Он толкнул! Я должна была идти на сход, а он не позволил! Сказал, чтобы не смела, чтобы дома сидела, а мне надо, я должна была остановить все это, я бы смогла, а он не дал, и теперь уже не успеть…

Она замолчала, и только боль растекалась внутри нее, переползала в Джалар. Боль – и едкая, как дым от сырых дров, обида. Вдруг Тхока заговорила тихо и серьезно, она притянула голову Джалар так, что губы вложились в раковину уха внучки, и зашептала:

– Знаешь сосну-кривульку? Знаешь?

Она спрашивала, пока Джалар не кивнула.

– В ее корнях мой бубен. Спасай Край, Джалар, спаси его! Твоя мать сделала такую глупость, ох, какую глупость, бедная, бедная Такун… Я шла по их следу, я слышала шепот леса, это страшные люди, Джалар, их боится даже Явь! Но я не смогла их нагнать, не смогла, не смогла! Я старая и никчемная, у меня не осталось сил. А сегодня я сказала ему, моему Тэмулгэну, моему сыночку, я сказала как есть, сказала, что нельзя было им возвращать сюда ту девочку, она сама ушла, это был ее выбор. Шоне здесь не жить, она навеки отравлена, и я должна была пойти на сход и остановить их, не дать этому случиться, но он… Он оттолкнул меня, Джалар! Будто я чужая, будто я – ненужная вещь! – Она замолчала.

Сглотнула, сказала почти спокойно:

– Надо спасать Край. Нам некуда деться, надо спасать Край!

– Тихо, тихо, – опять заговорила Джалар, пытаясь успокоить это безумие и свой страх. – Ну что ты? Я тебя буду спасать сейчас, а потом мы вместе подумаем, что с Краем делать. Я вылечу тебя…

– Нет! Нет, поздно, он толкнул меня, ты не сможешь, Навь взяла меня за руки, и я позволила, я согласилась, зачем мне эта Явь, где Тэмулгэн так жесток?

– Я приму на себя Навь, не бойся.

Бабушка оттолкнула ее легонько, так, чтобы заглянуть в глаза, и прошипела свирепо:

– Не смей! Такой судьбы ты мне хочешь? Чтобы я скрючилась и почернела от горя? Нет ничего страшнее, чем когда умирают дети!

– Я уже не ребенок.

– Ты всегда ребенок. Прости, я поздно поняла, что происходит тут. Старость и гордыня заволокли мне глаза. Но еще можно все поправить. Спасай Край, Джалар. Найди бубен и спасай Край.

– Как я спасу его, бабушка? Во мне нет никакой силы!

– В тебе заключена огромная сила.

– Я попрошу Мон, – осенило Джалар. – Мон сильнее меня.

– Мон – волна. У нее мощь, высота, напор, брызги. Ты, моя рысенька, – подземная река. Ты течешь в своих границах, глубоко под землей, невидимая, не слышимая никем, но для тебя нет преград, ты точишь любой камень, ты обходишь любые препятствия или просто сносишь их со своего пути. В тебе глубина и сила. Просто она другая. Слышишь? Они уже ищут тебя! Ступай. Найди мой бубен и спаси Край. Мы не будем прощаться, уж теперь-то я всегда буду в тебе. Уходи. Прошу. Прямо сейчас. Бери лодку и беги, беги как можно дальше!

Бабушка втиснула в ладонь Джалар холщовый мешочек со своими гадательными фигурками и сжала ее пальцы в кулак.

– Сохрани.

Джалар кивнула, поцеловала бабушку в щеку и выбежала через заднюю дверь. Она слышала шум, она чувствовала погоню.

* * *

Джалар пробиралась к реке и думала о бабушкиных словах. О том, что отец оттолкнул ее. Представить такое было трудно. Все, что случилось с ними в этот круг, – трудно представить. «Страшный тот дар, темный…» Неужели отец прав и Сату права? Они знают ее лучше всех остальных людей в мире, лучше мамы, лучше Мон… И если она – причина всего, что творится сейчас в Доме Рыси, то верно отец говорил: ей нужно бежать. И увести беду за собой.

Джалар оттолкнула лодку от берега, прыгнула в нее, замочив расшитый подол платья, ловко погребла на середину. Лодки любили Джалар, она умела с ними управляться и каждой давала имя. Эту, самую легкую и юркую, звала Малышкой. Малышка вышла на середину озера и поплыла, не подгоняемая веслами. Ветер толкал ее, а еще течение Олонги, которое билось здесь, не уснуло, не поддалось чарам сонной озерной воды. Джалар вытерла слезы. Какой в них толк? Слезы забирают силу, мутят голову. Так отец говорил. Из горла вырвался всхлип, больше похожий на рык раненой рыси. Папа! Неужели правда все, что сказала Тхока? Джалар не могла представить, чтобы он оттолкнул Тхоку, не могла, и все. Если только его не околдовали, не увели, не запутали. Но если все так, то разве бы он крикнул ей «беги»? Разве бы стал спасать?

Она не успела додумать эту мысль, как по борту лодки щелкнуло что-то, выбило щербинку и плюхнулось в воду. Пуля. Это была пуля! Джалар схватилась за весла. Ей не нужно было смотреть на берег, чтобы понять, откуда стреляют. Лодка Малышка, взвизгнув уключинами, прибавила ходу. Ужасом застыл в горле крик, высушил слезы. Они в самом деле хотят ее смерти. Они и вправду пришли за ней.

Джалар хотела помолиться праматери Рыси, но перед глазами всплыли морды мертвых олених, что убил и принес ей Анык. Неужели Рысь рассердилась за то, что и она, и ее отец перестали охотиться на самую желанную дичь этих лесов, и наслала злых людей? Тогда Джалар спешно пробормотала:

– Мать Щука, вынеси меня, не дай умереть в твоих водах!

Но ни одна рыбешка не плеснула в ответ. Еще одна пуля чиркнула по воде, ушла в глубину. Потом еще одна, две, три…Они стреляют по ней, они стреляют по озеру, они пришли убить ее мир.

– Мать Утка, спаси меня! – крикнула Джалар и налегла на весла, загоняя страх и оцепенение далеко вглубь себя. Потом будет бояться, сейчас надо спастись.

Знойная тишина стояла над озером, ветер опал, перебрался на берег, течение Олонги растворилось в дремотных озерных водах, будто река сказала: «Я сделала для тебя все, что смогла, дальше плыви сама». Джалар правила к маленькому острову на той стороне озера. Она знала, что у рыбаков из Дома Щуки стоит там хижина, и в ней можно переждать день или два, пока все не утихнет, а главное – другой остров, побольше, скрывает тот маленький, с левого берега его не будет видно, а значит, она сможет незаметно для преследователей подплыть и высадиться.

Джалар гребла изо всех сил и думала, что вот она жила, жила в своем доме, была счастлива и свободна, и все, чего хотела, – это просто жить, любоваться миром, радоваться. А потом кто-то, кого она даже не знает и никакого зла кому не сделала, пришел и искалечил ее мир, вывернул наизнанку, назвал белое – черным, черное – белым и лишил всего, что было ей дорого.

Страх и обида гнали Джалар все дальше и дальше, в глубь озерной паутины, но она понимала, что если не спрячется сейчас, не отдохнет, то ее догонят и убьют. А она даже не узнает – за что.

* * *

Серая пустошь томилась под солнцем и будто тихонько постанывала. Долгий жар измучил ее, и, хотя лето доживало последние деньки, она никак не могла отдохнуть. А может, пустошь ныла и корчилась под ногами высокой старухи в черном плаще, что приближалась сейчас к приземистой башне с узкими окнами. Старуха не стала стучать в дверь, та отворилась сама и будто бы от ее взгляда. Но на пороге стоял человек. Он был не очень стар, но сильно измучен, а потому выглядел как старик. Глаза его запали, волосы поседели, а руки еле заметно дрожали. Увидев старуху, он отступил – то ли приглашая войти, то ли испугавшись ее лица, покрытого свежими ожогами.

– Ты, – выдохнул он.

– Не ждал меня, Колдун-лишенный-имени? За тобой долг.

– Я оплатил сполна.

– О, такие долги нельзя оплатить окончательно, всегда останется маленький хвостик. Ты пустишь меня в свой дом, будешь радушным хозяином, а еще расскажешь, зачем твой император разыскивает по всем мирам прях.

– Тоже хочешь пойти к нему в услужение? – усмехнулся Колдун.

Старуха еле заметно взмахнула рукой, и Колдун рухнул как подкошенный.

– Что ты делаешь? – захрипел он.

– Учу уму-разуму. Как обычно. Пока ты лишен только ног, но я помогу тебе добраться до кресла, разожгу камин в твоем очаге и даже приготовлю ужин.

Она огляделась, делая вид, что не замечает ужаса в его глазах.

– Я поживу тут, позабочусь о тебе. И не переживай, я пришла не с пустыми руками: ты расскажешь мне, зачем император Вандербут ищет прях, а я расскажу, где их найти и как вытащить сюда, к нам.

– Ты ненавидишь Вандербутов, ты не будешь помогать нам, – взял себя в руки Колдун.

– Да. Но одну из прях я ненавижу еще сильнее, чем вас. Она украла мой мир и сожгла мой храм.