Читать книгу "Дело сердца. 11 ключевых операций в истории кардиохирургии"

Только теперь Ангелини вскрыл околосердечную сумку, чтобы обнажить сердце. Это был не тот крепкий орган безупречного розового цвета, который мы привыкли видеть на иллюстрациях, а нечто обмякшее, покрытое слоем желтого жира. На публичное обнажение оно отреагировало нерегулярным ритмом. Ангелини – которого коллеги называют просто Проф – принялся внимательно осматривать старое сердце, чтобы определить, в какое именно место коронарного кровообращения подсоединить три сосудистых шунта. Взяв его снизу, он приподнял сердце на несколько сантиметров и изучил его с обратной стороны. После этого на столе закрепили специальный инструмент, называемый стабилизатором. У этого устройства, разработанного самим Ангелини, была металлическая лапка, как у швейной машинки, которая аккуратно придерживала ту часть сердца, на которую наносились швы, сводя к минимуму мешающие работать вибрации сердцебиения. Ангелини сделал небольшой разрез в одной из коронарных артерий и быстрым движением вставил в нее короткую пластиковую трубку, которая поддерживала кровоток, пока он пришивал над ней новый кровеносный сосуд. Для первого шунта использовалась внутренняя грудная артерия, которую хирург подравнял, чтобы обеспечить идеальный стык. До этого момента в операционной царила оживленная атмосфера – персонал делился друг с другом последними больничными сплетнями, – однако теперь воцарилась полная тишина, так как Ангелини приступил к самой кропотливой работе – анастомозу, присоединению артериального имплантата к крошечной коронарной артерии.

С помощью тончайшей полипропиленовой нити Ангелини наложил стежки по окружности трансплантата, чтобы прикрепить его к стенке коронарной артерии чуть выше места надреза. В последний момент он убрал из сосуда пластиковую трубку, затянул швы, и анастомоз был завершен. Убедившись в том, что сосуды идеально соединены друг с другом и кровь нигде не протекает, он перешел ко второму шунту. Процесс повторился, только на этот раз использовался участок вены, взятый из ноги пациента. Один конец имплантата был закреплен на аорте, второй – на другом участке коронарного кровообращения. Третий, и последний шунт похожим образом соединил аорту и заднюю поверхность сердца. Итак, за три часа в операционной сердце обзавелось тремя новыми кровеносными сосудами. Ангелини приподнял его еще раз, чтобы проверить свою работу, а затем аккуратно положил обратно на место.

К миокарду присоединили проводки кардиостимулятора, чтобы регулировать сердечный ритм в случае необходимости, и поставили дренаж – толстую пластиковую трубку для вывода из грудной полости лишней жидкости. Ретрактор, раздвигавший грудную клетку для доступа к сердцу, убрали, и она вернулась в свое нормальное положение. Две половины грудины скрепили толстой проволокой, а затем наконец аккуратно сшили кожу и мышцы, оставив в качестве свидетельства о проделанной работе лишь тоненькую полоску швов.

Рене Фавалоро неоднократно подчеркивал, что коронарное шунтирование – это лишь паллиативная мера, и вылечить ишемическую болезнь сердца хирургическим путем невозможно. Нельзя вылечить ее и с помощью лекарств, однако в распоряжении врачей теперь целый арсенал препаратов, способных замедлять ее развитие и облегчать симптомы, благодаря чему многим пациентам операция в итоге оказывается и не нужна. Важнейшим достижением последних лет стало появление ангиопластики и стентирования, которые позволяют раскрыть закупоренную коронарную артерию путем введения через наружную вену катетера без необходимости проведения серьезной операции. Эти нововведения, как мы вскоре с вами увидим, внесли такой существенный вклад в кардиохирургию, что какое-то время грозились сделать коронарное шунтирование ненужным. Тем не менее разработанная Фавалоро полвека назад процедура прошла проверку временем и остается одной из самых успешных и распространенных операций в истории хирургии.

Но конец у истории этого триумфа оказался, увы, печальным, потому что жизнь человека, заслужившего мировое признание, трагически оборвалась. Двадцать девятого июля 2000 года Рене Фавалоро в своей квартире в Буэнос-Айресе выстрелил себе в сердце. Медицинский фонд, который он основал после возвращения в Аргентину, вложив в него огромное количество собственных средств, переживал серьезные финансовые проблемы, а вся страна погрузилась в серьезный экономический кризис. В прощальном письме Фавалоро выразил разочарование по поводу того, что так и не смог убедить правительство страны помочь ему, а также отчаяние из-за коррупции, которая полностью поглотила власть. Он завещал развеять свой прах в горах рядом с городом, где он работал скромным сельским врачом, и сам написал для себя эпитафию:

«Не стоит говорить про слабость или смелость. Хирург живет вместе со смертью, она – его неизменный спутник, и я иду рука об руку с ней».

8. Одна жизнь, два сердца

Кейптаун, 3 декабря 1967 года

Одним декабрьским днем, навестив в больнице своего мужа, Анна Вашкански возвращалась домой и случайно стала свидетельницей только что случившейся аварии. На дороге лежало накрытое одеялом тело, а вокруг собралась толпа. Дочь погибшей женщины ничком лежала рядом с ней – она была без сознания, а врачи «Скорой» лихорадочно пытались спасти ей жизнь. В тот момент, когда полицейский жестом показал миссис Вашкански, чтобы она проезжала, она и подумать не могла, что сутки спустя сердце этой девушки будет биться в груди ее мужа.

Операция, превратившая этот трагический несчастный случай в настоящее чудо хирургии, стала в итоге самой знаменитой в истории медицины. В предрассветные часы 3 декабря 1967 года Кристиан Барнард стал первым человеком, пересадившим человеческое сердце. Полвека спустя мало кто уже помнит хоть что-то помимо этого впечатляющего факта. Кто-то может припомнить, что пациента звали Луис Вашкански и что прожил он всего пару недель, а также что весь мир ликовал и прославлял Барнарда – гения, чей подвиг объявил начало эры трансплантации сердца.

На самом деле все было не так просто и гораздо более захватывающе. Барнард был уже состоявшимся врачом с несомненным потенциалом стать звездой. За один день он стал самым знаменитым врачом на планете, в то время как имена исследователей, благодаря которым пересадка сердца стала возможной, остались неизвестны широкой публике. Естественно, можно было бы предположить, что процедура с технической точки зрения будет сложной, но, как заметил Оке Сеннинг: «Нужно лишь шить. А когда мы знаем, где именно шить, проблем никаких нет». Однако достижение Барнарда одобрили не все: некоторым врачам казалось, что это случилось слишком рано, а другие серьезно сомневались по поводу этической стороны вопроса. Споры продолжались несколько лет, и в результате изменилось само определение жизни и смерти.

Операция Барнарда была подобна высадке на Луну, которая произошла двумя годами ранее, и стала символом нового времени, победой передовых технологий над естественными ограничениями человеческой жизни. Один обозреватель объявил о «начале новой эпохи в медицине… эпохи, не менее значимой, чем атомная эра». Вскоре на смену оптимизму, однако, пришло разочарование. Десятки хирургов начали заниматься пересадкой сердца, но лишь немногие их пациенты жили после операции более нескольких недель. В 1970 году большинство отказались от операции, которая обещала столь много и принесла столь мало. Следующие несколько лет лишь единицы не сдавались и продолжали пробовать дальше – на самом деле начало новой эры затянулось до 1980-х, когда накопленные знания и новый чудесный препарат наконец-то сделали пересадку сердца надежной и эффективной операцией.

Оглядываясь назад, в первой операции по пересадке человеку сердца хочется видеть апофеоз кардиохирургии, самую высокую вершину, которую хирурги давно стремились покорить. Но на деле мало кто изъявлял желание пойти на этот отважный шаг, который был лишь частью куда более масштабного проекта с участием специалистов из множества разных областей медицины. Целью было желание продемонстрировать, что части тела, которые не подлежат восстановлению, можно заменить – поставить вместо старых органов новые, точно так же, как автослесарь заменяет неисправную деталь автомобильного двигателя. Первые попытки такого рода были предприняты как минимум два тысячелетия назад в Древней Индии, когда Сушрута написал про использование кожных лоскутов для ринопластики – косметической операции по реконструкции носа. В шестнадцатом веке итальянский хирург Гаспар Тальякоцци тоже прославился своим мастерством – он использовал кожные трансплантаты для восстановления изуродованных в бою носов. Ему чаще всего удавалось добиваться неплохих результатов в любом случае, но все же Тальякоцци заметил, что операция шла особенно хорошо только тогда, когда использовались собственные ткани пациента: донорские кожные лоскуты быстро засыхали и отмирали. Использовать кожу другого человека «сложно и практически невозможно», писал он. «Из-за уникальных особенностей человека мы решили полностью отказаться от повторения данной процедуры на ком-либо еще». Он столкнулся с основной проблемой трансплантологии: отторжением донорских тканей. Организм распознает чужеродную ткань и начинает ее атаковать. Прошло уже более четырехсот лет, а эта проблема по-прежнему остается самым сложным аспектом в пересадке органов от одного человека другому.

С развитием анестезии и методов асептики в девятнадцатом веке у хирургов появилась возможность предпринимать более амбициозные реконструктивные операции. Они творили настоящие чудеса, собирая по кусочкам тела, изуродованные травмой или опухолью, однако попытки заменить утраченную кожу донорскими лоскутами практически всегда оказывались безуспешными. Хирурги из России даже пробовали использовать кожу собак, лягушек и кур для лечения ожогов у людей, однако результаты всегда были плачевными. В 1880-х годах круг этих экспериментов расширился: ученые стали исследовать возможность пересадки эндокринной ткани – производящей гормоны железы, вроде щитовидной, яичников и яичек – от одного человека другому с целью лечения бесплодия, а также случаев гипотиреоза (недостаточности щитовидной железы). На рубеже веков, когда хирурги научились сшивать вместе кровеносные сосуды, перед ними открылась еще более волнующая перспектива: пересадка целого органа с его последующим подсоединением к собственной системе кровообращения пациента.

Первым человеком, продемонстрировавшим, что это была не просто нелепая фантазия, стал австриец Эммерих Ульман. В 1902 году он трансплантировал почку одной собаки в шею другой. Так как целью опыта была лишь демонстрация возможности подобной процедуры, собственные почки собаки-реципиента он оставил на месте. Шею же он выбрал потому, что ее вены и артерии расположены близко к коже, что значительно упрощало проведение операции. Он прикрепил донорскую почку к этим сосудам и вывел наружу мочеточник – выходной канал почки. Из отверстия капала моча, тем самым доказывая, что орган получал достаточно крови и добросовестно выполнял свои функции.

Несколько месяцев спустя Эммерих предпринял попытку вылечить женщину, которая страдала от почечной недостаточности, вживив ей в локоть почку свиньи, однако операция была обречена на провал. Но это не помешало продолжить попытки: француз Матье Жабулей пересаживал людям почки свиней и коз, а немец Эрнст Ангер брал для этих целей почки у обезьян. В 1906 году хирург из Нью-Йорка Роберт Таттл Морис объявил о, казалось бы, серьезном прорыве в трансплантологии. Четырьмя годами ранее он заменил пораженные болезнью яичники молодой девушки донорскими, и 15 марта эта пациентка родила здоровую дочку. Если оплодотворенная яйцеклетка действительно была выработана новыми яичниками, то это означало, что биологической матерью ребенка была женщина-донор, а не та, которая физически выносила и родила его. Большинство современных специалистов сходятся во мнении, что Моррис непреднамеренно оставил часть собственной ткани женщины, когда вырезал яичники, и что именно они и стали источником яйцеклетки. Так как анализ ДНК начали проводить лишь многие десятилетия спустя, не было никакого способа узнать, кто же на самом деле был матерью ребенка.

Больше всего из первых хирургов, занимающихся пересадкой органов, удалось добиться Алексису Каррелю. Будучи пионером сосудистой хирургии, он как никто другой обладал необходимыми навыками для проведения столь сложных операций, а его безграничная фантазия позволяла видеть возможности, которые другие упускали из виду. Вместе со своим коллегой из Чикагского университета Чарльзом Гутри он успешно удалил сердце маленькой собаке и прикрепил его к кровеносным сосудам на шее у собаки крупнее. Через час после операции сердце самопроизвольно забилось и продолжало биться еще два часа. Какие только эксперименты не проводили Каррель и Гутри в период между 1904 и 1907 годами! Они пересаживали легкие (как вместе с сердцем, так и без), почки, щитовидную железу и даже целые конечности. Самой эффектной стала операция 1908 года, в ходе которой Гутри создал двухголовую собаку, пересадив голову одного животного на шею другому. Пересаженная голова реагировала на свет и звуки и, казалось, отдавала себе отчет о происходящем, пока через три часа ее не усыпили.

Если некоторые ученые проводили подобные опыты с целью изучения функций отдельных органов, Каррель сразу дал понять, что видит в трансплантации серьезные перспективы в лечении различных болезней. Он указал на то, что возможности современной хирургии были, по большому счету, ограничены экстирпацией – радикальным удалением поврежденной болезнью ткани. «С другой стороны, – написал он, – когда экстирпация органа необходима, идеальным лечением была бы немедленная пересадка на его место органа здорового».

Это была совершенно невероятная идея, и она привлекла широкое внимание в 1907 году, когда Саймон Флекснер, директор исследовательского Института Карреля, сказал на собрании Американской ассоциации по развитию науки, что в один прекрасный день замена неисправных органов станет возможной. Пресса отреагировала с изумлением: «Возможна пересадка человеческого сердца», – гласил один из заголовков. Эти новости также вдохновили на создание, возможно, самого первого фантастического произведения про пересадку сердца – небольшого рассказа английского писателя Эдгара Джепсона под названием «Омоложение Беллами Гриста». По сюжету рассказа, пожилой американский поэт становится первым человеком, которому провели такую операцию. Доставшееся ему сердце обезьяны по кличке Моко настолько укрепило его здоровье, что и другие известные личности стали записываться на данную процедуру, так как их сердца были «изношены напряженным американским образом жизни». Вскоре, однако, начались проблемы – когда-то крайне серьезный поэт начал лазить по деревьям и сочинять стихотворения с заголовками «Ода спелому банану» и «Ореховая радость». Эти комичные последствия обозначили, однако, страхи многих людей, которые были по-прежнему убеждены, что сердце – это вместилище души и что получивший новое сердце пациент тем или иным образом приобретет характер донора.

После работы Карреля и Гутри в экспериментах по пересадке сердца последовала длительная пауза, и когда исследования в 1930-х годах возобновились, ученые уже всерьез задумывались о клиническом применении подобных методик. Мозг играет важнейшую роль в регулировании деятельности сердца, а также отвечает за его реакцию на эмоции и стресс. Возникающие в продолговатом мозге – участке мозгового ствола – сигналы передаются через пару нервов сердечной мышце, корректируя ее функции, в том числе – сердечный ритм. Группа ученых из клиники Майо в Миннесоте под руководством Франка Манна хотела узнать, как поведет себя сердце, если изолировать его от центральной нервной системы, и решили провести для этого пересадку сердца. В ходе экспериментов на собаках, проведенных в 1933 году, они брали сердце одного животного и пересаживали его на шею другому, подсоединяя магистральные сосуды к сонной артерии и яремной вене. Пересаженное сердце продолжало биться, однако никак не участвовало в кровообращении, так как собственное сердце собаки-реципиента оставляли на месте. Пересаженные таким способом сердца продолжали работать самое большее восемь дней. Манн справедливо заключил, что дело не в каких-то технических недостатках методики проведения данной операции, а в «некоем биологическом факторе» – несовместимости тканей донора и реципиента, которую необходимо как-то преодолеть, чтобы добиться продолжительной работы пересаживаемых органов.

Ученые никак не могли понять, почему пересаженные ткани так быстро отторгались. Правда, еще в 1902 году Эммерих Ульман заметил, что появление в организме чужеродных клеток «приводит к выбросу в кровь четырех ферментов, которые быстро разрушают пересаженную ткань». В 1941 году государственная комиссия, сформированная для изучения возможностей лечения военных ранений, попросила британского биолога Питера Медавара найти способ усовершенствовать методику трансплантации кожи, так как она была чрезвычайно нужна для лечения солдат с обширными ранами. Хотя методика широко применялась еще во время Первой мировой войны, хирурги никак не могли понять, почему результат столь часто оказывался неудачным. Медавар проводил опыты по пересадке кожи на кроликах и обнаружил, что если после неудачной трансплантации пересадить животному кожный лоскут от того же донора, то ткань отторгалась гораздо быстрее, чем в первый раз. Он сразу же понял, в чем было дело: это был классический адаптивный иммунный ответ. Иммунная система организма постепенно распознавала в первом трансплантате чужеродную ткань, и несколько дней спустя лимфоциты – белые кровяные тельца – начинали ее атаковать. Когда же угроза ликвидирована, лимфоциты начинают вырабатывать специальные антитела к донорской ткани, чтобы в случае повторного ее обнаружения отреагировать как можно быстрее – что и происходило, и вот почему повторная пересадка заканчивалась стремительным омертвением донорской кожи. Эта догадка была ключевой, так как наталкивала на способ решения проблемы: если каким-то образом подавить иммунную реакцию, то организм может перестать атаковать пересаженную ткань. Как только были найдены эффективные иммунодепрессанты, этот подход лег в основу всех последующих попыток трансплантации тканей и органов.

В 1940-х годах самые захватывающие исследования по пересадке органов проводились в Советской России. Об этой работе почти ничего не знали на Западе, пока двадцать лет спустя не была переведена на английский книга Владимира Демихова, поведавшая об успехах советских хирургов, достигнутых, скажем прямо, весьма жутковатыми способами. Так, в ходе одной операции Демихов разрезал двух собак пополам, а потом сшил их посередине вместе, создав тем самым гибридный организм. Более двадцати раз ему успешно удавалось пришить голову щенка к шее взрослой собаки – эти двухголовые чудовища жили после операции до четырех недель. Пересаженная голова реагировала на происходящее вокруг, лакала молоко из блюдца и злобно щелкала челюстями, когда ее провоцировали.

Но больше всего экспериментов он провел по пересадке собаке второго сердца, которое имплантировалось в грудную клетку и принимало активное участие в кровообращении. Тридцать первого марта 1949 года одно такое животное было представлено членам Академии медицинских наук в Москве. К их изумлению, Демихов продемонстрировал, что у этого здорового на вид животного было двойное сердцебиение. После этого собаку поместили под наркоз и вскрыли ей грудную клетку, чтобы продемонстрировать, что два сердца бьются независимо друг от друга и с разной частотой. Демихов также провел не менее шестидесяти семи операций по пересадке легких и сердца, а на Рождество 1951 года стал первым человеком, предпринявшим попытку провести ортотопическую трансплантацию. Выполненные им предыдущие трансплантации были гетеротопическими: то есть орган пересаживался не туда, где он должен в организме находиться. При ортотопической же трансплантации у реципиента полностью вырезается его собственное сердце, а на его место пришивается донорское. Первая операция обернулась неудачей, однако одна из следующих подопытных собак прожила тридцать два часа и чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы пить и разгуливать по лаборатории. «Эти эксперименты, – позже написал он, – однозначно показали, что с точки зрения хирургии такие операции возможны».

Ничего не зная про работу Демихова, несколько групп американских исследователей также добились прогресса с ортотопической трансплантацией, используя недавно появившийся препарат для подавления иммунной системы – стероид под названием «кортизон». В 1957 году в борьбу вступил молодой хирург из Калифорнии. Несмотря на то, что его вклад впоследствии несколько померк на фоне триумфальных достижений Кристиана Барнарда, многие все равно считают его истинным отцом трансплантологии сердца. Норман Шамвэй стал врачом – а также хирургом-трансплантологом – по воле случая. Он родился в 1923 году в Мичигане и в начале войны пошел добровольцем в армию, где его из-за нехватки военных хирургов сразу направили в медицинскую школу. Получив диплом, он начал проходить стажировку в Миннесоте, а в 1952 году Джон Левис проводил там свою первую операцию на открытом сердце. Здесь он и заинтересовался применением гипотермии, которая стала главной темой исследований пять лет спустя, когда он пришел уже в Стэнфордский университет.

Здесь ему посчастливилось повстречать идеального партнера, Ричарда Лоуэра, чей тезка в семнадцатом веке первым сделал переливание крови. В своих первых опытах Шамвэй и Лоуэр охлаждали собак до температуры гораздо ниже нормальной и изучали возможности проведения операций с помощью данной методики. Им приходилось подолгу стоять в операционной в ожидании, пока тело оперируемого животного не достигнет нужной температуры, и Шамвэй предложил проводить время с пользой – вырезать сердце, а затем ставить его на место. Это было бы и отличной практикой, и позволяло бы заниматься так называемой «экстракорпоральной хирургией» – исправлять патологии сердца, пока оно находилось за пределами организма. Чтобы достать сердце, нужно было разрезать его магистральные сосуды – аорту, легочную артерию и обе полые вены, – а также четыре небольшие легочные вены. Это было достаточно просто, однако, когда пришло время ставить сердце на место, оказалось, что сшить обратно обрезанные вены и артерии было практически невозможно. Хирурги поняли, что им было бы гораздо проще, будь у них в распоряжении дополнительная живая ткань: в конце концов, портной, делая рукава для пиджака, не сразу обрезает их до нужной длины, а оставляет немного материала про запас и подравнивает их уже когда пришьет на место. Лоуэр предложил брать донорское сердце у другой собаки вместе с прикрепленными к нему участками магистральных сосудов. Это значительно упростило дело, так как теперь было гораздо удобнее пришивать артерии и вены.

Так и началась карьера двух величайших хирургов-трансплантологов: от скуки. Оказалось, что собаки чувствовали себя после операции достаточно хорошо, чтобы бегать, и тогда Шамвэй и Лоуэр превратили свое развлечение в крупный исследовательский проект. Они стали пользоваться имевшимся у них в больнице аппаратом искусственного кровообращения и подключали к нему собак с удаленным сердцем, пока пересаживали им новое, а заодно разработали упрощенный вариант процедуры, который избавил их от необходимости разрезать, а потом сшивать все восемь кровеносных сосудов сердца. Четыре из них были легочными венами – сосудами, возвращавшими обогащенную кислородом кровь из легких в левое предсердие. Шамвэй догадался, что можно вырезать сердце не целиком, а оставлять небольшие участки предсердий вместе с прикрепленными к ним легочными венами, а также обоими полыми венами, входящими в правое предсердие. Вместо того чтобы сшивать шесть отдельных кровеносных сосудов, нужно было сделать один шов на сердце, а затем прикрепить к нему аорту и легочную артерию. К такому же заключению пришли еще несколько ученых, в том числе Рассел Брок из Лондона, начавший свои собственные опыты на животных в 1959 году.

Первые результаты Шамвэя и Лоуэра оказались на удивление хорошими. Даже без каких-либо усилий для предотвращения отторжения их собаки с пересаженным сердцем жили до трех недель. Единственной серьезной проблемой оставалось отторжение, и тогда они сделали вывод, что если удастся помешать иммунной системе атаковать пересаженный орган, то животное сможет прожить с ним до самой старости. Не менее оптимистичный настрой был и у Брока, заметившего, что сердце, в конце концов, – это всего лишь насос. Вскоре хирурги, один за другим, стали повторять эту фразу, пытаясь убедить общественность, что никто не потеряет своей души или способности любить, если ему пересадят донорское сердце.

Исследователи проблемы трансплантации сердца тоже находились в неведении и о прогрессе в этой области в других уголках мира ничего не знали. Стали частыми попытки трансплантации почек, и в 1951 году французские хирурги провели серию операций с использованием почек, взятых у казненных на гильотине преступников. Но и эти операции не увенчались успехом, однако три года спустя в Бостоне пластический хирург Джозеф Мюррей, страстно увлеченный темой пересадки человеческих органов, провел первую в истории успешную трансплантацию почки. К счастью, ему не пришлось беспокоиться по поводу ее отторжения: у его пациента, Ричарда Херрика, был однояйцевый близнец по имени Рональд, который согласился отдать брату свою почку. Так как ДНК близнецов полностью совпадают, то иммунная система Ричарда не стала воспринимать новую почку как чужеродную ткань, и он без каких-либо происшествий поправился. И хотя отторжение так и оставалось непреодолимой проблемой, все равно операция Мюррея была огромнейшим достижением: удалось преодолеть множество трудностей технического характера, которые ставили в тупик его предшественников. Ричард Херрик стал первым человеком, прожившим больше чем несколько месяцев после пересадки донорского органа, – он умер восемь лет спустя. Это событие было предано широкой огласке, причем совершенно справедливо: оно стало доказательством того, что пересадка нового органа может существенно помочь пациенту[25]25
  За это достижение Мюррей стал одним из лауреатов Нобелевской премии по медицине в 1990 году.


[Закрыть].

К 1964 году Шамвэй решил, что хирургическая сторона операции была доведена до совершенства: с технической точки зрения было довольно просто вырезать больное сердце и пришить на его место новое. Обнадеживал еще и тот факт, что новые препараты и лучевая терапия помогли значительно уменьшить частоту случаев отторжения пересаженных почек – Шамвэй даже предположил, что и успешная трансплантация сердца не за горами. И действительно, группа врачей из Университета Миссисипи под руководством Джеймса Харди уже вовсю готовилась к этому знаменательному событию. Предыдущим летом Харди сделал первую в мире пересадку легкого Джону Ричарду Расселу, отбывающему срок за убийство пятидесятивосьмилетнему заключенному, болеющему раком. Новое легкое (которое было взято у пациента «Скорой», умершего в тот же день от сердечного приступа) прекрасно функционировало. Однако восемнадцать дней спустя Рассел умер от уже существовавших проблем с почками. Харди работал над пересадкой сердца с 1956 года, и мало у кого из хирургов был такой обширный опыт, как у него. В декабре 1963 года он вместе с коллегами стал подыскивать подходящего пациента: кого-нибудь с терминальной сердечной недостаточностью, кому традиционное лечение помочь уже не могло, а вот новое сердце могло бы спасти жизнь.

Четвертого января 1964 года газеты по всему миру напечатали сенсационную историю под заголовком: «Пересажено человеческое сердце»:

«Отважная попытка дать человеку второе сердце была предпринята хирургами из Миссисипи в эту пятницу. Трансплантат проработал час. Это была первая известная успешная пересадка сердца в мире… Сердце было взято у мертвого человека. Его оживили и трансплантировали в грудь умирающего от сердечной недостаточности пациента».

Но это была абсолютная выдумка. Кто-то из персонала больницы дал журналистам наводку, когда узнал, что у Харди есть пациент и донорское сердце и что для операции все подготовлено. На самом деле пересадка так и не состоялась: когда Харди вскрыл пациенту грудную клетку, то понял: чтобы помочь пациенту, будет достаточно простого хирургического вмешательства. И тем не менее это был полезный опыт, так как команда Харди в общем-то прошлась по всем пунктам протокола трансплантации, за исключением самой процедуры.

Всего через несколько недель после этой «репетиции» Харди смог провести долгожданную операцию по-настоящему. 17 января мужчину шестидесяти восьми лет по имени Бойд Раш поместили в больницу в весьма плачевном состоянии. После многих лет безуспешной борьбы с повышенным давлением у него было настолько плохое кровообращение, что развилась гангрена обеих ног и их пришлось ампутировать. Кардиолог заключил, что без пересадки шансов у него нет, и вечером 23 января его сердце начало отказывать. У Харди на примете было три потенциальных донора – это были молодые пациенты, умиравшие от необратимых повреждений мозга и все еще живущие только благодаря искусственной вентиляции легких. Он понимал, что если отключит один из аппаратов, чтобы заполучить орган, то его могут обвинить в убийстве, так что решил брать сердце только у того донора, который умрет естественной смертью. Шансы на то, что это случится в нужный момент, были крайне малы, и он прекрасно отдавал себе в этом отчет, так что составил запасной план действий.

За несколько недель до этого Харди нанес визит Киту Римтсме, хирургу из Нового Орлеана, специализирующемуся на пересадке почек. Он мог оперировать только тех пациентов, кому кто-то из близких родственников согласился пожертвовать свою почку, так что операции по пересадке проводились крайне редко.

Римтсма решил использовать почки, взятые у приматов, чтобы операция могла помочь большему количеству людей – это было довольно легко, так как в начале 1960-х торговля обезьянами, в том числе шимпанзе, и даже крупными кошачьими все еще не подлежала какому-нибудь контролю. Это была довольно спорная операция, однако ее результаты удивили всех. Один из пациентов, портовый рабочий по имени Джефферсон Дэвис, прожил два месяца с почками шимпанзе, работавшей в цирке, а другим, например, пересаживали органы павианов и мартышек. Харди был крайне впечатлен увиденным и вдруг понял, что в крайнем случае можно взять обезьянье сердце, если человеческий донор не будет вовремя найден. Он приобрел четыре взрослых шимпанзе, чтобы проверить свою идею, и измерил сердечный выброс у самой большой особи, весом больше сорока пяти килограммов. Четыре литра в минуту для человека было маловато, однако он заключил, что в случае крайней необходимости для невысокого взрослого этого должно хватить.