Читать книгу "Бестселлер. Сказки жуткого дома"

На крики барина прибежала прислуга. Поднимая Олега Михайловича на ноги, все отметили, что никогда прежде не видели его таким растерянным и испуганным.

– Нечистая, нечистая… – то и дело причитал Пирогов.

Отвели помещика в его покои и оставили одного. На вопрос, нужно ли чего барину, тот ответил, что ни в чем не нуждается, и прогнал прислугу прочь.

Насилу барин уснул, хотя до вечера было еще далеко. Но и во сне к нему опять пришла его покойная супруга…

Олег Михайлович снова был во дворе своего дома. Шел дождь, но заходить в дом помещик не хотел. Он стоял на крыльце, куда капли дождя не попадали, и летняя прохлада проясняла уставшую голову. А в голове у барина в последнее время царил полный беспорядок: медовуха и вино вытисняли здравый рассудок, заменяя его необузданной агрессией и безрассудством. Но сейчас Олег Михайлович был в себе, и он это понимал.

Под дождем по грязи от самых ворот к дому шла женщина в длинной белой ночной рубашке. В ее руках была зажженная свеча, которая не тухла от дождя. Сердце помещика Пирогова бешено застучало, его душа отправилась в пятки: в женской фигуре он узнал свою покойную супругу. Пирогов бросился к двери, чтобы попасть в дом, но дверь, что странно, была заперта. Он барабанил по ней кулаками, звал неблагодарную прислугу, но никто не отворил барину. Обернувшись, Олег Михайлович увидел Анну, что была всего в нескольких метрах от крыльца. Ее мокрые волосы немного прикрывали лицо, но даже так барин рассмотрел глаза женщины: такого злобного взгляда он никогда прежде не видел у своей первой жены.

Пирогов сбежал с крыльца и побежал вдоль дома. Его ноги увязали в грязи, рубаха и штаны промокли. Обернувшись, он увидел, что покойница уже совсем близко, хотя и шла медленно. По ее бледной, морщинистой, неживой коже стекали капли дождя, рубаха облепила голое, мокрое тело. Серые губы растянулись в улыбке, голова была наклонена вперед. Смог бы Олег Михайлович убить ее теперь, когда сам, задыхаясь от страха, думал лишь о том, как бы спастись? Не смог бы. И он это знал. И не потому, что Анна была уже мертва, а потому, что теперь она сама несла смерть своему супругу.

– Олег Михайлович, – позвала мужа Анна, – куда же вы, душа моя? Что ж вы, барин, жену свою первую совсем забыли? В дом молодуху привели, обрюхатили ее. Али я вам уже не мила?

– Сгинь, – закричал Пирогов, повернувшись лицом к покойнице.

Анна умерла еще совсем молодой женщиной, однако сейчас она напоминала старуху: бледная, неживая кожа покрылась глубокими морщинами, потемневшие вены с давно остановившейся и остывшей в них кровью, просвечивались сквозь тонкую, мокрую льняную рубашку, по щеке из раны на виске текла черная, густая слизь. В руке, на которой местами облезла кожа, продолжала гореть свеча. Вокруг сгущались сумерки, дождь не утихал, тучи не развеивались.

Барин уже не узнавал свой двор и просто пятился назад, глядя на жуткое лицо покойницы.

– Что тебе от меня нужно? – чуть было не заплакал он и, оглянувшись по сторонам, понял, что теперь они находятся на кладбище.

– Мне? – удивилась Анна. – Ничего. Это же я вам была зачем-то нужна. Так вот же я перед вами, мой дорогой супруг. Мы венчаны пред Богом, а вы позабыли обо мне. Нехорошо, Олег Михайлович, нехорошо…

Продолжая пятиться по грязи, Пирогов оступился и, падая, громко вскрикнул. Падение оказалось слишком долгим: упав плашмя спиной в грязь, помещик понял, что лежит в яме.

– В могиле, – уточнила Анна, что стояла на краю и смотрела на супруга сверху вниз. Она словно прочла его мысли. – Вы не в яме, а в могиле. И как оно, душа моя? Не холодно вам? Не темно ли? Не сыро?

– Вытащи, помоги мне! Вытащи меня!

Олег Михайлович заерзал, лежа на дне могилы в грязной луже. Дождь размыл черную землю, осыпавшуюся сверху. Анна наклонилась, набрала полную пригоршню чернозема и бросила вниз. Земля та упала на Пирогова, и он тут же принялся ее стряхивать с себя, словно то была не земля, а раскаленные угли.

– Сжалься, Аннушка, сжалься! – взмолился он, понимая, что с такой глубины ему не выбраться. Анна в ответ лишь рассмеялась.

– Не туда ты на меня смотришь, – злобно сказала она мужу, – я не над тобой, старый ты дурак. Я под тобой.

В этот момент из-под земли снизу раздался стук. Пирогов вскрикнул и забился в угол могилы. Он заплакал, как ребенок, а дождь все лил и лил… Ночь почти наступила, а свет от свечи больше не подсвечивал – Анна исчезла.

Стук повторился, и Олег Михайлович закричал пуще прежнего. Снизу продолжали упорно стучать, и Пирогов, не выдержав, упал на колени и принялся копать руками. Нащупав твердую поверхность, он очистил ее от земли, и стук прекратился. Перед Пироговым была крышка гроба, и он знал, кто в том гробу лежит. Медленно, дрожащей рукой, он продолжал расчищать гладкое дерево, по которому били крупные капли дождя. Из глаз и носа текло, дождь лил, неумолимо темнело. Когда почти вся крышка была очищена, из-под нее снова забарабанили, да с такой силой, что помещику казалось, что из того гроба пытается вырваться наружу сразу несколько не упокоенных душ.

Смахнув грязной рукой с лица слезы, Пирогов вжался в земляную стену, крестясь так, как никогда до того в своей грешной жизни не крестился. И тут эта самая стена начала рушиться.

Земля сыпалась сверху, погребая помещика в могиле его собственной жены. Олег Михайлович кричал, карабкался наверх, пытался выбраться, но мокрая почва продолжала обваливаться, накрывая собой барина.

Тут он и проснулся.

За окном уже стемнело. Лежа на своей постели в мокрой от пота рубахе, Олег Михайлович медленно посмотрел туда, где не так давно лежало тело его первой жены. Разумеется, сейчас его там не было, но что-то все же привлекло внимание барина. Не спеша сползши с кровати, мужчина, обойдя ее, увидел большое, свежее пятно крови на полу.

– Доброй ночи, – раздалось за его спиной.

Обернувшись, Пирогов вновь увидел Анну, что стояла в темном дальнем углу его спальни. Она выглядела так, словно была живой. На мгновение Пирогову даже подумалось, что Анна и не умерла вовсе, а в тот день ее ошибочно признали погибшей.

– Прости, – сказал супруг, упав на колени.

– Олег Михайлович! – раздался писклявый голос.

Барин обернулся и увидел стоявшую на пороге его комнаты Ольгу, что без стука открыла двери. Он снова взглянул в темный угол – Анна исчезла.

– Зачем ты пришла? – прошипел Пирогов.

– Вы не вышли к ужину, – смиренным голосом произнесла девушка.

– Это все из-за тебя, – злобно, словно безумец, проговорил барин. – Из-за тебя! – заорал он.

Ольга хотела успеть выйти из покоев супруга, но не успела: в два шага разъяренный барин оказался рядом с юной женой и, схватив ее за волосы, как некогда хватал и Анну, вытащил в коридор второго этажа.

– Барин! – закричала няня Ольги, что стояла неподалеку, словно чуя беду. Женщина бросилась на хозяина с тумаками, и тот, отшвырнув в сторону хрупкую супругу, с размаху ударил кулаком в лицо пожилой няньки.

Крики, стоны, плач – все это давило на его голову. Глаза словно заплыли пеленой, и все вокруг поплыло, когда вдруг в конце коридора он увидел ее: свою покойную первую жену, что стояла и смотрела на него осуждающим взглядом, держа в руках зажженную свечу.

– Олег Михайлович! – кричала Ольга, спеша на помощь своей няне, но Пирогов уже не обращал внимания ни на глупую юную женушку, ни на ее полоумную старую няньку – он снова увидел Анну.

Безучастно оттолкнув от себя Ольгу, чьи волосы растрепались, он направился в конец коридора, как завороженный.

– Стой, дуреха! – кричала Ольге старуха, не пуская ту последовать за мужем. – Мало тебе было? Убьет же и тебя, и ребеночка!

Ольга послушала няню и принялась осматривать место удара на ее лице, та же, в свою очередь, больше волновалась за состояние своей юной подопечной.

Олег Михайлович, дойдя до конца коридора, открыл дверь, через которую, как он был уверен, мгновение назад, не открывая ее, прошла и Анна – это была спальня его первой жены. Войдя туда, барин оглянулся – все было так, как и при покойной Анне Павловне, только теперь все покрылось пылью. Скучал ли барин по мертвой жене? – нисколько. Боялся ли он ее? – до смерти.

Вот только не хотел верить Олег Михайлович, что к нему приходит дух той, кого он лишил жизни. Решил он, что видения его или от избытка вина, или же от его нехватки.

– Медовухи мне! – закричал барин на весь дом, открыв дверь и выглянув в коридор. – Да побольше и поживее. И мяса!

Уже через несколько минут прислуга принесла в покои хозяйки-покойницы все, чего барин их потребовал. Уселся Олег Михайлович в кресло, в котором некогда Анна Павловна перед зеркалом прихорашивалась, налил себе полный стакан медовухи, выпил его, не поморщившись, закусил добрым шматом запеченной телятины и малосольным огурцом и уставился на свое отражение.

– Не изведет, – маша головой в разные стороны, сказал он сам себе, – не изведет, бесовка. Не верю я во все это ведьмовство.

Он выпил еще полстакана.

– Вот родит эта девка мне, – снова обратился он к своему отражению, – отпущу ее на все четыре стороны и заживу спокойно. Никакого проку от этих баб нет. Эта рот свой открывает, где его закрыть бы крепко следовало, а та даже и родить не могла!

– Не забыл обо мне, выходит, – услышал Пирогов голос.

– Тебя здесь нет! – закричал разъяренный барин, держась за голову. – Тебя здесь нет!

Он опрокинул еще один стакан, руками оторвал кусок мяса, затолкал его в рот и оглянулся – в комнате никого. Затем, снова повернувшись к зеркалу, Олег Михайлович вскрикнул и даже подавился мясом – в отражении за ним в темноте стояла Анна со свечей в руке. Стал барин задыхаться, пытаться откашлять, а покойная супруга за его спиной с ухмылкой наблюдала за тем. Наконец, барин насилу смог все же откашляться, и Анна произнесла:

– Запейте, Олег Михайлович. Запейте, душа моя.

Пирогов, начиная хмелеть, снова выпил стакан медовухи. Он взглянул в зеркало – Анна все еще была там и выглядела, словно живая. Огонек на ее свечке весело плясал, и барину даже казалось, что он чувствует запах тлеющей свечи.

– Тебя нет, – заплетающимся языком сказал он. – Тебя просто нет. Я вот этими вот руками сам тебя и убил. И убил бы еще раз, если бы понадобилось.

– Так убей, – ухмыльнулась Анна и подошла ближе к супругу. Он видел в зеркало, как ее свободная рука скользнула по его плечу и опустилась под ворот рубашки, а ее губы коснулись его небритой щеки, нежно ее целуя. Это все Олег Михайлович видел в отражении, но затем он перевел взгляд вниз, на свою рубаху, и увидела, что на руке, которая касалась его груди, почти нет кожи, а после нее на его теле остается вонючая, липкая слизь. Он ощутил зловоние, исходившее от гниющих губ, которые, казалось, прилипали к его щеке, оставляя на ней кусочки разлагающейся плоти. Пирогов хотел сбросить с себя нависающую над ним покойницу, но не смог пошевелиться: он снова посмотрел в зеркало, и взгляд Анны тут же приковал к себе взгляд супруга, лишая того воли и возможности двигаться.

– Я же убил тебя, – чуть не плача, пробормотал уже немолодой, пьяный барин, – я же сам тебя на тот свет отправил.

– Отправил, – ухмыльнулась Анна – в зеркале она выглядела вполне живой, – да вот только заплутала я, душа моя. Вы же, Олег Михайлович, дорогу мне не показали. Как же я, непутевая, сама-то на тот свет путь отыщу? Я же баба неразумная, девка безродная, хотя и род мой старше вашего, дражайший мой супруг. Я же ни на что не годная, раз сына родить не смогла, хоть и ребенка нашего вы, Олег Михайлович, прямо во мне и убили.

Смотрел Пирогов на Анну в зеркале и слова сказать не мог: молчал, а слезы текли по морщинистым, небритым щекам. Вот только плакал он не от раскаяния, а от страха, потому что Анна рукой своей провела теперь по губам супруга своего, отчего он скрутился весь, и его тут же вырвало прямо на его же ноги.

– Олег Михайлович, – Анна, отпрянув, с презрением глядела на мужа, – ну как же так! Вы же барин, господин, хозяин дома, муж и защитник. А так низко пали!

Приподняв уставший взгляд, Пирогов снова взглянул в зеркало, но увидел в отражении только себя. Тогда он медленно обернулся и хотел уже было вскрикнуть, но не смог: тошнота снова подступила, желудок скрутил спазм, и остатки запеченной телятины, пропитавшиеся медовухой и желудочным соком, изверглись из нутра барина. Анна же, наблюдая за этим, злобно улыбнулась, от чего ее губы стали трескаться. Утерев рукавом рот, не имея сил встать с кресла, хозяин дома смотрел на свою покойную жену, и от ее вида тошнота не покидала его, ведь тело Анны и даже ее одеяние менялось на глазах: на коже по всему телу стали проступать гниющие язвы, глаза помутнели, после чего один и вовсе завалился в череп, из носа потекло что-то зеленое, да и сам нос стал проседать, губы, растянутые в улыбке, продолжали трескаться, ушей на голове уже не было, из гниющей раны на виске вновь поползли белые черви, а волосы стали падать на пол, оголяя гниющую кожу на гладком черепе. Сквозь рваную, белую ночную рубашку, прилипшую к разлагающемуся, влажному телу, виднелись дыры во плоти и проступавшие в них ребра. Свечу теперь держала не просто рука: помимо костей, из которых состоит ладонь, сохранились лишь немногие сухожилия: кожа сгнила полностью. Покойница снова стала приближаться к Пирогову, и после каждого ее шага на полу оставались липкие следы.

Наконец, Олег Михайлович, ударив себя по щеке, встал на ноги и, шатаясь, направился в сторону окна, потому что к двери ход ему был перегорожен покойницей. Но окно Пирогов открыть не смог: его словно заклинило. Крестясь и прижимаясь к стене, барин все же стал пробираться к выходу, не спуская глаз с покойницы, чей внешний вид уже мало чем напоминал человеческий облик.

– Куда же вы, душа моя? – шевеля гниющим языком, произнесла мертвая супруга Пирогова.

Без остановки не крестился Олег Михайлович. Он чувствовал вонь, но не мог разобрать: то так смердит покойница, что стоит посреди ее же комнаты, или же то смердит он сам от собственных рвотных масс на одежде. Добравшись до двери, Пирогов беспрепятственно открыл ее, чему был безмерно рад. Выбежав в коридор, он закричал на весь дом, созывая прислугу, но какого же было его удивление, переросшее в очередной испуг, когда он увидел, как по лестнице с первого этажа к нему поднимается… Анна. Она снова выглядела вполне живой, ее платье было целым, а волосы, собранные гребнем на затылке, вились локонами. Неизменно было одно: жуткая ухмылка и злобный взгляд.

– Куда же вы, душа моя? – повторила Анна Павловна.

Барин, ухватившись от страха за голову, развернулся и побежал обратно, но из спальни его покойной супруги вышла сама покойница – в том самом страшном облике, в каком она там и находилась минуту назад.

– Как? – закричал Пирогов, не понимая, каким образом его и без того мертвая жена может быть сразу в нескольких местах.

Бежать было некуда: с одной стороны подступала Анна в своем обычном облике, уже поднявшись по лестнице, с другой стороны шаркала по полу покойница, чье тело гнило и разлагалось ежеминутно.

– Ольга! – закричал на весь дом барин. – Оля! Кто-нибудь! Вы что все, спите, что ли? Да чтоб вас черти задрали!

Никто не пришел. Открыв дверь одну из спален, что была рядом, в надежде спрятаться в ней, Олег Михайлович снова перекрестился – там тоже стояла покойная Анна Павловна.

– Да что ж за чертовщина творится?! – рыдая, взмолился барин и увидел единственный путь к своему спасению в маленькой дверце, что была напротив спальни, в которую он только что заглядывал. Та дверца вела на чердак усадьбы, и использовала ее, как правило, только прислуга.

Дверь оказалась не заперта, на чердаке, куда Олег Михайлович буквально вполз на четвереньках по ступеням, тоже никого не было.

– Что же это такое? Как же это все может быть? – причитал, рыдая, Пирогов – уже немолодой мужчина, зажиточный помещик и жестокий человек, который привык все держать в своей власти и под своим контролем. И вот впервые он оказался в таких обстоятельствах, где никак не мог повлиять на происходящие события, обратив их в выгодное для себя положение. Он озирался по сторонам, пятясь и то и дело натыкаясь на какие-то предметы. На чердаке было совсем немного света от полной луны, что заглядывала в большое окно, выходившее на задний двор усадьбы.

– Олег Михайлович, – услышал барин голос Анны, что мелодично пропел его имя, – мой дражайший супруг. Отчего же вы бежите? Али я не мила вам больше?

Анна вышла из-за одной из колонн – опор крыши. Пирогов, глядя в ясные, вполне живые глаза супруги, зарыдал, как мальчишка, и упал перед Анной на колени.

– Прости меня, – сквозь слезы проговорил он, – прости меня, Аннушка. Прошу тебя, прости. Только пощади!

– Так вот как ты теперь заговорил? – голос Анны враз изменился, став злым и грубым. – Пощадить тебя? А ты меня али молодуху свою пощадил? Погляди на себя… Смерд! Смердишь так, как не смердят даже те, кто свинарники твои чистит. И что ты теперь на коленях передо мной ползаешь? Тебе Бог дал жену молодую, а ты что с ней сделал? Ты и ребенка нашего убил. А теперь хочешь еще две невинные души погубить? Она сама еще дитя, а ты ее за волосы таскаешь. Души в тебе нет, Олег Михайлович, а потому после кончины твоей и отпевать будет нечего. Таких, как ты, отпевать – грех большой. А, раз души у тебя нет, то и после смерти со мной тут ходить не будешь. Устала я от тебя…

Анна шагнула в сторону стоявшего на коленях Пирогова, и ее облик снова стал меняться, делаясь жутким и неприятным взору: на коже появились гнойные язвы, лицо перекосило, глаза помутнели. Олег Михайлович, понимая, что больше бежать ему некуда, стал пятиться к стене, продолжая умолять покойницу простить его и не вредить ему. Но в ответ на все его просьбы Анна лишь злобно улыбнулась, обнажив покосившиеся, пожелтевшие зубы, торчащие из гниющих десен.

– Беги, – прошипела она, продолжая приближаться к Пирогову. Свеча в ее руке догорела, и горячий воск растекся по гниющей плоти руки. – Беги, – повторила Анна, указывая костлявым пальцем в сторону окна.

Олег Михайлович распахнул окно и взглянул вниз: высота была внушительной, а внизу расположился огороженный кованым забором цветник, который насадила там прежняя хозяйка дома – Анна Павловна. Луна ярко светила, и Пирогов ступил на карниз, надеясь взобраться оттуда на саму крышу, чтобы потом, когда рядом не будет покойницы, оттуда докричаться до кого-то из живых людей. Но за домом, куда и выходило окно, барин не увидел ни единой живой души – двор его дома словно вымер, и никого не волновало то, что хозяин неоднократно звал на помощь, прежде чем попасть на чердак.

Удобный выступ, казавшийся на первый взгляд относительно безопасным и устойчивым… Покойница уже была совсем близко, а потому Пирогов с карниза перешагнул на тот выступ, ступая на хрупкую черепицу. Пытаясь вскарабкаться выше, чтобы добраться до печной трубы и, держась за нее, позвать на помощь, Олег Михайлович оступился… Его нога соскользнула, и барин уже полетел вниз, как вдруг его ухватила рука: на выступе стояла Анна. Она одной рукой держала того, кто, будучи весьма богатым человеком, сейчас такового вовсе не напоминал: растрепанные, седоватые, с проплешиной волосы, грязная, дурно пахнувшая одежда, небритые щеки, опухшее, «пропитое» лицо…

Ее же лицо светилось под лунным светом: зеленые глаза горели жизнью, слегка вьющиеся темно-русые локоны едва колыхались от легкого ночного ветерка, на щеках играл румянец… Хрупкая, женская ладонь с легкостью удерживала вес взрослого мужчины, который смотрел на свою бывшую супругу с надеждой, забыв, что супруги нет…

Вдруг лицо Анны в очередной раз стало меняться, и Олег Михайлович вспомнил тот день, когда убил свою жену… Кожа покойницы снова стала склизкой и зловонной. Пирогов взглянул на ладонь, которая держала его руку, и закричал от ужаса: от гниющей руки мертвой супруги на его руку переползали белые черви.

– Пусти! – закричал Пирогов покойнице. – Пусти!

– Как скажешь, душа моя, – улыбнулась Анна и разжала пальцы. Рука барина легко выскользнула из скользкой, гниющей ладони, и Олег Михайлович полетел вниз…

Ту оградку для своего цветника Анна Павловна, жена богатого помещика, заказывала у лучших мастеров города аккурат за год до своей смерти. Все цветы высаживала сама в память о своем нерожденном ребенке… На ту оградку ее супруг, зажиточный, но очень жестокий человек, упал, когда зачем-то взбирался на крышу. Три штыря торчало из его груди. Вся прислуга наблюдала за ним и кричала со двора своему барину, чтобы он не взбирался на крышу, чтобы он вернулся к окну чердака, откуда его уже были готовы спасти, но барин ни на кого не реагировал и, казалось, никого не слышал и не видел. Мужики, что глядели на него из окна чердака, твердили потом, что Олег Михайлович даже не взглянул в их сторону: он разговаривал сам с собой, пока держался за черепицу, а затем разжал ладонь. А за полчаса до того барин бегал по второму этажу усадьбы, кричал что-то и, размахивая руками, ругался, то и дело повторяя имя покойной супруги.

Вслух говорить о том нельзя было, но между собой весь двор перешептывался, говоря, что барин допился до чертиков, и ему стал мерещиться призрак умершей хозяйки. А потом Олег Михайлович и вовсе залез на крышу и век свой укоротил… Свидетелей того, что барин сам вылез, а после и сам пальцы разжал, не приняв помощи, было предостаточно, а потому помещика Пирогова в храме не отпевали…

Через полгода усадьба Ольги Станиславовны Пироговой наполнилась детским плачем, чему все, живущие при молодой, доброй хозяйке, были искренне рады. Сына девушка не стала называть в честь его покойного отца, как того от нее ожидали многие, но и имя своего отца, который отдал ее замуж за жестокого и уже совсем немолодого богача, она своему ребенку не дала, решив назвать того Павлом. А когда мальчик немного подрос и научился реагировать на окружающих, он часто тянул ручки вверх, улыбаясь той, кого видел только он: красивой женщине с зелеными глазами и длинными темно-русыми волосами, собранными гребнем на макушке. Она склонялась над колыбельной, держа в одной руке зажженную свечу, огонек которой веселил малыша, но совсем не обжигал его.

***

– Еще одна несчастная женщина… – задумчиво сказала я, глядя на обложку книги.

Анна лишь улыбнулась и подошла к окну.

– Здесь весьма высокая концентрация несчастья, вам так не кажется? – спросила она меня, повернувшись вполоборота.

– Каждая история, каждая книга, каждая комната этого дома – это чья-то смерть, – ответила ей я.

– Но у вас нет своей комнаты, – сказала Анна. – Вашу историю написал не он…

– Но в этом доме моя история оборвалась, – я отвела глаза, чтобы она не увидела в них тоску. – И, даже если Королев напишет обо мне книгу, ни мою жизнь, ни мою смерть он переписать, увы, не сможет.

– Тебе с нами плохо? – грустным голосом спросила Настя, беря меня за руку. – Я тебе уже надоела?

– «Али я не мила вам больше?» – с иронией в голосе произнесла Анна фразу из своей истории, и я поняла, к чему она клонила… Я – это она, Настенька и все те, кто «приложил руку» к моей смерти – это Пирогов Олег Михайлович. Вот только своему супругу она отомстила, а я…

– Я не хочу и не буду мстить, – ответила я Анне.

– Простите меня, что тогда пугала вас, – сказала она. – Я привыкла чувствовать себя хозяйкой, потому писатель разрешил мне гулять по дому, когда мне захочется. Я никому не вредила. Я просто хотела ощущать себя живой…

Мы вышли из комнаты. Последние слова Забытой продолжали звучать в моей голове, в моем сознании… Хотя я и есть сознание. Сгусток энергии, некогда размещавшейся в тленном теле, энергии, что заставляла это тело двигаться и функционировать. Заставляла жить. «Я просто хотела ощущать себя живой…»

И я тоже. Я просто хочу ощущать себя живой…