Читать книгу "Бестселлер. Сказки жуткого дома"

– Бежим, – одернул Ваську брат. – Бежим скорее!

Мишка знал, что разъяренный медведь убьет всех, кто окажется у него на пути, даже если это будут знакомые ему люди. Братья выбрались из шатра, оказавшись под проливным дождем. Ноги увязали в грязи, но они снова добрались на лошадей.

– Не смотри, – приказал Мишка Васе. – Не смотри на него. Хватай лошадей и бежим.

Васька старался не смотреть на то, что осталось от его отца, однако он не мог не взглянуть. Злость снова пробудилась в парне, но он направил ее в нужное русло: отвязал троих лошадей и силой потащил их наружу под ливень.

Парни оседлали каждый по лошади, еще четверых, ударив их хлыстами по ляжкам, прогнали прочь.

– Куда? – спросил Васька у брата. – Куда нам податься?

– Бежим. Просто бежим вперед.

Им еще слышался рев Дымки. Мишка с Васькой сдерживали слезы, надеясь, что в тот миг, когда они слышали грозный голос медведицы, она нещадно рвала на куски убийцу их родных. Они гнали лошадей, не желая бежать и одновременно желая этого всем сердцем. В эту ночь их мир перестал быть прежним. В эту ночь они лишились всего.

– Мама, смотри, что я принес!

Он снял грязные сапоги, оставив их стоять у порога. Прекрасная пара обуви, которая больше никогда бы не пригодилась своему прежнему хозяину, чье тело покоилось в одном из домов этой деревушки.

– Мама, ты только взгляни на меня – я теперь клоун!

Он стал кривляться и пытаться жонглировать гнилыми яблоками, что валялись на полу рядом с перевернутой плетеной корзиной. Но жонглировать он не умел, яблоки падали на пол, а он наступал на них грязными ногами, и они мерзко чвакали. Из гниющей жижицы расползались черви, которые он затем собрал пальцем, и, глядя на их маленькие, белые шевелящиеся тельца, направился к кровати.

– Мама, – сказал он, – а это тебе.

Белила на его лице так и остались перепачканными высохшей кровью, особенно вокруг рта, из-за чего его губы имели ярко-красный оттенок, как у настоящего клоуна. Он склонился к постели, от которой исходила жуткая вонь, обтер о тело палец, оставив на липкой коже червей из яблок, поправил чужой скальп с рыжими волосами на своей голове и повторил:

– Мама, а я теперь клоун!

Но ему никто не ответил. Труп, лежащий на постели, был уже далеко не в первой стадии разложения, и женщина, которая когда-то приходилась матерью тому, кто теперь называл себя клоуном, больше никогда не увидит своего сына. Не увидит того, кем он стал.

В каждом доме этой деревни лежали тела: обезглавленные и обескровленные. Лишь тело матери он оставил в целостности, чтобы иметь возможность представать перед ним и рассказывать о своих достижениях. Он помнил того, кто его таким сделал, помнил, кто пробудил в нем эту неведанную ему ранее силу и жажду плоти. Помнил и был благодарен своему творцу за это. Одна проблема: было мало еды…

– Мама, у меня для тебя подарок, – ехидно засмеялся он. – Это будет украшением нашего дома.

С этими словами он положил на постель рядом с мертвым телом матери огромную голову медведицы.

– Правда, красиво? – спросил он хриплым голосом и растянул на выбеленном лице жуткую улыбку.

***

Настя закрыла тонкую книжечку.

– Мне очень понравилось, – радостно сказала она, а я повернула голову к платяному шкафу.

Сгорбившись, он медленно выбирался из своего темного укрытия. Сперва я увидела старые, грязные, высокие сапоги, затем показалась опущенная голова и засмоленные рыжие волосы, что грязными паклями свисали вниз. А потом он повернулся…

– Приветствую, – хриплым голосом сказал он, растянув в жутком оскале свою улыбку. Я бы назвала его клоуном, но он им все же не был: за улыбкой прятался густой ряд острых как бритва желтых зубов, глаза были такого же красного цвета, что и кровавые потеки по его лицу со снятого им скальпа. Чужие рыжие кудри не делали его клоуном, они лишь подчеркивали его ужасный, неправильный, нечеловеческий вид.

– Привет, – задорно улыбнулась Настенька. – Давно не виделись!

Тот, что называет себя клоуном, хрипло рассмеялся.

– Почему Королев не разрешает вам выходить? – спросила его я.

Он повернулся ко мне, и мне почти стало страшно: он был огромным, сильным, с выкрашенной в белый цвет кожей, с заплывшими кровью глазами и явно нечеловеческой силой.

– Наш дорогой создатель боится клоунов, – ответил он мне и после этих слов снова мерзко засмеялся.

– Боится? – удивилась я.

– Еще как! – хриплым голосом сказал он. – он же, когда написал обо мне, не думал, что я прям таким перед ним и предстану, но не тут-то было! Получите и распишитесь.

Он снова обнажил свои острые зубы, продолжая улыбаться.

– Так зачем же тогда он писал эту историю? – спросила я.

– Он писал не о клоуне, а об убийце, который когда-то был человеком, – невозмутимым тоном пояснила Настенька.

– А я уже сам решил стать клоуном, – ухмыльнулся тот, – и забрал себе этот рыжий сувенир.

– А разве персонаж книги может сам что-то решать?

– Ну разумеется, – удивилась Настя. – Ты же писатель, ты сама должна это знать! Он создал нас, создал наши миры, поместил нас в то или иное время, а дальше мы уже действуем сами, а создатель лишь записывает нашу жизнь на бумаге.

– Или нашу смерть, – хрипло пробурчал клоун.

– Он не заходит к вам? – спросила я. – Ну, раньше… До инсульта. Не заходил?

– Заходил… Сидел здесь и смотрел на закрытый шкаф, где и вынуждал меня скрываться. А мне хотелось вырваться и оторвать ему голову…

– Но вы не можете, – констатировала я.

– Но я не могу, – согласился он.

Когда мы уже направились к выходу, а обитатель этой комнаты стал снова забираться в шкаф, я обернулась и сказала:

– В этой истории читателю становится ясно, что вы убили свою мать, однако автор ничего об этом не пишет. Вы помните, как это сделали?

Его лицо было наклонено вниз. Он медленно повернул голову к нам, еще шире, совершенно неестественно растянул свою жуткую ухмылку и, глядя красными глазами на меня исподлобья, прохрипел:

– О да, я помню… Словно это было вчера. Я впервые ощутил голод. Страшный голод… А тут мать со своими яблоками. Я укусил ее в шею. Это было прекрасно. Она пыталась кричать, но я откуда-то знал, куда кусать, а потому она очень быстро замолчала. Нет, это был не милый укус, какой сделал бы мой сосед-эстет, что обитает в этом доме двумя этажами выше. Вовсе нет… Я выгрыз целый кусок. Кровь была повсюду. Вкусная, сладкая, живая… Я выпил ее всю. А затем уложил мать и пошел в другие дома…

Он снова захохотал, но мы с Настей уже вышли в коридор, не открывая дверей.

Комната №3. Кукла

Мимо нас пробежала Муся. Как же мне не хватает ощущения прикосновений… Коснуться бы ее мягкой шерстки, почесать ее за ушком… Кошка, как всегда, с деловитым видом пробежала по коридору, держа хвост пистолетом.

– Я хочу сюда, – сказала Настя, подводя меня к очередной двери. – Это словно детская комната в нашем огромном замке.

– Я, кажется, поняла, о чем ты…

Мы вошли в комнату, и я сразу вспомнила эту историю. Эту книгу я читала, еще учась в школе, и тогда мне было весьма жутко. Атмосфера здесь царила соответствующая: розовые обои, старенький розовый торшер, диван и множество старых, советских кукол, что сидят на нем.

– Правда, мило? – хихикнула Настя.

– Мило, – ответила я, хотя это выглядело милым лишь здесь. В книге все было совершенно иначе. – А где же главный злодей? – удивилась я, глядя на два-три десятка кукол.

Вдруг я заметила какое-то шевеление: среди всех этих игрушек, одна кукла с белыми короткими кудрями медленно повернула голову в нашу сторону. Она моргнула пластиковыми глазами с длинными ресницами, и где-то внутри ее пластмассового тела сработал механизм, издав всем известный звук: «Мама!».

– Как прелестно! – захохотала Настенька и, схватив в руки эту куклу, принялась танцевать с ней вальс.

– Еще бы, – улыбнулась я.

Настя остановилась. Лицо куклы, что она держала в руках, было повернуто к девчонке, но вдруг пластмассовая шея снова стала двигаться, пока не повернула голову на сто восемьдесят градусов, обратив на меня взгляд ярко-голубых искусственных глаз.

– Мама! – звонко повторила кукла, продолжая смотреть на меня. – Мама? – повторила она тем же голосом, но уже с вопросительной интонацией.

– Пора рассказывать сказку, – радостно произнесла Настенька и уселась на диван рядом с остальными куклами, посадив на коленки главную героиню очередной книги Александра Королева.

– Хорошо, – улыбнулась я и села на пол напротив Насти, окруженной игрушками. По крайней мере, выглядело так, что я сижу: на самом деле я не касалась по-настоящему никакой поверхности этого дома. – Все началось в семидесятом году…

***

Все началось в семидесятом году. Пожар в конце улицы Панфиловцев в частном доме, где жила семья Павловых, унес жизни всех членов семьи: супружескую пару и их троих детей. Не уцелело ничего, огонь уничтожил все. Вероятно, из поддувала на коврик, лежавший на полу, выпал раскаленный уголек, который и стал причиной гибели Павловых.

Когда разбирали пожарище, то нашли чудом уцелевшую куклу. Странное дело: пластмасса не расплавилась, белые волосы не превратились в обугленную паклю, и даже механизм, благодаря которому кукла могла «говорить», полностью функционировал: когда куклу извлекли из-под завалов, она жутко прокричала свое знаменитое «Мама!», знатно испугав всех, кто там был.

Выбрасывать ее не стали: несчастным детишкам Павловых эта кукла уже точно не пригодится, а денег она стоит немалых. Один из добровольцев, что разбирал остатки дома после пожара, забрал куклу себе, чтобы подарить дочке.

– Не боишься, что беду навлечешь? – спросил мужчину товарищ.

– Я не из суеверных, – с улыбкой ответил тот, вытер с лица куклы сажу и затолкал ее в тряпичную сумку.

Семью Павловых хоронили всем небольшим городком. Горе коснулось многих: кто-то работал с родителями, кто-то учился с детьми. Девочка, которой отец и подарил куклу, что нашел на пожарище, училась в одном классе со среднем сыном Павловых, а потому она вместе со своими родителями также присутствовала на похоронах. Весьма странный обычай: брать детей на кладбище, даже когда они того не желают. Вот и Аня, которой было двенадцать лет, идти туда не хотела, но и родители, и классный руководитель настояли.

Удручающее зрелище: толпы людей, горы цветов, перемотанных черной лентой, отовсюду слышны стоны и всхлипы, перешептывания и оханья. Детям там находиться было не просто неприятно: жутко. Аня решила стоять не с одноклассниками, а с родителями, находясь от пяти вырытых могил немного дальше, чем ее школьные товарищи. Мама девочки то и дело утирала слезы, держа мужа под руку. Уже было холодно, стоял ноябрь. Аня поднесла руки ко рту, чтобы подышать на пальцы горячим дыханием, и отвернулась от толпы людей, не желая наблюдать за процессией. Вдалеке за старыми могильными памятниками кто-то стоял и смотрел прямо на Аню, кто-то невысокий, кто-то, кто не хотел быть замеченным остальными. Аня продолжала дышать на пальцы, всматриваясь вдаль и пытаясь рассмотреть стоявшего за надгробными памятниками. Он сделал шаг вбок, и Аня охнула, но за общим оханьем на нее никто не обратил внимание. Девочка округлила глаза, пар перестал выходить изо рта, ее сердце замерло, потому что там, за теми могилами стоял Сашка Павлов, чье обугленное тело должно было сейчас лежать в одном из закрытых гробов, обшитых красной бархатной тканью. Одноклассник, который несколько дней назад вместе со всей своей семьей погиб в пожаре, стоял рядом с каменным крестом и махал Ане рукой. Его глаза светились желтым, а кожа на лице была такого же цвета, как и серое небо над кладбищем. Аня, словно зачарованная, отняла ладонь от лица и еле заметно пошевелила ею из стороны в сторону, ответив на приветствие мальчика, которого сейчас там быть не могло.

– Ты чего отвернулась? – одернула ее мать. – Стой спокойно со всеми. Еще не хватало здесь потеряться.

Аня взглянула на маму, затем снова посмотрела туда, где стоял Павлов Саша, но, никого там не увидев, решила, что ей показалось. Просто перенервничала. Она взяла маму за свободную руку и прижалась к ней.

На ужин были макароны и вчерашние котлеты. С аппетитом ел только глава семейства, но ни Аня, ни ее мама есть не хотели. Они через силу заставили себя съесть в столовой поминальный обед, а ужин уж тем более никак не хотелось. Спросив у мамы разрешения не доедать ужин, Аня пошла в свою комнату.

В комнате была включена лишь настольная лампа, из-за чего там царил полумрак. Аня неохотно собрала портфель, не представляя, как вообще завтра кто-то сможет полноценно работать или учиться в школе. Уже расстилая постель, девочка вдруг негромко вскрикнула и резко подпрыгнула на месте: за ее спиной раздался механический звук «Мама». Аня обернулась: принесенная папой кукла, что сидела в кресле, завалилась вперед, издав тот самый возглас и испугав девочку.

– Фух, – выдохнула Аня и снова усадила куклу ровно, из-за чего звук повторился, – не до тебя сейчас.

– Все хорошо? – спросила мама, приоткрыв дверь.

– Да, – тихо ответила Аня.

– Зубы чистила?

– Сейчас пойду…

Девочка надеялась, что мама не вспомнит об этом, потому что ей не хотелось идти в ванную, но мама не забыла и проследила за тем, чтобы Аня почистила зубы. Вернувшись в комнату и подойдя к своей постели, Аня остановилась, обернулась, взглянула на пустое кресло, снова посмотрела на кровать и свела от удивления брови.

– Ты что здесь делаешь? – спросила Аня у куклы, которая лежала теперь на ее кровати. – Я же тебя усаживала в кресло? Это мама тебя сюда переложила? Извини, не хочу играть. Поспи сегодня одна.

Девочка подняла куклу, улыбнулась ей в ответ на сказанное слово «Мама» и снова усадила ее в кресло. Когда Аня укрывалась, шурша одеялом, ей показалось, что кукла снова что-то сказала, но из-за шелеста накрахмаленного постельного белья звук слышался нечетко.

– Ты сломалась? – спросила Аня, глядя на куклу. Игрушка безмолвно смотрела на девочку со своего места. Аня пожала плечами, потянулась к настольной лампе и выключила ее. Повернувшись лицом к ковру на стене, Аня услышала какое-то шевеление там, где стояло кресло. Отчего-то вспомнились мрачные события текущего дня, вспомнилось кладбище, похороны и все эти грустные люди. Шум повторился. Девочка повернулась на другой бок и посмотрела в сторону кресла. На этот раз ей показалось, что там был кто-то со светящимися желтыми глазами. Именно показалось: Аня не была уверена, ведь тут же плотно зажмурилась и накрыла голову одеялом.

– Мама! – произнесла кукла, и Аня поняла, что та снова завалилась вперед.

– Мам! – выкрикнула Аня, не высовываясь из-под одеяла. – Мама!

– Что случилось? – зашла в комнату мама, открыв настежь дверь.

Аня высунулась, посмотрела на маму и на кресло, на которое теперь падал свет из коридора, увидела ровно сидящую куклу и снова перевела взгляд на мать.

– Мне страшно, – сказала она ей, – пожалуйста, убери куклу из моей комнаты.

– Почему? – удивилась мама.

– Не знаю, мне не по себе. Мне кажется, она поломалась. Она говорит даже тогда, когда я ее не трогаю.

– Ну хорошо, – согласилась мама. – Попрошу папу взглянуть на нее.

– И не клади ее больше на мою кровать. Пожалуйста.

– Что? Я и не делала этого.

– Ты не укладывала ее на мое одеяло? – удивилась Аня.

– Нет, я не входила в твою комнату, – ответила мама и взяла куклу. – Мы все устали. Спокойной ночи.

Мама закрыла дверь, Аня взглянула туда, где минуту назад сидела кукла, но увидела лишь темноту. Она снова отвернулась к ковру лицом, улеглась поудобнее и крепко закрыла глаза. Девочка не видела, как два желтых светящихся глаза того, кто сидел в кресле, смотрели на нее до самого утра, пока лучи рассвета не осветил комнату.

Заведенный будильник прозвонил ровно в шесть часов тридцать минут, как Аня его и завела. Лениво потянувшись, она попыталась вспомнить, что же ей снилось, но не смогла, поэтому сознание вместо этого снова напомнило ей о том, что было вчера. Девочка подскочила на кровати, бодрым взглядом взглянула на кресло, и какого же было ее удивление, когда она увидела на нем все ту же куклу, которая смотрела на Аню своими ярко-голубыми пластмассовыми глазами. Аня выбежала из комнаты и побежала в кухню, где уже завтракал папа: он ел бутерброды из черного хлеба и докторской колбасы, запивая их горячим черным чаем.

– А где мама? – спросила дочь.

– На работе, – ответил отец. – Она же сегодня в сутках. Ушла еще в шесть часов, как обычно. Придет завтра. Ты забыла?

– Да, из головы вылетело, – ответила девочка.

– Умывайся и приходи завтракать.

Аня утвердительно кивнула, уже стала выходить из кухни, когда все же остановилась и задала папе вопрос:

– Пап, а ты не знаешь, мама утром входила в мою комнату?

– Нет, зачем ей это? – удивился отец. – Она всегда старается собираться очень тихо, чтобы тебя не разбудить.

– Просто я вчера просила ее вынести из моей комнаты куклу, которую ты мне подарил, и мама вынесла ее, а сейчас кукла снова сидит в кресле.

Отец пожал плечами.

– Я об этом ничего не знаю, – сказал он, дожевывая бутерброд. – Иди в ванную. Заварка остывает.

Аня умылась, почистила зубы и, не возвращаясь в комнату, сразу пошла на кухню к отцу.

– В школе будет сегодня странно, – произнесла Аня, сидя за столом несколько минут спустя.

– Что значит: странно? – переспросил отец и тут же понял, что имела в виду его дочь. – Да, вполне вероятно. Но что поделать? Это жизнь. Такое иногда случается.

– Ты же разбирал дом после пожара? – неожиданно спросила Аня. – А ты видел их? Видел обгоревшие трупы?

Отец чуть было не поперхнулся, когда услышал вопрос дочери.

– Нет, – растерянно ответил он. – Я просто помогал расчистить место после того, как их увезли. Почему ты спрашиваешь о таком?

– Просто стало интересно, – соврала Аня. – Вдруг ты видел…

– Неприятная тема для разговора за завтраком, – перебил ее отец и встал из-за стола. – Ешь и собирайся. Опоздаешь еще…

Аня не любила собираться в школу, когда мама была на работе, но та работала медсестрой в городской больнице в родильном отделении, и график ее вот уже несколько лет был неизменным: сутки на работе, трое дома. В выходные дни Анина мама, как правило, шила одежду, продавая ее потом сотрудникам больницы.

После завтрака Аня вернулась в свою комнату, чтобы одеться. Ей казалось, что кукла, сидевшая в кресле, следила за ней, не сводя с девочки своего невидящего взгляда. Аня быстро натянула коричневые колготы, надела школьную форму, причесалась, взяла ранец и вышла из комнаты. Уже на выходе она, не удержавшись, оглянулась на куклу, что так и сидела в кресле: голова с белыми искусственными кудрями была немного повернута вбок, так, что голубые глаза «смотрели» как раз на Аню. Девочка закрыла дверь.

В школе было действительно странно: шутки казались неуместными, двойки за невыученный урок тоже, на того, кто на перемене рассказывал веселые истории, смотрели, как на глупца, непонимающего, что время для подобного явно не самое подходящее. Лучше всего уроки в тот день в школе проходили по математике, физике или химии: и преподаватели, и дети присутствовали на них с удручающим видом так, словно здесь это было вполне оправдано. На переменах дети перешептывались, вспоминая погибших одноклассников, додумывая и дополняя версию происходящего и пририсовывая к трагическим событиям выдуманные дополнения, которые позже должны были стать частью новой городской легенды.

Аня чаще всего молчала. Она не хотела говорить и даже думать о Павловых, ей все еще было не по себе. Сидя за обедом в школьной столовой, она долго мешала вермишелевый суп, так и не попробовав его. Приподняв голову, Аня взглянула за плечо одноклассника, что сидел напротив, и выронила ложку: за мальчиком стоял Саша Павлов и улыбался Ане. Глаза Саши светились желтым, а кожа на лице была неестественно белой. На нем была надета школьная форма, и даже повязан красный галстук, но факта это не меняло: Сашку вчера похоронили вместе со всей его семьей.

– Ты чего? – толкнула Аню локтем в бок подруга, что сидела рядом. – Ешь! Чего ложку бросила?

– Там… – Аня указала пальцем на Сашу.

– Что – там? – удивилась одноклассница. – Нету там ничего. Васька сидит, суп уплетает. И ты ешь. А не хочешь, давай мне, я съем.

– Держи, – Аня отодвинула от себя тарелку с супом и встала со скамьи.

– Куда это мы, Анюта? – спросил классный руководитель.

– Живот болит, Мария Михайловна, – соврала Аня, – можно мне в туалет?

Выходя из столовой, Аня обернулась: Павлов стоял там же, глядя ей вслед своими светящимися глазами и улыбаясь растянутой по бледному лицу улыбкой.

Отпрашиваться Аня не стала, хотя классный руководитель поинтересовался, насколько сильно болит живот и не лучше ли будет девочке отлежаться дома. Аня сказала, что ей уже легче, и сделала она так по одной простой причине: она боялась идти домой, ведь там никого не было. Никого, кроме той куклы, что сидит сейчас в кресле в ее комнате. Поэтому Аня осталась еще на три урока. Она приглашала к себе в гости кого-то из одноклассниц, но все спешили домой по настоянию родителей.

– Здравствуйте, – уже на лестничной площадке в подъезде поздоровалась Аня с Евдокией Петровной – старенькой бабушкой, что жила этажом ниже под их квартирой.

– Добрый день, Анечка, – улыбнулась старушка. – А я думала, ты дома сегодня. Заболела…

– Почему вы так решили? – удивилась Аня.

– Так отец твой на заводе, мать тоже на работе – я сама в окно видела, как она утром уходила, а по квартире кто-то ходит и ходит. Так еще так быстро ножками перебирает, вот я и подумала, что это ты.

– Нет, Евдокия Петровна, дома никого нет, – ответила девочка. – Я только иду из школы.

– Может быть, вы кошку завели? – предположила пожилая женщина.

– К сожалению, нет, – печально улыбнулась Аня. – Папа не разрешает.

– Так кто же тогда у вас дома хозяйничал?

– Я… я не знаю, – Аня вдруг испуганно взглянула на соседку. – Евдокия Петровна, а вы не могли бы подняться вместе со мной и проверить, вдруг там кто-то есть? Мне одной страшно.

– Эх, ты, – махнула рукой старушка, – пойдем. Чего уж тут! Мне, видимо, что-то привиделось, послышалось, а я тебя несчастную и запугала. Ну да ладно. Давай пройдем к вам на ваш четвертый этаж, поглядим, что за домовой там хозяйничал. Ох, не жалеешь старушку, – хихикнула соседка.

Но Ане было не до смеха. Ей было страшно. Папа обычно возвращается домой ближе к семи вечера, мама придет следующим утром. Чьи ножки там перебирали по полу – Аня могла себе представить, но ей очень хотелось, чтобы она ошибалась. Ведь, в конце концов, не могут же куклы ходить сами по себе! А то, что привиделось в столовой… просто привиделось.

Квартира Ани и ее родителей находилась на четвертом этаже четырехэтажного дома, и старушка причитала, что ей уже нелегко подниматься выше привычного ей третьего этажа. Аня дважды провернула ключ в замке и открыла дверь. Она первой вошла в квартиру, разулась, предложила Евдокии Петровне домашние тапочки для гостей, обула свои.

– Ну вроде никого, – пробормотала соседка.

– Да, никого, – с надеждой в глазах улыбнулась Аня, хотя ей все еще было страшно. – Я проверю свою комнату.

– Ага, – согласилась старушка и направилась в кухню.

Аня вошла к себе и первым делом взглянула на кресло, однако в нем никого не было. Как это возможно? Она точно видела здесь куклу, когда уходила в школу, а теперь та исчезла.

– Какая красота! – послышался из кухни голос соседки. – Это тебе родители подарили?

Еще не заходя в кухню, Аня услышала знакомое «Мама»: Евдокия Петровна держала в руках ту самую куклу. «Мама» – повторила игрушка, когда старушка специально ее наклонила.

– Эх, в моем детстве такой красоты не было, – печально, но с улыбкой, сказала старушка. Аня округлила глаза и испуганно спросила:

– Где вы ее нашли?

– Так вот же, – ответила соседка, – на стуле за столом сидела.

Аня с ужасом смотрела на куклу, чьи голубые глаза были обращены на морщинистое лицо Евдокии Петровны. Та же глядела на игрушку, не скрывая детской радости и восторга.

– Ну что, Анюта, как погляжу – никого у тебя, – сказала она. – Видать, и правда причудилось мне. Но что уж тут поделаешь – старость! Благо ноги ходят. Пойду-ка я домой, а ты уроки делай да родителей дожидайся с работы. Вот, держи свою красавицу, – она передала Ане в руки куклу, – как ее звать-то?

– Кого? – растерялась Аня.

– Ну как это, кого? Куклу твою, разумеется!

Аня с осторожностью взглянула на пластиковое лицо игрушки, которую держала, и, не задумываясь, сказала:

– Маша.

«Маша!» – тут же произнес механизм внутри куклы.

– Ой, батюшки! – хлопнула в ладоши Евдокия Петровна. – Она еще и имя свое говорить умеет! До чего же прогресс дошел! Ладно, Анечка, оставляю тебя на поручительство Машеньке, – старушка снова мило улыбнулась. – А я к себе пойду.

– До свидания, Евдокия Петровна, – отрешенным голосом произнесла Аня, провожая соседку до двери и все еще держа куклу в руках. Ей не хотелось оставаться с ней одной в квартире, но выбора у нее не было.

Закрыв за старушкой дверь, Аня отбросила куклу в сторону на пол, от чего та снова произнесла слово «мама». Девочка, чуть не плача, пошла в ванную, чтобы вымыть руки, но, как только она туда вошла, снова услышала из коридора тот же неживой голос, который произнес: «Маша». Аня обернулась.

– Ты не можешь это говорить, – сказала Аня, глядя на куклу, что лежала на полу в коридоре, – папа говорил, что ты умеешь говорить только слово «мама».

И словно в ответ на сказанное Аней, кукла, пребывая в горизонтальном положении, издала звук, на этот раз снова произнеся: «Маша». Девочка, зарыдав от страха, схватила куклу и побежала с ней в комнату родителей, чтобы выбросить ту на балкон. Сделала она это очень быстро, ведь ей не хотелось держать в своих руках эту странную, пугающую ее игрушку. Захлопнув балконную дверь, Аня громко хлопнула и дверью в комнате родителей, после чего прибежала на кухню и на максимальную громкость включила радио. Девочка села за стол и расплакалась еще больше.

Прошло какое-то время, прежде чем Аня успокоилась и пришла в себя. Она переоделась, разогрела и съела свой вчерашний несъеденный ужин, решила приступить к выполнению домашнего задания, но, выключив радио, услышала уже знакомый ей голос, который шел из комнаты родителей, а, точнее, с балкона. Девочка подошла к двери, что вела в комнату родителей, прислонилась к ней и услышала, как кукла, что была закрыта на балконе, своим особенным голосом четко озвучила имя Ани. Аня отпрянула от двери и снова заплакала. Механический голос повторил ее имя еще раз, а затем еще. После этого раздался звук удара по стеклу, и Аня поняла, что это был удар в балконную дверь. Неужели эта проклятая кукла сможет выбраться с балкона?

– Аня? – раздался голос отца за спиной.

Хлопнула входная дверь, и Аня, сперва не на шутку перепугавшись, с облегчением выдохнула, когда поняла, что папа вернулся с работы.

– Что-то случилось? – спросил он. – Чего ты здесь стоишь?

– Пап, – с трудом произнесла Аня, – кукла… Она… живая.

– Что? Не говори ерунды.

– Пап, давай ее выбросим. Пожалуйста.

– Кого? Куклу?

– Да.

– И зачем я только притащил ее сюда, – еле слышно пробубнил себе под нос отец, вешая пальто в коридоре. – Ну, что там у тебя?

Он подошел к двери, ведущей в его с женой комнату, открыл ее и увидел, что балконная дверь тоже открыта.

– Ань, ну ты в своем уме? – закричал отец. – На улице не июль! Зачем балкон открыла?

– Я не открывала… – только и смогла ответить Аня. – Это все она.

– Кто она? – отец, продолжая браниться, закрыл балкон.

– Кукла, – тихо сказала девочка.

– А вот и она… И зачем ты ее уложила на нашу кровать?

– Я не… – Аня понимала, что нет никакого смысла что-то доказывать отцу, ведь он все равно ей не поверит. – Извини, – только и произнесла она. – Можешь ее выбросить?

– Выбросить? – вздохнул отец.

– Пожалуйста.

Кукла радостно произнесла свое фирменное «Мама!», когда мужчина поднял ее с кровати. Он вышел из своей комнаты и направился в коридор, а Аня осталась стоять там, не желая следовать за ними. В комнате было холодно и темно, немного света туда попадало из коридора. Но ведь Аня оставляла включенным свет во всей квартире? Перегорели лампочки? Девочка повернулась к стене, на которой был расположен выключатель, но ее взгляд остановился на трельяже мамы: в зеркале за спиной Ани отображался Саша Павлов. Эта жуткая улыбка неживого мальчишки снова расползалась по его бледному лицу, а глаза светились желтым светом. Он был в комнате, и Аня подумала, что холодно здесь не столько от открытого долгое время балкона, сколько от Саши. Девочка хотела позвать папу, но не могла: ее словно парализовало от страха. В этот момент она услышала, как закрылась входная дверь, и поняла, что отец вышел из квартиры, вероятно, чтобы избавиться от куклы по просьбе дочери. Аня хотела обрадоваться этому, но не могла: за ее спиной стоял одноклассник, на похоронах которого она вчера присутствовала. Сашка Павлов смотрел на Аню из зеркала и, продолжая улыбаться, стал махать ей рукой.

– Уходи, – прошептала ему девочка, – уходи, пожалуйста. Тебя нет.

– Мама, – сказал голосом куклы мальчик. – Аня, – тем же голосом добавил он. – Папа, – сказал он снова.

– Папа, – прошептала Аня и выбежала из комнаты.

Мальчик смотрел своими желтыми светящимися глазами ей вслед из зеркала и, ухмыляясь, тем же кукольным голосом стал повторять: «Папа! Папа! Папа!..»

Аня распахнула входную дверь и позвала отца, громко крикнув на весь подъезд. Но вместо ответа папы она услышала крик Евдокии Петровны. Аня выскочила прямо так, как и была: в домашней одежде и тапочках. Пробежав один лестничный пролет, она увидела папу: тот лежал на ступенях совершенно в неестественной позе. Рядом, присев на ступеньку, охала, держась рукою за грудь, сама Евдокия Петровна. Аня слышала, как во входных дверях квартир проворачиваются замки: соседи поочередно стали выглядывать в подъезд, чтобы узнать, что же там случилось.

– Сердце, – охала старушка, что сидела рядом с отцом Ани, – сердце…

Но внезапно прихватившее сердце Евдокии Петровны мало беспокоило Аню: перед ней лежал и умирал ее отец. Он еще дышал, но от его головы по ступенькам, капая с одной на другую, растекалась лужа крови, а шея была неестественно вывернута. Мужчина пытался ухватить ртом воздух, но у него это не выходило. В его объятиях все еще лежала кукла, из которой вдруг прозвучал ее механический голос, произнеся: «Папа». Но никто, кроме Ани, этого не заметил: соседи выбегали из своих квартир, бросаясь на помощь ее отцу и Евдокии Петровне. Один из соседей-мужчин измерил взглядом траекторию падения отца девочки, которому было уже не помочь, и сделал вывод, сказав: