Читать книгу "Бестселлер. Сказки жуткого дома"

Комната №9. Чемодан

Я помню, каково это – быть живой. Вот правда, помню. Это невозможно забыть. Настя была права: я помню даже то, что было со мной в младенчестве. Странно, знаю. Я не могу вспомнить вкус или запах чего-либо, но я помню эмоции, какие ощущала тогда: приятно, отвратительно, притягательно, желанно, отталкивающе.

А еще я помню такую эмоцию, как страх. Нет, мне больше не страшно, но я помню, как мне было страшно. Уродливое тело надвигалось прямо на меня: я видела кадык, торчавший в изогнутой кверху шее, видела, как выломанные в плечевых и локтевых суставах руки опирались то об пол, то о стену, чтобы переместиться ближе ко мне, а ноги, сложенные как у кузнечика, толкали тело вперед.

Мне было жутко страшно. Пожалуй, это было самое страшное, что я когда-либо видела в своей жизни – жилец комнаты номер девять. Тогда, когда его целью было запугать меня, свести с ума, он, как нечто совсем непохожее на человека, спускался по ступеням со второго этажа на первый. Тогда я этого не видела – мне об этом рассказала Настенька. Ее это забавило, ее это развлекало.

– А когда мы пойдем к дяде Косте? – улыбаясь, спрашивала она меня.

Дядя Костя… Она говорила о том, кто обитал в чемодане в комнате номер девять, как о старом добром знакомом дядюшке-соседе. Разумеется, она его не боялась. Настенька не испугалась бы и самого дьявола. Как знать, может, она и есть дьявол? Ведь маловероятно, что он предстал бы пред людьми в обличие жуткого демона. Наоборот: почему бы ему не прийти в этот мир в облике столь милой на первый взгляд девочки?..

– Что за дядя Костя? – сперва удивилась я.

– Ну – дядя Костя! – Настя округлил глаза. – Тот, что читал темные сказки.

– Чернокнижник? – переспросила я. – Из чемодана?

Настя, довольно улыбаясь, закивала головой.

Я не испугалась, но воспоминания о пережитых при жизни эмоциях пронеслись передо мной, словно призрак. Мой призрак.

– Идем, – пожала я плечами. Наверное, пожала. Ведь на самом деле моих плеч нет, как и меня самой. Есть только сгусток энергии, который бродит по дому писателя с придуманной им девочкой.

Мы вошли в комнату – никого. Кровать, комод, стул у окна, книга на подоконнике. А еще чемодан, что лежал посреди комнаты на коврике: большой, коричневый чемодан, какие были популярны в советское время.

– Дядя Костя, – позвала жильца Настя.

Внутри чемодана что-то зашевелилось, надавливая изнутри на его мягкие стенки. Замки щелкнули и открылись. Из щелки показались выкрученные в разные стороны человеческие пальцы: бледные, грязные, с темными, обломанными ногтями. Рука нащупала пол, и тело, почувствовав опору, стало выбираться наружу…

Нет, я не боялась. Но мне снова было не по себе. Как такое возможно? Вероятно, если бы я сейчас увидела этого самого Константина впервые, я бы не испытала никаких эмоций, однако этот дядя Костя уже был мне знаком.

Сперва показалась одна рука, затем вторая. Обе были выкручены неестественным образом: выломанные кисти опирались на тыльную сторону ладоней. Потом вылезла одна нога, и я видела, как коленный сустав, вывернутый в другую сторону, торчал там, где совершенно не должен был торчать. А затем показалась голова… Бледное, жуткое лицо было перевернуто, из-за натянутой кожи рот был слегка приоткрыт, а кадык торчал так, словно при жизни Константин чем-то подавился, и это что-то застряло в его горле. Я видела в макушке огромную дыру от топора: голова Константина была гладко выбрита, а потому побелевшие края ярко контрастировали с почерневшим содержимым его черепа, которое было несложно разглядеть. При жизни дядя Костя, видимо, не был первым красавцем, да и после смерти он не похорошел…

На жильце комнаты номер девять были надеты коричневые брюки, которые он изорвал в лохмотья, ползая в них по дому старика, что его и убил, поэтому остатки этих брюк больше напоминали рваные короткие шорты. На торсе одежды не было, а потому на худосочном, бледном теле можно было пересчитать все выпирающие ребра.

Безусловно, Константин – один из самых жутких персонажей, придуманных Королевым, но в то же время один из самых интересных.

Полностью выбравшись из чемодана, он снизу вверх посмотрел на нас с Настей, а из-за того, что его голова была вывернута подбородком и шеей вверх, мы для него представали еще и в перевернутом виде.

– У меня гости, – шепелявым голосом проговорил человек из чемодана, то и дело облизывая свои сухие губы склизким языком. – Светлана… Добро пожаловать в мои покои.

Он снова зашевелился, и я была уверена, что он двинется в мою сторону. Но нет: он забрался под кровать, упаковавшись там так же, как был упакован не так давно под ванной, откуда выбрался для того, чтобы почти до смерти меня напугать. Опираясь на выломанные ноги и руки, почти касаясь железного каркаса грудью и животом, Константин глядел на меня из-под кровати.

– Здравствуйте, Константин, – ответила я. Он рассмеялся хриплым смехом.

– Здравствовать мне уже не получится, увы, – проговорил он, – как и вам, дорогая моя Светлана, как и вам… Вас что-то смущает?

Он, вероятно, заметил мое удивление или же мой интерес к его персоне.

– Не говорите, я знаю… Вы наверняка думаете: как такое мерзкое существо, как этот чемоданный монстр, может так складно говорить. Не так ли? Ну что ж. Как вы знаете, я промышлял темными делами, – Константин хитро улыбнулся, снова облизал свои пересохшие бледные губы и продолжил: – но ведь темные дела вовсе не значат отсутствие воспитания. Мой род был прописан писателем весьма подробно, и корни его уходят глубоко в древность. А тот, кто чтит свой род, не смеет его позорить неподобающим поведением.

– Вы убивали людей, – спокойно ответила я. Человек из чемодана рассмеялся. Будь я свидетелем этого смеха при жизни – умерла бы от страха.

– Данные действия в моей семье не считались неподобающим поведением, – ухмыльнулся Константин, если, конечно, этот мертвенно-бледный оскал перевернутой головы на вывернутой шее можно было считать ухмылкой. – Я мог убить женщину, проведя с ней тот ритуал, который был мне необходим, но я бы никогда не изменил с ней своей любимой женщине.

– У вас была любимая женщина? – удивилась я.

– Нет, – снова ухмыльнулся человек из чемодана, – потому я и имел возможность проводить любые ритуалы, – он рассмеялся. – Даже самые гнусные. Это так. Но манеры были соблюдены, собственный кодекс чести не нарушен. А была бы любимая женщина… Как знать, возможно, мы бы с ней творили сие искусство вдвоем.

– Вас убили, – сказала я. – Но вы все равно – главный злодей в этой книге.

– Дорогая Светлана, – ответил Константин, – я и мечтать не мог, что останусь жить в столь милом образе. Раньше для того, чтобы достичь желаемой цели, я должен было немало изощряться в этом слишком правильном мире. А сейчас мне достаточно выбраться из-под ванны, не так ли? – он взглянул на меня хитрым, злым взглядом и снова облизал губы. – Или из-под кровати.

– Я вас не боюсь, – безэмоционально сказала я. – Я больше ничего и никого не боюсь. Но я пришла к вам с целью пересказать вашу историю Насте, – я взглянула на Настеньку, что все это время стояла рядом. – Вы позволите?

– Разумеется, – сложенный, как кузнечик, человек, вероятно, хотел пожать плечами, но его вывернутые суставы лишь вывернулись еще больше в обратную сторону от неудавшегося движения. – Я с превеликим удовольствием буду слушать ваш рассказ о себе и о том старом дураке, который вышиб себе мозги, – Константин снова рассмеялся. – Это было забавно, мне понравилось…

***

Он был в пути уже два дня. Останавливался, спал в машине, перекусывал в придорожных столовых. Нет, эта поездка не была официальной командировкой. Отнюдь. Это было его личным решением: пересечь полстраны, чтобы попасть на сборище таких же, как и он.

Константин Милевский, тридцати пяти лет от роду, будучи главным редактором в печатном издательстве, раз в год позволял себе взять отпуск и уехать на целый месяц. Безусловно, сперва он ехал на курорт, в санаторий – для отвода глаз. Но затем он ехал туда, куда так тянула его сущность – в Карпаты. Раз в год там собирались те, кто служил не только лишь своей стране: Милевский и его тайные соратники, с которыми он был знаком с самого своего детства, поклоняясь темным силам, собирались в старом, заброшенном замке, где когда-то их предками и был открыт источник темной силы. Древняя книга, что хранилась в том тайном месте, напитывала темной силой каждого, чей род своими корнями уходил глубоко в темноту, в древность, где силы тьмы, не скрывая своей сущности, боролись за власть на земле.

К такому роду относился и Константин. С детства отец привозил сюда маленького Костю, и тот наблюдал, как ведьмаки и чернокнижники приносили страшные жертвы в угоду темным силам. Но мальчик этого не боялся – в его жилах текла темная кровь, потому, достигнув возраста семи лет, он был допущен к ритуалу жертвоприношения.

К тридцати пяти годам Милевский добился многого, и он знал, что в том была не только его заслуга. В тот день он возвращался в Москву: две недели в Крыму, неделя – в Карпатах. Он был доволен своим времяпровождением, отпуск прошел весьма плодотворно, а книга, текст которой Константин уже знал наизусть, наполнила его новыми, темными силами.

Он остановил машину на обочине вдоль трассы. В низине, казалось, виднелась деревушка, но вот жил ли в ней кто – было непонятно: домики были расположены слишком далеко от дороги. Насытившись плодотворным во всех смыслах отпуском, Милевский не искал себе того, чья смерть придала бы ему сил – их у него и так было предостаточно. Он уже строил планы на год, когда, увидев при дороге яркие, позолоченные самовары, остановился, чтобы приобрести один в подарок, как сувенир, привезенный из поездки. Одна дама из его окружения вполне подходила для того, чтобы родить Константину ребенка. Разумеется, при родах она бы умерла точно так же, как тридцать пять лет назад умерла и его мать, которую его отец когда-то выбрал с такой же столь эгоистичной целью, но это уже пустяки. А вот самовар – отличный сувенир.

Мужичок, на вид лет семидесяти, нахваливал свой товар, однако Милевскому было плевать на его старания – самовар как самовар.

– А не желаете ли отужинать и отдохнуть с дороги? – спросил у него дед, когда Константин уже расплатился за покупку. – У меня часто останавливаются путники. Дорога с юга до столицы – немалое испытание. А у меня и картошечка жареная, и молоко из соседней деревни свежее, и банька своя. Не забесплатно, разумеется.

– Гостиница при дороге? – ухмыльнулся Милевский. – Предприимчиво…

Он поправил воротник на футболке и провел рукой по гладковыбритой голове, словно приглаживая волосы, которых там не было. Константин на самом деле задумался: ехать ему предстоит еще не менее суток, все равно придется где-то останавливаться, так почему бы не здесь? А дед… Специфический, с хитрецой... Наверняка свое урвет: или украсть что-то попытается, или цену за ночлег наутро увеличит. Ну так что в том такого? Одного взгляда хватит, чтобы у старика случилась аневризма. А если не надурит, так по-людски заработает сверх того, что попросит.

– А давай, – махнул Константин рукой. – Куда ехать?

Деревня действительно была полузаброшенной. Один житель в ней точно имелся, насчет других Милевский так и не понял: дед ответил на вопрос гостя о соседях что-то невнятное. Но насчет постоялого двора старик не соврал: следов от колес было много, видно, что заезжали сюда нередко.

– Располагайтесь, – улыбался дед, что представился Лукой Ильичом, – а я пока баньку растоплю. Дров свежих наколю. Банька топиться будет, а я тем временем картошечки нажарю. Сало имеется. Все, как в гостиницах столичных!

– Именно, – ухмыльнулся Константин и присел за стол, где для него уже был поставлен горячий чайник с заваркой индийского чая. – Варенье какое? – спросил Милевский, разглядывая варенье в пиале.

– А клубничное, – ответил Лука Ильич, что возился около печки. – Вы пока пейте, пейте чай. Там печенье лежит. Я в город за ним сам ездил. На него варенье-то накладывайте и ешьте!

Милевский так и сделал: взял печенье, наложил на него полную ложку варенья и только собрался отправить его в рот, как в его гладковыбритый затылок вошел тяжелый, остро наточенный топор.

– Вот и попили чайку, – ухмыльнулся старик, вытер со своего лица брызги крови и наклонился рядом с мертвым гостем, разглядывая его лицо. – Прям в варенье! – с раздражением сказал он. – Тьфу ты! Целую пиалу в мусор придется отправить.

Уже стемнело. Сперва Лука Ильич спустил тело в подвал, затем проверил багажник автомобиля убитого мужчины: он извлек оттуда два чемодана и самовар, который сам же ему пару часов назад и продал. Один чемодан был совсем небольшим: там хранилось нижнее белье Милевского. А вот второй чемодан был весьма приличного размера. В нем же среди личных вещей лежала и небольшая сумма денег, оставшаяся у Константина после отпуска.

Нужно было успеть, пока тело не окоченело: кости хрустели, суставы выкручивались, а если какой-то не поддавался, в ход шел молоток. Дед, зажав в зубах папиросу и злобно хохоча, ломал тело взрослого мужчины так, словно это была пластмассовая кукла. Он проделывал это не впервые, а потому знал, что и куда нужно повернуть, чтобы тело сложилось нужным образом.

Когда, наконец, «работа» была окончена, семидесятилетний старик упаковал тело Константина Милевского в его же чемодан и положил тот на самодельный деревянный стеллаж. Отойдя в сторонку и довольно любуясь своей коллекцией, Ильич стал пересчитывать чемоданы, хранившиеся у него в подвале:

– Только за этот сезон шестой, – довольно произнес дед. – Этот хотя бы не был толстым. Вот предыдущая тетка… – старик сплюнул под ноги. – И кто бабам права выдает? Да, Алевтина Петровна? – он посмотрел на желтый раздувшийся чемодан и громко засмеялся. – Еле влезла, корова. Ну да ладно. Ну что, ребятушки? Год выдался урожайным. Зимой дороги заметет, и перекочуете вы в яму под гаражом. К остальным.

Старик расхохотался, уткнулся носом в длинный рукав рубашки, чтобы немного перебить вонь, которая стояла в подвале, и пошел наверх. Выйдя на улицу, он загнал машину Милевского к себе во двор, чтобы ночью подробно изучить ее содержимое и отогнать к ближайшей речке: достаточно глубокой для того, чтобы хранить в себе десятки утопленных автомобилей. Бывало, что у путника не было с собой чемодана, в который влезло бы его тело. На тот случай у Ильича всегда имелась парочка запасных: он питал особую страсть к подобному виду багажа, ведь впервые последствия своих странных наклонностей, проявившихся еще в детстве, он скрыл именно в небольшом чемодане, что отыскал в доме бабушки на чердаке, сложив туда убитую соседскую собаку. Кровь Лука Ильич не особо любил, а потому предпочитал именно ломать суставы и кости жертвам. Но он старел, слабел, силы были уже не те, а потому и придумал перед тем, как упаковать человека в чемодан, бить того топором по голове: верное, проверенное средство.

В машине дед нашел еще немного денег, какие-то драгоценные побрякушки: два перстня, массивная подвеска на толстой серебряной цепи, на которой были выгравированы непонятные старику символы, еще были фотографии, сделанные у моря и в лесу. Ювелирные украшения старик отложил, решив, что займется их изучением позже: уж очень необычными они выглядели, и дед подумал, что, возможно, сдаст их не ломом, а попробует сбыть, как антиквариат.

Разглядывая фото покойного, сделанные на побережьях Ялты, Ильич хохотал, немного все же сожалея о том, что сам ни разу не был на море. Милевский на фотографиях был запечатлен на фоне Черного моря то с обезьяной, то с попугаем, то с большим, разумеется, ненастоящим, дельфином.

В доме было темно, за окном на черном безоблачном небе ярко светила полная луна. Ильич взглянул на часы: два часа ночи. Последняя ложка варенья, еще глоток чая, и можно заниматься машиной. Но вдруг внизу раздался какой-то глухой звук. Старик оглянулся, удивился, снял с переносицы очки с перемотанной изолентой дужкой, почесал через белую майку бок и направился к подвалу, дверь которого была открыта.

– Странно, – удивился дед, – я это что, значится, подвал не закрыл? Старею, теряю хватку…

Ильич спустился в подвал, зажег там свет, осмотрелся и увидел чемодан, который пару часов назад сам же и положил на деревянный стеллаж – тот теперь лежал на каменном полу.

– И чего это мы упали? – запричитал дед. – Что, криво положил?

Ильич продолжал что-то бубнить под нос, спускаясь все ниже, но, чем ближе он приближался к чемодану, тем больше понимал, что с тем что-то не так. Подойдя к чемодану вплотную, старик и вовсе замолчал, потому что на какое-то время напрочь утратил дар речи: чемодан был пуст.

– Какого?.. – только и сказал дед, как снова услышал шум, теперь уже исходивший сверху – из дома.

Старик поднялся, осмотрелся по сторонам – никого.

– Кто здесь? – закричал он, понимая, что здесь никого не может быть. Но куда же тогда делось тело? – Он что, не сдох? – спросил Ильич сам у себя вслух, но тут же понял, что сегодняшний гость просто не мог выжить: помимо глубокой дыры в черепе, все кости у того были переломаны, а суставы выбиты и вывернуты. Шею Милевскому дед тоже сломал, после чего сложил голову так, что кадык, выпирающий из натянутой на шее кожи, казалось, вот-вот проткнет ее и вылезет наружу. Выходит, тот, кто был упакован в чемодан, все же наверняка был мертв. – Может, он был не один? – продолжал шептать себе под нос Ильич, которого от испуга бросило в пот. – Может, в машине был еще кто-то? Но как? Нет, он бы сказал. Исключено… Мужик тоже не мог выжить. Или кто-то за нами следил? Точно… Кто-то меня выследил…

Старик быстро метнулся в коридор, где стоял уже чистый топор, которым не так давно был убит Константин Милевский. Хватая топор, боковым зрением Ильич заметил какое-то движение на кухне. Обернувшись и никого не увидев, дед снова закричал:

– Кто здесь? Выходи!

Но никто не вышел.

Между коридором и кухней была небольшая кладовка, в которой помимо садовой утвари хранилось старое охотничье ружье. Был бы Лука Ильич помоложе, добрался бы до кладовки за пару секунд. Но годы брали свое, к тому же убийство и процесс упаковки тела в чемодан отняли много сил, потому, двигаясь не так спешно, как хотелось бы, старик за две секунды не преодолел и половину расстояния до кладовки, когда вдруг из кухни показалось нечто. Нет, это уже был не человек, но это что-то определенно было живое, а вернее – ожившее, хотя и переломанное в десятках местах, тело сегодняшнего гостя, которого звали, как выяснил старый маньяк-убийца, изучая паспорт и права жертвы, Милевский Константин Игнатьевич.

Старик громко заорал, выронив топор. Падая, лезвием тот вонзился в ногу Ильича, отрубив ему кусок большого и указательного пальца. Дед заорал еще громче. Он выкрикивал все известные ему ругательства, глядя на отрубленные куски своих пальцев и на кровь, что хлестала из обрубков. На мгновение Ильич забыл, по какой причине он выронил топор, думая лишь о невыносимой боли, которая разгоралась в правой ноге и уходила электрическими разрядами прямо в мозг. Но раздался шаркающий звук, который дед расслышал в момент, когда переводил дыхание между собственными воплями, и он тут же вспомнил, что вынудило его потерять самообладание и из-за оплошности почти полностью лишиться двух пальцев на ноге. Старик повернул голову вправо, и то, что он увидел, тут же заглушило всю боль, вытеснив ее из сознания и заменив нечеловеческим страхом: на пороге кухни на полу то ли стояло, то ли лежало тело Константина Милевского практически в той же позе, в какой и сложил его в чемодан Лука Ильич. Само тело голым торсом было направлено к потолку, бедренные кости, перебитые молотком пополам, были выломаны из суставов и сложены так, как сложены ноги кузнечика, раздробленные стопы лежали на полу и отталкивали тело при движении. Локтевые суставы, как и коленные, были выломаны в обратную сторону, потому предплечья вместе с перебитыми кистями лежали сбоку от головы на ключицах, а отталкивалось от пола ожившее тело плечами, стирая с них кожу. Шея была сломана, и из-за того, что тело перемещалось торсом кверху, сама голова, натянув шею, свисала затылком вниз.

Глядя на изуродованное, сложенное им же самим тело человека, Ильич вдруг стал дрожать, плакать и креститься. Он наклонился, не сводя глаз с улыбающегося ожившего мертвеца, дрожащей рукой поднял топор, отсекший куски двух пальцев на ноге, и хотел уже было замахнуться им в сторону переломанного тела, как вдруг мертвец, продолжая мерзко усмехаться, стал двигаться вбок, как краб, скрываясь с поля зрения старика на кухне.

– Я сплю, я сплю! – стал бить себя по небритым, морщинистым щекам дед, но, пошевелив ногой и ощутив нестерпимую боль в пальцах, он удостоверился в том, что не спит. Ноги старика дрожали, кровь продолжала хлыстать. – Нужен жгут, – пробубнил Ильич себе под нос и вспомнил, что кусок бельевой веревки, которой можно было бы перетянуть ногу чуть выше ступни, лежит на кухне в одном из шкафчиков. Там же рядом в аптечке должны быть бинт и перекись водорода. Но разве это все спасет от того, что сейчас бегает по кухне?

Смахнув рукавом рубашки пот со лба, утерев слезы и прозрачную слизь, что натекла из носа на верхнюю губу, Лука Ильич, крепко зажав в руках топор и сцепив зубы от боли, заковылял на кухню, оставляя за собой кровавый след. Заглянув в большую комнату, он никого не увидел: слева стоял старый деревянный комод, за ним круглый стол, накрытый скатертью, за которым перед самой смертью и пил чай с печеньем Милевский Константин Игнатьевич, далее – окно, а справа от окна старый деревянный кухонный гарнитур, который еще после войны соорудил сам душегуб. Вот в том гарнитуре и хранилась автомобильная аптечка, а еще бельевая веревка, которую не так давно обновлял во дворе старик, прибрав в шкафчик остатки мотка.

Оглядываясь по сторонам, дед не мог понять, куда делся тот уродец.

– Не померещилось же мне, – снова пробурчал себе под нос старик и зашаркал к шкафу, чтобы достать все необходимое для обработки ран.

За окном была глубокая ночь, посреди кухни желтым светом светила маленькая грязная лампочка мощностью сорок ватт. Старый дед, затолкав за пояс топор, дрожащими руками перебирал все, что лежало в шкафчике, висящем на стене, а потому он не заметил, как дверцы нижнего шкафа начали медленно открываться, и из них стали просовываться бледные человеческие пальцы, часть из которых была выломана в разные стороны. Наконец, старик нашел стеклянный пузырек с перекисью водорода и новый бинт в бумажной упаковке – подобные вещи Ильич всегда изымал из автомобильных аптечек своих жертв, зная, что рано или поздно это может ему пригодиться. Руки все еще дрожали, но старик смог открутить крышку на пузырьке и уже сделал шаг назад, чтобы наклониться и обработать обрубленные пальцы, когда увидел, как открывается дверца шкафчика, и оттуда начинает выбираться тот самый сложенный «кузнечиком» мертвец.

Ильич снова заорал и отпрыгнул от шкафа как ошпаренный, выронив на пол и пузырек с перекисью водорода, и бинт. Он схватил топор, вытащив его из-за пояса, и, пятясь назад, стал размахивать им, словно отбиваясь от нападения. Но на него никто не нападал: ухмыляясь жуткой улыбкой, мертвец, выбравшись из своего укрытия, стал насмехаться над стариком. Из-за того, что голова была вывернута горлом кверху, липкая слизь, которая, вероятно, когда-то была слюной, стекала по мертвым, бледным губам, и оживший мертвец то и дело слизывал ее.

– Ты ничего не сделаешь, – затараторил дед дрожащим голосом, – ты уже сдох. Ты не сможешь мне навредить. Ты сейчас побегаешь, побегаешь и сдохнешь окончательно. Не добил тогда, добью теперь.

Ильич продолжал махать топором, а тот, кто до прошлого вечера звался Константином Милевским, шаркал по деревянному полу кухни, сбивая под своими переломанными руками и ногами половики. Он крутил шеей, из которой выпирал острый кадык, то влево, то вправо, следя за движением топора в руках старика и насмехаясь над хаотичными движениями перепуганного деда.

– Это тебе не кости молотком дробить, – хриплым голосом прошипел мертвец.

Ильич, хромая, бросился в коридор к кладовке, в которой хранилось ружье. Он боялся поворачиваться спиной к кухне, но выбора у него не было – топором с расстояния этого монстра убить точно бы не вышло, а вот пальнуть в него из двустволки – дело верное. Копошась в темной кладовке, свет в которую еле-еле попадал из коридора, роняя там то лопату, то тяпку, дед, наконец, добрался до ружья. Он проверил – то было заряжено. Еще два патрона, что лежали рядом на заваленной всяким хламом полке, дед затолкал в карман расстегнутой рубашки, надетой поверх старой, растянутой белой майки. Шумя в кладовке, Ильич не слышал, как тот, кого он несколько часов назад упаковал в чемодан, переместился из кухни в спальню.

Кровь не останавливалась. Зайдя в кухню и осмотревшись вокруг, Ильич нигде не увидел Милевского, но услышал уже знакомое шарканье в соседней комнате.

– Тебе не жить, – проговорил старик и пошел в свою комнату.

На первый взгляд – никого. Но лишь на первый: около огромного старого шкафа был смят половик. Лука Ильич сразу зашагал к шкафу, держа наготове ружье. Дед резко открыл одну дверцу, но на полках лежало постельное белье так же, как оно и лежало раньше – не всех же гостей убивал безумный старик, а потому чистое белье у него всегда было в запасе. За второй дверцей полок не было, а это значило, что оживший мертвец вполне мог туда спрятаться. Но и там его не оказалось: Ильич чуть было не пальнул от страха в сложенную раскладушку, что там стояла, но вовремя взял себя в руки.

На внутренней стороне дверцы имелось зеркало, движение в котором и заметил старик: покрывало, которым была застелена его кровать, и которое свисало до самого пола, шелохнулось. Не закрывая шкафа, дед медленно повернулся назад и, выставив перед собой ружье, стал приближаться к своей кровати. Сердце старика бешено колотилось, давление поднялось, лоб был покрыт испариной, руки дрожали, а боль, наконец, локализовалась, и теперь болело и пульсировало только в двух пострадавших пальцах. В голове Ильич быстро перебирал возможные причины того, что по его дому перемещался переломанный, но все же живой труп, однако ни одна из версий, кроме той, которая подразумевает сверхъестественные силы, не казалась правдоподобной.

Душа ушла в пятки, когда старик приподнял стволом ружья свисающее одеяло. Но под кроватью никого не было, и Ильич с ужасом осознал, что, наклонившись и заглядывая под нее, он стоит спиной ко всей остальной комнате.

– В прятки играем? – прохрипел жуткий голос за спиной. Дед, не разгибаясь, обернулся и увидел сидящего под столом монстра, который, облизав свои бледные губы, быстро-быстро перебирая переломанными конечностями, стал надвигаться на старика.

Лука Ильич громко вскрикнул и кинулся бежать, но ударился о металлическую ножку кровати обрубками пальцев. Вокруг засверкали тысячи искр. Дед закричал еще громче, его колени подкосились, и он рухнул на спину, прижав к себе травмированную ногу и обхватив ее стопу руками.

– Как больно! – вопил старик, из глаз которого брызнули слезы. На какое-то мгновенье он забыл, что под его столом был мертвец, накануне компактно упакованный в чемодан. Боясь, что труп теперь мог переместиться и оказаться совсем рядом, Ильич резко повернул голову в сторону стола, но там Милевского уже не было. – Да чтоб тебя! – крикнул дед и потянулся правой рукой за ружьем, но понял, что коснулся совсем не ружья… Медленно повернув голову вправо, Ильич заорал пуще прежнего: прямо рядом с ним, под кроватью был тот самый оживший мертвец, который смотрел в глаза старика и тянул улыбку на своем перевернутом лице. Дед понял, что вместо ружья, он коснулся холодной руки этого улыбающегося монстра, который теперь был так близко.

– Я выиграл, – облизав губы, прошипел мертвец.

Дед забыл о боли в пальцах. Схватив ружье, он тут же привстал на одно колено и направил ствол под кровать, но пары секунд, что он на это потратил, Милевскому хватило для того, чтобы выбраться оттуда. Что-то коснулось пятки здоровой ноги, на колене которой стоял старик, который тут же подпрыгнул и увидел мертвеца теперь уже за своей спиной.

– Щекотно? – насмехаясь, спросил тот его. Ильич выстрелил, но проворный и однозначно неживой гость быстро переместился вбок. В полу образовалась огромная дыра, щепки разлетелись в стороны.

– Ах ты ж тварь! – закричал дед и снова выстрелил. И снова мимо.

– Не попал, не попал, – шипящим голосом прохрипел Милевский. – Прицел сбит?

Лука Ильич, забыв о безопасности, сделал выпад вперед, рассчитывая снова выстрелить, но патронов в ружье не осталось, к тому же, двигаясь хаотично, дед снова ударился больными пальцами: на этот раз о торчащие из пола щепы. Выругавшись, старик потянулся дрожащей рукой в карман рубахи за новыми патронами, а мертвец тем временем, снова двигаясь боком, как краб, выбежал из спальни в коридор.

– Стой! – закричал ему вслед дед.

Из коридора в комнату заглянула лысая, перевернутая улыбающаяся голова. Неживым языком мертвец облизнул сухие губы, отчего кадык на обтянутой белой коже зашевелился, словно из шеи ожившего трупа кто-то пытался выбраться наружу. Сломанным пальцем на вывернутой руке мертвец поманил своего убийцу и скрылся в коридоре.

Зарядив ружье, старик, хромая, зашагал за Милевским.

– Это все неправда, – бубнил он себе под нос, – этого не может быть. Это все не на самом деле…

Но сбитые половики говорили о том, что происходящее происходило на самом деле. Ильич зашел в гостевую комнату, в которой его гость планировал провести эту ночь вполне живым, зажег свет, однако никого там не увидел, даже заглянув под кровать. Раздался шум в ванной, и дед зашагал туда. Водопровода в доме не было, но ванна была: для гостей, которые все же останавливались на ночлег, Ильич грел немного воды, чтобы те могли обмыться с дороги.

– Где ты, урод? – закряхтел дед, заглядывая в чугунную ванну, решив, что Милевский мог забраться в нее. Но старик и подумать не мог, что тот сможет поместиться под ней! Ухватив выкрученными руками Ильича за лодыжку, оживший чернокнижник укусил старика за ногу, оставив на месте укуса тянущуюся слизь. Обезумевший от боли и страха дед отпрыгнул и тут же выстрелил в ванну.

Вспышка. Шум. Боль. Гудение в ушах и в голове. Луку Ильича отбросило к противоположной стене, ранив несколькими чугунными осколками. Ванна разлетелась, словно была из стекла, и некоторые ее куски вошли в тело деда в нескольких местах, как в масло: один острый осколок прошил плечо и вонзился в стену, другой застрял в грудине, еще один – в бедре. Старик сидел на полу у стены и быстро-быстро дышал, пытаясь понять, что же с ним произошло. Дышать оказалось трудно, и тогда Ильич медленно потянулся свободной рукой к осколку, что торчал из груди: судя по всему, тот пробил и ребро, и легкое. Вторая рука все еще держала ружье, хотя хватка из-за раненого плеча слабла.