Читать книгу "Бестселлер. Сказки жуткого дома"

Было темно. Лица друг друга супруги еще могли разглядеть, но дальше ничего не было видно.

– Мы умрем здесь, – простонала Ирина. – Нам не выбраться.

– На месте сидеть нельзя, – ответил ей супруг. – Пойдем.

Где-то вдали выли волки, но отчего-то этот вой не внушал страх: внутреннее осознание того, что волки – это живые существа, теплило надежду на то, что в этом лесу водится жизнь, а, значит, есть шанс на спасение. Но темнота ночи напоминала, что здесь, помимо волков, водится и нежить. И от осознания этого факта все надежды тут же таяли.

– Ну, здравствуй, – услышал женский голос Владимир.

– Кто здесь? – ответил он остановившись.

– Ты кого-то видел? – спросила Ирина.

– Нет, но слышал, – ответил Вова.

– Иди ко мне, – повторил манящий женский голос.

– Кто здесь? – повторил Владимир. – Кто это говорит?

– Но я никого не слышу, – прошептала ему жена.

– Володенька… – мелодично повторила невидимая их взору женщина.

– Меня кто-то зовет по имени, – сказал Вова Ирине. – Но я не вижу ее.

– Ее? – удивилась женщина и тут же замерла, как вкопанная в усыпанную прошлогодней листвой землю. Прямо перед ней и ее супругом стояла спиной к ним женщина: на ней были надеты грязные лохмотья, на ногах были старые лапти. Женщина стояла, склонив голову на грудь. Ирина разглядела ее руки: старые, морщинистые, с длинными, грязными, острыми когтями.

– Иди ко мне, – произнесла женщина, и на этот раз Ира ее услышала. Голос совсем не соответствовал образу: он был приятен и мелодичен, а, судя по старческой коже рук и ног, перед ними все же была не молодая девушка.

– Это что – баба-Яга какая-то? – еле выговорила Ира.

Вдруг та, что звала Владимира, стала медленно поворачиваться, протягивая свою костлявую руку вперед. Ирина охнула и тут же шагнула назад, прячась за спиной мужа. Но Володя проигнорировал жену, которая пыталась ухватить его за руку. Он отпрянул от нее и, не сводя глаз с той, что стояла перед ними, пошел ей навстречу.

– Вова! – закричала Ира. Кикимора перевела на нее взгляд, и женщина заплакала от ужаса: перед ней была настоящая ведьма.

Кикимора улыбнулась, обнажив желтые, гнилые зубы, которых в ее черном рту было немного. Глубокие морщины на сухом лице, длинный, крючковатый нос, глаза, которые светились в темноте желтым светом, седые, грязные волосы, на которых висели, судя по всему, зеленые водоросли из болота – она была ужасна, и тем не менее Владимир, не сводя с нее глаз, шел к ней навстречу.

– Володенька, стой! – рыдая, умоляла мужа Ирина. – Не иди туда, стой!

Но Владимир не слышал жены. Он уверенно шагал вперед, несмотря на то что Ира тянула его назад и умоляла остановиться. Когда до Кикиморы оставалось меньше пяти шагов, та, махнув костлявой рукой, одним своим движением отбросила Ирину назад. Ира пролетела несколько метров и ударилась спиной и затылком о дерево. Упав на землю, она попыталась приподняться, опираясь на руки, но те не держали ее: голова кружилась, все вокруг плыло. Словно пьяная, Ирина, лежа на листве, видела, как ее мужа в темноту уводит нежить. Глаза Кикиморы светились, поэтому тихо, беспомощно рыдая, Ирина в последний раз смогла разглядеть своего Володеньку. «Мы что, и правда встретили бабу-Ягу?» – промелькнула бесполезная мысль в угасающем сознании. А затем глаза молодой женщины сомкнулись…

Жутко пахло тиной, а еще сыростью, а еще чем-то неживым. Чем-то, что уже давно должно было сгнить в могиле, но отчего-то не сгнило. Ирина приоткрыла глаза и решила, что еще спит. Или она умерла? Лучше бы так, однако, моргнув, она поняла, что все же жива. Пока что жива. Ее на руках, если, разумеется, это были руки, нес кто-то большой и черный: высокое, огромное чудище, что шагало с ней в предрассветных лучах. От него пахло болотом и разлагающейся плотью. Когда «оно» заметило, что Ирина открыла глаза, то посмотрело на нее и жутко улыбнулось: черное лицо, красные, светящиеся глаза, две дырки вместо носа, зеленые, гнилые зубы и черный, длинный, мерзкий язык, который извивался за ними, как змея. Черная кожа Болотника была покрыта зеленой слизью с примесью болотной тины.

Ира застонала, а потом принялась бессвязно бормотать, умоляя отпустить ее. Чудище остановилось и, не наклоняясь, небрежно опустило женщину на мягкую землю: его руки и длинные, черные пальцы удлинялись и укорачивались, когда ему это требовалось. Ирина же, ощутив под собой почву, пусть и подозрительно мягкую, стала отползать от ухмыляющегося чудовища, не заметив, как ее руки и ноги начинали увязать.

– Не трогай меня, – устало просила она, продолжая ползти, – уйди, пожалуйста.

Болотник, продолжая ухмыляться, смотрел на измученную женщину, а потом он перевел взор своих красных глаз куда-то дальше. Он поднял руку, та немного удлинилась, указательный палец, выставленный вперед, стал тянуться и расти, указывая на что-то, что находилось за спиной у Ирины. Она с трудом, но все же встала на ноги: израненная, измученная, в рваном сарафане, со взъерошенными волосами. Ира посмотрела туда, куда указывало чудище, и поняла, отчего он так ухмылялся: перед ней было зеленое болото, и в нескольких метров от самой Ирины в болоте на воде лежало тело ее мужа спиной вверх.

– Володя! – закричала Ира и бросилась вперед в густую, тягучую зеленую воду. Болотник издал довольный смешок грубым, нечеловеческим голосом.

Сделав несколько тяжелых шагов, Ирина решила проплыть, и у нее это даже немного вышло, но она быстро поняла, что ее затягивает вниз. Зовя мужа, она все же смогла до него добраться, и, приложив максимум усилий, она перевернула его тело лицом вверх. Остаток сил она потратила на громкий, истошный крик, когда увидела белое лицо Владимира, сплошь облепленное слизнями. В этот миг тело ее мужа враз засосало вниз, а Ирина почувствовала, как что-то склизкое коснулось ее ног. Вокруг нее стали подниматься и лопаться большие зеленые пузыри, и Ира поняла, что за ее спиной теперь кто-то находился. Медленно повернувшись, она снова попыталась закричать, но страх парализовал ее: перед ней было еще одно чудовище этого леса – Водяной. Жуткий, зеленый, с мутными, белесыми глазами он напоминал восставшего из гроба мертвеца со злобными чертами лица, длинным, крючковатым носом, редкими, длинными, зелеными волосами и скользкой, липкой кожей. Он без труда придвинулся вплотную к Ирине, растянул на своем страшном лице не менее страшную улыбку, обнажив зеленые кривые зубы. Из его рта воняло, как от помоев недельной давности, которые уже покрылись плесенью. Водяной обнял, плотно прижав к себе рыдающую, не имеющую возможности сопротивляться молодую женщину, и медленно скрылся с ней под водой.

Через несколько дней пустую Ниву бордового цвета обнаружили на обочине вполне оживленного шоссе. Сколько она там простояла и куда делись ее водитель и пассажир – для всех осталось загадкой. А лес, у которого и стояла машина, поджидал новых заблудших путников, чтобы сбить их с пути и оставить их здесь навсегда…

***

Я снова обвела комнату взглядом: Болотник опустил свои длинные, черные руки, ухмыляясь мне, Лесавка сидела рядом с Мусей на подоконнике и смотрела вместе с ней в окно, Кикимора держала за руку Настеньку, внимательно слушая мой рассказ, Аука, чьи ноги и в этой комнате пустили корни в пол, стоял в углу рядом с Лешим, который строго следил за мной, вероятно, чтобы я не приврала лишнего. И конечно же он – Водяной… Тот, кто и лишил меня жизни. Он сидел на полу под окном, где была Муся. Водяной лукаво улыбался мне, а его мутные глаза как бы говорили мне: «Ты теперь такая же, как и все мы… Ты – нежить».

– Люблю эту сказочку, – довольно заулыбалась Настенька. Она подняла взгляд на Кикимору, что стояла рядом. – Вы так похожи на бабу-Ягу! – сказала она ей. – Ну вот правда! Вылитая бабка Ежка!

– Я могу идти? – спросила я Настю. Все, кто был в комнате, обратили на меня свои взоры.

– Уже? – удивилась девочка.

– Хотя я ведь не должна перед тобой отчитываться…

Я развернулась и прошла сквозь дверь, оказавшись в коридоре второго этажа дома писателя.

– Свет, ты чего? – Настя последовала за мной. – Ты что – обиделась?

– Призраки не обижаются… – ответила я и растворилась в воздухе, сделавшись невидимой даже для Насти.

В тот миг я узнала, что умею так делать.

Комната №8. Забытая

Я сидела на ступенях во дворе дома. Рядом стояла большая кружка бежевого цвета, на которой была изображена девушка, сидящая у стопки книг и читающая одну из них. Свежий и наверняка ароматный кофе был заварен не мной и не для меня: Марта в последнее время пила из моей кружки, молча глядя прямо перед собой. Эта взрослая, самодостаточная женщина на самом деле была не такой уж и черствой. Просто она не доверяла мне, и это вполне объяснимо: всю ее работу, включая и самого парализованного работодателя, который по совместительству являлся и ее подопечным, вверили какой-то пигалице, что вполне могла угробить известного писателя. Однако я не угробила Королева. Напротив: старикан со своими комнатными монстрами угробил меня.

Сам же Александр шел на поправку: двигательная функция понемногу восстанавливалась, список слов, которые удавалось произнести, рос с каждым днем. Но мне было все равно. Меня заботил другой вопрос: останутся ли мои нынешние соседи обитать в этом доме после смерти Королева, которая рано или поздно наступит? Пусть не сейчас, пусть через десять лет – мне уже неважно. Для меня ведь время течет иначе. И я уж точно дождусь его смерти…

И еще один вопрос озадачил мою призрачную голову в момент, когда я наблюдала за тем, как Марта пьет кофе из моей кружки: как долго здесь пробуду я? Жизнь после смерти есть, безусловно. Мне ли теперь не знать? Но почему я привязана к этому дому? Я пробовала выйти за его ворота: переступая порог двора дома Королева, я снова оказываюсь в этом же дворе, словно я шагнула в зеркало. Так как надолго я здесь застряла? Моя душа бессмертна, но дом не вечен. Что же будет с моей душой потом, когда однажды не станет и этого места? Ради чего я здесь?

– О чем задумалась? – спросила Настенька, тихо подойдя ко мне сзади. Впрочем, мы вообще не издавали шума и всегда ходили исключительно тихо.

– Смотрю на свою кружку в руках Марты и сожалею, что я не я сейчас из нее пью кофе, – ответила я.

– Ты не можешь сожалеть, – ухмыльнулась девочка.

– Ты утверждаешь, что знаешь лучше, что я могу, а чего нет? – безэмоционально ответила я.

– Да нет, – пожала плечами Настя и обошла Марту, сидящую на ступенях. – Она мне не нравится, – сказала девочка, глядя на экономку.

– Почему же? – спросила я.

В этот момент Марта повернула голову вбок и посмотрела сквозь меня, однако я чувствовала на себе ее взгляд.

– Бедная девочка, – сказала женщина. – Привезли на погибель… Какая нелепость… Сорок дней прошло… Пусть дух твой покоится с миром.

Я готова была поклясться, что, говоря это, Марта смотрела прямо мне в глаза. Но она не могла меня видеть.

– Вот поэтому мне она и не нравится, – пробурчала вслед уходящей в дом экономке Настя, – ее строгость – это лишь ширма. Она слишком сентиментальная.

– Порой лучше скрывать излишнюю сентиментальность за маской строгости, чем за маской благодетели прятать звериную сущность, – все так же безэмоционально сказала я.

Настя лишь хихикнула в ответ.

– Сорок дней, – произнесла я, глядя через окно на Марту, которая теперь возилась на кухне, – она сказала, что меня нет уже сорок дней…

– А, кажется, ты умерла только вчера, – пожала плечами Настя. – Время теперь идет для тебя совсем не так, как раньше…

– Сорок дней… – повторила я. – Сколько еще у меня есть времени?

– Не поняла, – удивилась Настя.

– Времени побыть с вами. Мы ведь не вечно будем жить под одной крышей?

Настенька отпрянула от меня и как-то странно посмотрела: в ее взгляде я прочитала злость.

– Мы навсегда вместе, – пробубнила она. – Навсегда.

Настя зашагала к дому.

– Идем? – остановилась она у двери. – Не будем о грустном. Мы же не люди какие-то, – хихикнула она и прошла сквозь дверь.

Эту комнату я уже хорошо знаю… Я бывала здесь, и не раз.

Она стояла у окна, когда мы вошли в ее покои. Забытая… Она была первой из персонажей книг Королева, кого я увидела в этом доме. Отчего-то я почти не боялась ее тогда: сперва я считала, что образ женщины в белом одеянии – это плод моего больного, перегруженного нейролептиками, воображения. Позже, даже встречая эту женщину в коридорах огромного дома писателя, я считала ее уже давней знакомой, неспособной мне навредить. Глупо, кто же спорит! Но бежать мне было некуда, а доверия собственной голове у меня тогда не было. Да и желание добиться публикации своих книг было сильнее страха. Но лишь в начале… Потом мне бы уже уйти не дали.

– Приветствую вас, Анна, – склонилась в реверансе Настенька перед молчаливой женщиной, что стояла у окна.

В это самое время этажом ниже Марта готовила завтрак Александру, которого очередная, третья после меня по счету, сиделка, уже усадила в инвалидное кресло перед столом в его спальне. На дворе только-только начался весьма солнечный день. В комнате было светло, однако свеча Анны неизменно горела.

– Я наблюдала за вами… – сказала мне она. – Вы очень милая девушка.

– Благодарю, – улыбнулась я призраку.

В отличие от меня и от призрака, что вселялся в мужчин, вынуждая их убивать своих жен, Анна не была прозрачной субстанцией: она имела вполне обыкновенный облик, который в сюжете книги неоднократно менялся. В этом и проявляется писательская вольность: интерпретировать всем привычные вещи так, как в данный момент угодно автору.

Анна на вид была не старше меня при моей жизни, а, возможно, и моложе: среднего роста, с длинными темно-русыми волосами, зелеными глазами, заурядной, вполне приятной и симпатичной внешностью. И чего ее супругу не хватало?

– Анна, с вашего позволения я перескажу вашу историю?

– Покажете мою темную сторону? – вдруг лицо Забытой немного изменилось, и я увидела в ее взгляде искорки злости, какие часто вижу в глазах Насти.

– Темную сторону в женщине способен открыть только мужчина, – печально улыбнулась я. – Вашей вины в том нет.

– Но я и не могу отрицать, что получала удовольствие, когда мстила ему, сводя с ума, – сказала Анна, и я окончательно убедилась: предо мной отнюдь не добрый призрак несчастной женщины.

– Но ваша месть оправдана, – ответила я. – Вас убили.

– Как и вас, дорогая моя, как и вас…

***

Олег Михайлович был весьма и весьма богат. Еще дед его построил дом, в котором теперь жил помещик Пирогов. Ох и строгий барин был… Никого не щадил. Даже жену свою.

Сороковой год шел Олегу Михайловичу, когда женился он на Анне Павловне, что была моложе его на двадцать лет. Невеста молодая решила поступать так, как матушка с бабкой учили ее, когда подготавливали к браку: мужу во всем угождать, быть покорной, тихой и смиренной женой. Но уже после первой брачной ночи девица поняла, что благосклонности супруга покорностью ей не добиться: Олег Михайлович – человек жестокий, и жена ему нужна исключительно для того, чтобы родить наследника. О любви и заботе от этого человека юная супруга могла даже не мечтать…

О длинном списке любовниц, что являлись таковыми против собственной воли, Анна знала, но задевало ее это лишь в первый год супружеской жизни, когда она, еще столь молодая жена все же питала некие надежды на то, что супруг увидит в ней нечто большее, чем видел в них. Но прошел год, ублюдков, как их сам называл помещик, бегало уже полдеревни, а вот негодное чрево жены так и не понесло в себе наследника.

Первый раз он ударил ее уже спустя несколько дней после свадьбы. Это была несильная пощечина за разлитый на постель бокал красного вина. Через месяц пощечина была сильнее – женушка не соизволила улыбнуться своему супругу, когда тот пьяный стал к ней приставать. Еще через месяц Олег Михайлович разбил Анне губу, а через год сломал ей ребро.

Вот тогда-то супруга строгого, злого барина, наконец, поняла окончательно: полюбовно жить с мужем у нее никогда не выйдет. И стала Анна Павловна молить Бога о сыне, надеясь, что муж отстанет от нее, когда она родит ему наследника.

Но время шло, а Анна так и не беременела, и Пирогов из-за этого зверел и вымещал на жене зло всякий раз, когда напивался. А делал он это часто…

Анна Павловна решила ничего не предпринимать, стараясь реже попадаться на глаза мужу, понимая, что никак не может повлиять на происходящее. В отчий дом ее бы уже не приняли: то было бы позором, да и жила ее матушка далеко от места, где была усадьба Пироговых. Роптать на мужа и жаловаться на него? А кому? В усадьбе все Олега Михайловича боялись, никто бы против него не пошел. Даже поп местный – и тот, когда Анна стала ему плакаться, ответил ей, что Господь учит жен быть кроткими, покорными и бояться своих мужей. А вот о том, что и мужья должны оберегать тех, с кем они под Богом венчаны, и относиться к ним так, как к хрустальным сосудам, батюшка умолчал…

На третьем году семейной жизни произошел из ряда вон выходящий случай, свидетелями которого стали не только те, кто прислуживал в богатом доме помещика, но и именитые гости, приглашенные в усадьбу по случаю дня рождения Пирогова. Хозяин дома, напившись, стал прилюдно унижать свою супругу, обвиняя ее в бесплодности и в пренебрежительном отношении к мужу и супружескому долгу. Гости делали вид, что не замечают скандала между четой Пироговых, но того, что произошло потом, не заметить было невозможно. Анна смела повысить голос на Олега Михайловича, когда они стояли у самой лестницы второго этажа. Молодая, красивая женщина высказала своему мужу, что законного наследника ему не дает сам Бог, потому что видит, насколько этот человек жесток.

Ответ не заставил себя долго ждать. Нет, это не было пощечиной: удар кулаком по лицу был такой силы, что Анну развернуло, и она, потеряв равновесие, кубарем покатилась с лестницы вниз. Весь дом замер. Безмолвие, казалось, длилось не три секунды, пока падала хозяйка дома, а целую вечность, прервавшись диким криком боли.

Анна сломала левую ногу, правую кисть руки, по всему ее телу были синяки и ушибы, в том числе и огромный синяк от удара на ее левой скуле. Когда она закричала от боли, к ней тут же подбежала прислуга, пытаясь помочь своей доброй, молодой барыне. Гости безучастно наблюдали за тем, как женщину уносили, но на растерянного и враз протрезвевшего Пирогова никто даже не взглянул.

Стон от боли то и дело сменялся смехом: Анна истерически хохотала, радуясь тому, что теперь ее супруг, вероятно, долго не подойдет к ней. Но уже через час помимо жуткой боли в руке и ноге, добавилась и нестерпимая боль в животе: у Анны открылось кровотечение. Доктор, уже подоспевший к тому времени в усадьбу, к утру констатировал факт: барыня была в положении, однако ребенок не выжил.

Долго Анна Павловна лежала в своих покоях, даже матушка приехала к дочке, чтобы ухаживать за ней какое-то время. Пирогов не захаживал, и это Анну устраивало. Новость о потере ребенка была для нее ударом, но она была уверена, что для самого ребенка то было благословением: Анна верила, что душа нерожденного ушла к Господу, а вот жить ребеночку рядом с таким жестоким отцом было бы невыносимо.

Так она себя успокаивала…

После того случая прошло два года. Кости зажили, душевные раны тоже. Пирогов виделся с женой чаще всего лишь за завтраком, обедом и ужином, а вот в ее покои заходил крайне редко. В бесплодности жену отныне винить было глупо: о беременности барыни прознали все, обвиняя в гибели ребеночка пьяного Олега Михайловича. Разумеется, в глаза ему это никто не говорил, а вот за глазами судачили все кому не лень.

Анну Михайловну в усадьбе любили. И больно горевали о ее кончине…

В тот вечер хозяин дома был слишком пьян, чтобы думать о том, что о нем скажут люди, когда за волосы вытащил из комнаты свою супругу. Нет, Анна не плакала, не умоляла. Она вцепилась ногтями в руку, крепко держащую ее за длинные темно-русые волосы, раздирая кожу на той руке до крови. Но барин не чувствовал боли. Он чувствовал лишь ярость и злобу к женушке, которая два года назад унизила его перед всеми, вынудив столкнуть ее с лестницы.

И вот теперь он тащил ее по второму этажу усадьбы, сам не зная, куда и зачем тащит. Сперва он хотел снова спустить ее с лестницы, но после передумал, решив «пообщаться» с женой без свидетелей – Олег Михайлович притащил вырывающуюся супругу в свою спальню.

– И что? – злобно прошипела ему жена, когда он силой зашвырнул ее на кровать. – Ты пьян. Ты омерзителен.

Щека вмиг загорела от пощечины.

– Заткнись, – шатаясь, ответил Пирогов и принялся спускать штаны.

Анна быстро слезла с кровати, но супруг попытался снова ее повалить, в ответ на что она, насколько ей хватило сил, толкнула его. А он толкнул ее…

Резное изножье было выполнено мастером своего дела: так искусно обрамить цельный брус дуба под силу не каждому плотнику. Олег Михайлович толкнул несговорчивую супругу с такой силой, что на остром, резном уголке изножья остался кровавый след.

Анна тут же упала замертво, а из раны на ее левом виске стала багровой лужей растекаться кровь. Пирогов, шатаясь, с презрением посмотрел на тело мертвой супруги, плюнул на него, залез на перину и тут же крепко уснул. Лишь проснувшись ближе к обеду, держась за больную голову, он увидел рядом со своей кроватью остывшее тело Анны…

Разумеется, причиной гибели молодой женщины был указан несчастный случай. Прислуга знала, что хозяйку погубил ее собственный супруг, но их слово против его – лишь пыль.

Однако вопрос оставался незакрытым: у Пирогова не было прямого наследника, он не молодел, а детей, рожденных крестьянками, барин ни за что бы не признал. Спустя год после смерти Анны, старый друг Пирогова, разорившийся из-за картежных долгов, предложил Олегу Михайловичу взять в жены его юную дочь, которой лет было столько же, сколько и Анне на момент ее свадьбы с Пироговым. Недолго думая, помещик согласился, пообещав одарить своего новоиспеченного тестя немалым богатством, если молодая жена сможет подарить барину наследника.

Уже через несколько месяцев после свадьбы, Ольга Станиславовна, новая супруга Пирогова, обрадовала своего мужа вестью о беременности. Радоваться ли ей самой – она еще не знала. Она могла лишь надеяться, что постоянные упреки и оскорбления со стороны ее мужа, нередкие пощечины и даже толкания в спину при прислуге прекратятся, когда Олег Михайлович узнает, что она подарит ему наследника.

Но они не прекратились…

Одним теплым, летним вечером, сидя на крыльце своей усадьбы и распивая вино прямо из бутылки, Олег Михайлович заметил какое-то движение в кустах в метрах ста справа от него. Двор был весьма велик, а потому, решил барин, кто-то из прислуги, возможно, стрижет кусты или ухаживает за цветами, которые насадила еще его покойная женушка. Однако уже смеркалось, и все работы должны были быть прекращены. Сделав глоток вина и отставив бутылку в сторону, барин поднялся и зашагал туда, где стояла фигура. Заметив, что он приближается, женщина, а Пирогов теперь не сомневался, что это была именно женщина, стала удаляться. Длинные вьющиеся волосы, белая ночная рубашка до пят и свеча в руке… Олег Михайлович мог бы подумать, что это была Ольга – та глупая девица, которая теперь носила его фамилию, но Ольга была совсем тощей, к тому же черноволосой и значительно ниже той, что шла меж кустов.

– Постой! – окрикнул женщину Пирогов, но она исчезла, словно растворившись в воздухе. Остановившись на месте, барин потер глаза: неужто померещилось?

Вернувшись в дом, он окрикнул прислугу и потребовал немедля приготовить ему ужин. Олег Михайлович решил, что перепил лишнего, а вот ел он мало, и, дабы протрезветь быстрее, барин решил отужинать.

Не прошло и получаса, как на столе перед барином стояла тарелка с горячей, ароматной кашей и добрым куском отварного мяса. Ел Олег Михайлович один: прислугу из гостиной выгнал, а жену звать не стал: скучная она была для него, чрезмерно болтливая, да и вообще – глупая.

Ел Олег Михайлович да все думал: кого же он видел… Вдруг показалось ему, что во рту что-то зашевелилось. Выплюнул он все, что жевал, прямо на стол и тут же чуть не вырвал: в пережеванной каше копошились опарыши. Перевел барин взгляд на свою тарелку, а там каши-то и не видать совсем: белые черви облепили кусок мяса и в одно месиво перемешались с гречихой, которая только что казалась такой вкусной!

Олега Михайловича все же стошнило. Заорал он на весь дом, позвал кухарку и бил бедную женщину, почем зря. А после, когда стал силой опускать ее лицо в кашу, минуту назад кишащую опарышами, увидел, что червей-то и нет. Отпустил он кухарку свою, и женщина зареванная убежала от него, прячась в чулане.

– Не было червей, – пробормотал барин, – не было! Показалось! Показалось!

Он ухватился за голову и быстрым шагом пошел наверх в свою комнату, не видя, как вослед ему из угла гостиной смотрела, улыбаясь, его мертвая женушка.

Решил Олег Михайлович, что все же допился он, а потому к бутылке прикасаться пока не хотел. Наутро, спустившись к завтраку, застал он Ольгу, шушукающейся с кухаркой, чье лицо распухло от побоев. Завидев барина, кухарка тут же, склонив голову, спешно вышла из гостиной.

– Олег Михайлович, – важным тоном сказала юная девица, носившая теперь фамилию Пирогова, – отчего прислугу обижаете? Все же было свежим и вкусным! Я сама ту кашу ела, мне Настасья в спальню ее приносила.

– Не твое дело, – грубым голосом ответил муж. – Кто ты такая, чтобы упрекать меня в том, что я не так себя веду с челядью?

– Я ваша жена! – звонким, хоть и дрожащим голоском заявила Ольга.

Пирогов рассмеялся, глядя ей в глаза.

– Жена? – хохоча, спросил он ее. – Была тут уже одна, называла себя женой. И где она? Тебя от тех девок, что у меня имеются, когда я пожелаю, отличает только то, что твоего ублюдка, в отличие от их, я назову сыном. Чтобы было, кому дом и дела свои после меня оставить. Моя бы воля – никому бы не отдал, но в миру есть свои правила.

– Олег Михайлович! – требовательно обратилась девушка к немолодому мужу.

– Что, душа моя? – рассмеялся он ей в ответ. – Ты здесь только потому, что твой папаша проиграл все свое состояние, часть из которого – мне. Родишь ублюдка и можешь возвращаться к батюшке на сухари с водой.

– Олег…

– Что ты сказала? – возмутился Пирогов.

– Я молчала, – едва не плача, сказала Ольга и выбежала из гостиной.

– Олег… – повторился зов.

Пирогов обернулся, но в гостиной, кроме него, не было ни одной живой души. А вот неживая… Женский, к тому же такой знакомый голос снова позвал его.

– Кто здесь? – закричал барин. – Кто посмел со мной шутки шутить?

Он обернулся на месте, и в этот момент увидел и почувствовал, как что-то светлое, полупрозрачное пронеслось сквозь него, обдав тело холодным воздухом. Пирогов принялся креститься, продолжая оглядываться по сторонам.

– Сгинь, – бормотал он, – сгинь!

– Что? – спросила Ольга, вернувшаяся в столовую, когда услышала, как ее супруг кого-то стал звать. Но появление молодой жены в это мгновение испугало Олега Михайловича еще больше. От испуга он громко вскрикнул и, не раздумывая, нанес своей тяжелой рукой пощечину беременной жене. Ольгу, худенькую и невысокую девушку, от удара развернуло, и она упала на пол, ухватившись рукой за пылающую щеку. Она снова заплакала.

– Пошла прочь! – заорал на нее Пирогов.

– Вы ужасный человек, – рыдая, с трудом проговорила девушка. – Я же ношу вашего ребенка!

– Пошла прочь! – повторил муж, указывая своей молодой супруге на выход.

– Правду о вас люди говорят, – поднимаясь, проговорила Ольга, – это вы убили свою первую жену. Теперь у меня нет в этом сомнений.

– Что ты сказала?! – закричал Олег Михайлович, готовясь снова ударить свою очередную болтливую женушку, как вдруг он увидел, как по коридору прошла уже знакомая ему фигура в белой ночной рубашке.

– Олег… – снова прозвучал в его голове женский голос. И он был готов поклясться, что узнал его.

Пройдя мимо плачущей Ольги, Олег Михайлович вышел в коридор первого этажа, однако никого там не увидел. В доме было тихо: прислуга не выходила, боясь попасться под горячую руку барина, а плач молодой хозяйки сходил на нет. Пирогов прошел сперва в одну сторону, затем в другую, но никого не увидел. Вернувшись в гостиную, где минуту назад, сидя на полу, от боли и обиды стонала его молодая жена, мужчина замер, глядя вперед.

– Анна? – тихо произнес он.

Ольга, что уже поднялась на ноги и поправляла платье, с презрением взглянула на своего супруга и, рискуя снова подставиться под удар, сказала:

– Допились до чертиков, Олег Михайлович. Ничего святого в вас нет!

С этими словами Ольга вышла из гостиной, однако Пирогов совсем не обратил внимания ни на ее слова, ни на ее уход. Он смотрел на ту, что сидела во главе длинного обеденного стола спиной к нему: длинные, темно-русые волосы, собранные гребнем на макушке, белое одеяние, так напоминающее ночную рубашку. Или это не ночная рубашка? В чем хоронили Анну? – этот вопрос вдруг возник в голове Пирогова, и только тогда он понял, что Анна, его первая супруга, мертва. Но кто же тогда перед ним?

Он начал медленно двигаться, приближаясь к сидевшей за столом женщине. Что-то подсказывало ему, что это, несомненно, его покойная супруга, но как это возможно, если она – покойная? Подходя ближе, Олег Михайлович все больше убеждался, что перед ним та, которую он убил. Или не убил?

– Анна Павловна, – охая, произнес Пирогов, глядя на бледное лицо покойной жены. – Как же так?

Олег Михайлович, крестясь безостановочно, опустился на стул сбоку стола, не сводя глаз с Анны. Ее стеклянный взгляд смотрел куда-то вперед, белые руки с почерневшими ногтями лежали на столе, сложенные в замок, губы были серого цвета и пересохли настолько, что потрескались.

– Душа моя, – произнесла Анна, – что же вы креститесь? Или набожным вы отчего-то вдруг сделались?

Она медленно повернула голову к Олегу Михайловичу, и у того затряслись поджилки.

– Тебя здесь нет, – пробормотал он. – Тебя здесь нет!

– Разумеется, нет. Я лежу в могиле.

Когда Анна говорила эти слова, Пирогов откинулся на спинку стула, стараясь быть дальше от покойницы, ибо внешность ее стала меняться: на коже стали появляться гнилостные пятна, быстро превращающиеся в дыры, из которых на стол капал зеленый гной. Глаза Анны побелели и стали мутными, как у дохлой, прибитой водой к берегу реки, рыбы. Кожа на пальцах рук стала облазить, оголяя сухожилия и даже кости пальцев, а из раны в виске посыпались такие же черви, какие накануне вечером видел в своем ужине барин.

– Свят, свят! – закричал он, да так откинулся на спинку стула, что упал назад и больно ударился затылком об пол.