Читать книгу "Дело сердца. 11 ключевых операций в истории кардиохирургии"

Наряду с появившимися сомнениями по поводу пользы от операции выражалось и растущее все больше беспокойство насчет этической стороны дела. Особенно остро стоял вопрос по поводу статуса донора. Сердце было пригодно для пересадки только в случае, если изымалось из тела донора вскоре после того, как переставало биться. Хирурги сразу же поняли, что идеальным донором был бы молодой человек, перенесший некую смертельную травму мозга. В молодом организме внутренние органы с большей вероятностью оказались бы здоровыми, а травма мозга, как правило, исключала повреждение сердца. Было еще одно преимущество, которое, однако, порождало целую вереницу этических проблем. Современные медицинские технологии (искусственная вентиляция легких, например) позволяли какое-то время поддерживать сердцебиение даже при самых сильных повреждениях мозга. Таким образом, потенциального донора можно было бы оставить подключенным к аппаратам жизнеобеспечения, пока хирурги не будут готовы к проведению пересадки. Но тогда как быть? Можно ли считать такого пациента мертвым? Или он все же живой? К 1960-м годам для многих хирургов отсутствие мозговой активности было достаточно убедительным признаком наступления смерти, однако среди общественности было широко распространено мнение, будто человек, у которого все еще бьется сердце, жив. Даже в случае констатации смерти мозга пациента было не совсем понятно, как лучше поступать с точки зрения морали: доставать из тела все еще бьющееся сердце или же предварительно выключать аппарат искусственной вентиляции легких, чтобы оно сначала остановилось?

Хуже того, закон не поспевал за последними достижениями медицины. В 1963 году на парня из Ньюкасла было совершено нападение, он получил смертельную травму головы. Когда он перестал дышать, его подключили к аппарату искусственной вентиляции легких, и его жена, которой сказали, что состояние безнадежное, дала врачам разрешение отключить приборы жизнеобеспечения и взять у ее мужа почку для пересадки. Человека, напавшего на юношу, арестовали, однако осудить его за убийство не получилось: суд постановил, что жертва умерла от рук врачей, которые отключили аппарат искусственной вентиляции легких, и обвиняемый получил срок лишь за нанесение тяжких телесных повреждений.

С похожей проблемой в мае 1968 года столкнулся и Дональд Росс после того, как провел операцию по пересадке сердца – первую в Британии и десятую по счету в мире. Пресса проявила к этому событию огромнейший интерес, и на передовице многих газет появились фотографии Росса и его коллег, сияющих от радости, стоя на пороге Национального кардиологического центра Великобритании. Вместе с тем освещалось произошедшее не совсем однозначно. Так, «Таймс» напечатал написанную медицинским корреспондентом статью скептического характера – «Пересадка сердца в Британии, возможно, произошла слишком рано». В «Гардиан» процитировали кардиолога-консультанта (консультант – старшая врачебная должность в больничной иерархии в Великобритании. – Прим. ред.) Дональда Скотта, который осудил проведенную операцию, назвав ее «почти равносильной каннибализму».

Эта шумиха, однако, судя по всему, не особо заботила пациента – 45-летнего Фредерика Уэста, который радушно признался, что его не интересуют конкретные детали операции. Поначалу он прекрасно шел на поправку и через три дня после трансплантации пил со своей женой шерри, однако 18 июня он умер от тромба в легких – осложнения, связанного с примененной во время операции методикой пришивания нового сердца, использования которой можно было бы избежать.

Через несколько недель после операции последовали требования призвать Росса и его коллег к уголовной ответственности. Донором сердца был Патрик Райан, рабочий, смертельно раненный упавшей на него бетонной плитой. Его сердце остановилось еще в «Скорой», однако было запущено снова, и его держали подключенным к аппарату искусственной вентиляции легких до тех пор, пока хирурги не были готовы забрать по факту все еще живой орган. Некоторые посчитали, что врачи убили его, чтобы использовать его органы, и дальнейшее судебное разбирательство получило широкую огласку в СМИ. Присяжные выслушали все доводы и, казалось, действительно готовы были признать врачей виновными в убийстве. Один из коллег Росса, хирург Дональд Лонгмор, во время заседания суда достал из своего портфеля череп Райана и продемонстрировал, что в результате травмы умерший лишился всей верхней половины мозга. Коронер согласился с заключением медиков, что Райан умер еще в «Скорой», и присяжные все-таки сошлись во мнении, что смерть наступила в результате несчастного случая. Росса с коллегами оставили в покое, однако споры не утихали. Несколько месяцев спустя Росс разослал в некоторые больницы циркулярное письмо с просьбой уведомить его, если к ним доставят подходящего донора. Заведующий интенсивной терапией в больнице Святого Фомы пришел в ярость, публично осудив «банду стервятников», желающих разорвать его пациентов на органы. Похожее отношение было и у карикатуриста Джеральда Скарфа, изобразившего Кристиана Барнарда стервятником, клюющим сердце живого пациента.

Врачи понимали, что столкнулись с серьезной проблемой, и тогда наконец предприняли необходимые меры, чтобы впредь гарантированно не столкнуться с ней вновь. Пятого августа две организации независимо друг от друга выпустили этическое руководство с целью разъяснить основные вопросы, связанные со смертью. Так, на Всемирной медицинской ассамблее была подготовлена так называемая Сиднейская декларация. Этот документ признавал, что смерть не является четко выраженным процессом: некоторые ткани тела продолжают функционировать еще несколько часов после наступления смерти человека. Это было очень важное заявление, дававшее врачам право объявлять пациента мертвым, не дожидаясь остановки его сердца. Еще больший вклад внес опубликованный в тот же день доклад комитета из Гарвардского университета. В нем призывалось на законодательном уровне ввести новое определение смерти. Самым главным критерием при этом должно было стать состояние мозга: если мертва центральная нервная система, то и пациент тоже мертв. Смерть мозга предлагалось диагностировать в случае, если пациент был без сознания, не мог двигаться и дышать, а также если у него отсутствовали нормальные рефлексы (например, реакция зрачков на свет). Самым же главным предложением было отключать аппараты жизнеобеспечения только после официального объявления смерти пациента – это уберегло бы врачей от потенциального судебного преследования.

У Гарвардского доклада были важнейшие последствия, особенно в США, где новое определение смерти было в итоге закреплено в 1981 году в федеральном праве[26]26
  В английском законодательстве такого определения до сих пор нет, хотя благодаря прецедентам смерть мозга стала стандартным критерием. – Прим. автора.


[Закрыть].

Было уже, однако, слишком поздно, чтобы предотвратить один из самых печально известных случаев в истории трансплантологии. Восьмого августа 1968 года японский хирург Дзюро Вада провел у себя на родине первую операцию по пересадке сердца, используя орган, изъятый из тела мальчика, который утонул. Впоследствии было установлено, что донор, когда его доставили в больницу, все еще дышал и Вада ввел ему мышечный релаксант, чтобы ускорить смерть. Затем он констатировал у мальчика смерть мозга, что было вопиющим нарушением принятого в других странах принципа, согласно которому объявлять о смерти пациента не может хирург, желающий использовать его органы. Пациент, которому пересадили сердце мальчика, умер через три месяца, и началось уголовное расследование, в ходе которого Вада обвинили в убийстве, профессиональной халатности и незаконном избавлении от трупа. Дело в конце концов провалилось из-за недостатка улик, однако его последствия были весьма печальными. Доверие общественности к врачам пошатнулось, и проведение таких операций в Японии в дальнейшем стало невозможно. Лишь в 1999 году, более тридцати лет спустя, здесь была проведена вторая пересадка сердца.

Конечно, этот случай был единичным, но общий энтузиазм стал падать повсеместно. Число попыток пересадить сердце, достигнувшее пика в 1968 году, названном поэтому годом трансплантации, после этого случая резко пошло на спад. В декабре 1970 года Американская ассоциация кардиологов собрала данные о результатах всех 166 операций по пересадке сердца и обнаружила, что лишь 23 пациента были по-прежнему живы. Хирургам пришлось признать, что, хотя сама операция и была довольно простой с технической точки зрения, дальнейший уход за пациентом с целью обеспечения его выживаемости был невероятно сложным и требовал опыта, который могли предложить лишь специализированные центры.

В сентябре 1971 года журнал Life опубликовал обличительную статью Томаса Томпсона – журналиста, который несколько месяцев провел в отделении трансплантологии в Хьюстоне. Заголовок статьи был недвусмысленным: «Трагичный доклад о трансплантации сердца: эра медицинских неудач». Томпсон поведал читателям, что высокий уровень смертности был далеко не единственной проблемой: многие выжившие пациенты мучились от ужасных побочных эффектов, связанных с действием направленных на борьбу с отторжением препаратов: мощные стероиды вызывали отеки лица, депрессию и даже психоз. То, что изначально казалось рассветом новой эры в медицине, теперь повсеместно воспринималось опаснейшей и крайне неудачной затеей.

* * *

В начале 1970-х пересадки уже почти не проводились. В одних странах хирурги сами по себе перестали этим заниматься, в других было принято официальное решение отказаться от этих операций. В феврале 1973 года главный санитарный врач Великобритании сэр Джордж Годбер собрал врачей, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию, после чего в специализированные центры были направлены письма, советовавшие свернуть все программы по трансплантации органов. Несмотря на то, что письма эти носили «рекомендательный» характер, хирурги не сомневались, что совет этот приравнивался к полному запрету. Следующие пять лет лишь несколько самых отважных смельчаков посмели продолжить делать операции по пересадке сердца. Шамвэй и Лоуэр, обладавшие уникальным опытом в борьбе с отторжением, зашли уже слишком далеко, чтобы сдаваться. Барнард тоже продолжил, и его результаты оказались лучше, чем у большинства: четверо из его первых десяти пациентов прожили больше года. Один из них, Дик ван Зил, вернулся на свою работу уже через несколько месяцев после получения нового сердца и не пропустил ни одного рабочего дня, пока не вышел на пенсию 15 лет спустя – это доказывало, что пациенты с пересаженным сердцем могут не просто жить долго, но и вести при этом полноценный образ жизни.

Если Шамвэй и Лоуэр постепенно совершенствовали изначальную методику, то Барнард решил пробовать новые. Так, в 1974 году он стал применять радикальную альтернативу традиционному методу трансплантации, заключавшуюся в использовании сразу двух сердец вместо одного. Эта идея пришла ему в голову после того, как новое сердце не удалось запустить и пациент умер прямо на операционном столе. Его сын спросил у Барнарда, почему тот не вернул на место больное сердце, которое хоть как-то, да работало. Барнард понял, что эта идея не такая уж глупая, как могло показаться на первый взгляд. Собственное сердце пациента можно было оставить на месте, параллельно имплантировав ему донорское. Новый орган помогал бы работать старому, дав ему тем самым шанс восстановиться. С другой стороны, если начнется отторжение, то собственное сердце пациента сможет поддерживать кровообращение, пока проблема не будет решена. Начиная с ноября 1974 года Барнард стал проводить операции исключительно по этому новому методу. В результате количество проживших больше года пациентов возросло с 40 до 61 процента – эти результаты оказались почти такими же хорошими, как и у Шамвэя. Десять из этих пациентов выжили даже после того, как донорские органы отказали: это доказывало, что одно сердце хорошо, а два лучше.

Три года спустя Барнард попробовал использовать донорские органы, взятые не у человека. Этот подход, известный как ксенотрансплантация, применялся еще Джеймсом Харди в ходе его первой провальной попытки пересадить сердце человеку в 1963 году. Шесть лет спустя Дентон Кули попытался использовать сердце барана, когда ни одного подходящего донора не нашлось, однако результат был таким же плачевным: сердце начало съеживаться уже в процессе, пока его пришивали на место, и пациент умер до того, как Кули успел заменить неподходящий орган на имевшееся у него про запас свиное сердце. Дональд Росс из Лондона в 1968 году тоже предпринял попытку провести ксенотрансплантацию – прежде чем впервые пересадил сердце от человека человеку. Росс собирался трансплантировать свиное сердце параллельно с отказывающим сердцем пациента, предвосхитив тем самым подход, позже взятый на вооружение Барнардом. Вечер начался неудачно, когда одна из свиней-доноров сбежала и была поймана Дональдом Лонгмором в результате суматошной погони по улицам Лондона. Разбуженная визгом старшая медсестра написала жалобу больничному руководству и совсем не оценила юмора, когда на следующее утро обнаружила на пороге своей комнаты тарелку свиных отбивных. Сама операция закончилась полным провалом: пациент умер в течение часа. Эта история началась с фарса и закончилась трагедией – неудивительно, что никто не стал сообщать о ней прессе.

У Барнарда тоже все складывалось не очень удачно. Первую ксенотрансплантацию он провел в октябре 1977 года, когда молодую девушку, которой делали рядовую операцию на сердце, не удалось отключить от аппарата искусственного кровообращения – сердце отказывалось снова браться за работу. Он решил трансплантировать сердце павиана параллельно ее собственному – это была лишь временная мера с целью выиграть несколько дней, пока не будет найден человеческий донор. Это решение привело к яростному спору Барнарда с его братом Мариусом, который отказался принимать в операции какое-либо участие. Барнард успешно перезапустил оба сердца, но пациентка все равно умерла несколько часов спустя. Вскоре была проведена и вторая операция с использованием сердца шимпанзе – на этот раз пациент продержался четыре дня.

Последняя – и вызвавшая больше всего споров – попытка ксенотрансплантации сердца была предпринята семь лет спустя, когда Леонард Бэйли, хирург из Калифорнии, пересадил сердце павиана двухнедельному младенцу. Последние шесть лет Бэйли тщательно исследовал возможности ксенотрансплантации, и его подопытные козы до пяти месяцев жили с пересаженными овечьими сердцами. Он полагал, что об иммунологических проблемах было известно достаточно, чтобы хирурги-трансплантологи могли рискнуть преодолеть межвидовой барьер. В октябре 1984 года один педиатр сообщил ему, что у него, возможно, есть подходящий кандидат на проведение такой операции. Стефани Фэй Боклэр было меньше недели, она родилась с синдромом гипоплазии левых отделов сердца – врожденной патологией, которая в то время практически неизбежно приводила к смерти ребенка. Бэйли встретился с ее родителями и объяснил им, что хотя и существует операция, которая может повысить ее шансы, до сих пор она давала настолько плохие результаты, что самой большой надеждой для их дочери была бы именно пересадка. Они дали свое согласие, и у девочки взяли кровь, чтобы проверить на совместимость с донорским органом. К удивлению медиков, оказалось, что ткани павиана вызывают менее агрессивную реакцию иммунной системы девочки, чем образцы, взятые у собственных родителей. Тогда было принято решение проводить ксенотрансплантацию.

Состоявшаяся 26 октября операция была пугающе сложной с технической точки зрения. Донорское сердце было размером с грецкий орех, и чтобы герметично пришить его крохотные сосуды, требовалось высочайшее мастерство. Когда Бэйли пропустил через новый орган разряд и сердце снова забилось, вся хирургическая бригада, почувствовав облегчение, принялась обниматься. Следующие несколько недель в газетах печатались ежедневные отчеты о состоянии «беби Фэй». Поначалу все складывалось хорошо, и через неделю мать могла кормить ее и держать на руках. С помощью лекарств удалось остановить начавшееся было отторжение, однако 9 ноября появились признаки, указывающие на то, что новое сердце начинает отказывать. Несмотря на все старания врачей, ее состояние постепенно ухудшалось, и шесть дней спустя она умерла, прожив с обезьяньим сердцем в общей сложности три недели.

Общественность была опечалена смертью «беби Фэй», и врачи, лечившие ее, подвергались все большей критике. Оппозиция начала формироваться, еще когда девочка была в палате интенсивной терапии, – небольшая группа защитников прав животных устроила пикет перед входом в больницу, размахивая транспарантами со ставшей легендарной фразой «Дьявольские мясники – не ученые». Злоба стала нарастать, когда стало ясно, что Бэйли даже не пытался найти человеческое сердце – на самом деле один такой донор появился прямо в день операции. Многие хирурги утверждали, что ксенотрансплантация была обречена на неудачу: хотя ДНК у людей и павианов во многом схожи, вероятность острого отторжения тканей, взятых у другого биологического вида, была гораздо больше. В своем отчете о проведенной операции Бэйли постарался защитить себя от обвинения в принятии неправильного клинического решения. Он заметил, что иммунная система новорожденного ребенка находится в недоразвитом состоянии, а значит, вероятность того, что ксенотрансплантат приживется, выше, а также указал на то, что в результате вскрытия признаков отторжения тканей обнаружено не было. Он предположил, что смерть была вызвана тем, что у донора была другая группа крови. Мало кто согласился с этим мнением, а один из экспертов публично обвинил Бэйли в том, что он «выдает желаемое за действительное».

Операция маленькой «беби Фэй» положила конец первой эпохе ксенотрансплантации. Врачи признали, что им пока не удалось преодолеть иммунологический барьер между людьми и другими видами – более того, традиционная трансплантация теперь стала казаться гораздо более надежным вариантом. За несколько месяцев до появления на свет «беби Фэй» хирург из Нью-Йорка по имени Эрик Роуз провел первую успешную операцию по пересадке сердца ребенку. Его пациентом стал четырехлетний Джеймс Ловетт, который, несмотря на понадобившуюся впоследствии повторную трансплантацию, прожил до двадцати с лишним лет. Ситуация со взрослыми была еще более оптимистичной: все больше и больше пациентов проживали как минимум год после пересадки. Первые месяцы после трансплантации всегда были самым опасным периодом, но такой результат давал надежду, что людей с пересаженным сердцем вскоре ждет гораздо более долгая жизнь – все невозможное станет реальностью, а может, и вовсе обычным делом.

Что же изменилось? Многие хирурги-трансплантологи сказали бы, что решающим прорывом стало открытие в начале 1980-х нового мощного препарата циклоспорина, который кардинально снижал вероятность отторжения донорских тканей. Вместе с тем дело было не только в отторжении. Уже в 1973 году Норман Шамвэй смог сообщить, что более трети его пациентов жили с пересаженным сердцем не менее двух лет. Этот успех во многом был возможен благодаря совершенствованию методов диагностики случаев отторжения, а также подбору эффективной лекарственной терапии для борьбы с ними. Самый большой вклад внес молодой хирург из Северной Ирландии Филип Кэйвс, который присоединился к команде Шамвэя в качестве научного сотрудника в 1971 году. Шамвэй поначалу был озадачен поведением своего нового сотрудника, который избегал посещения операционной, часами напролет пропадая в библиотеке. Когда Кэйвс несколько недель спустя наконец появился, стало ясно, что это время было потрачено не зря: он показал Шамвэю одну малоизвестную работу японского хирурга Суджи Конно, который разработал метод взятия образцов ткани из бьющегося сердца. Кэйвс знал, что симптомы отторжения проявляются через какое-то время после того, как лейкоциты пациента начинают атаковать донорский орган. Он предположил, что если изучать образцы сердечной мышцы под микроскопом, то можно обнаружить этот процесс до того, как пациенту станет плохо. С помощью технического специалиста он разработал инструмент под названием «биоптом». Он представлял собой крошечные щипцы, прикрепленные к длинной струне от пианино, которая через вену на шее вводилась в сердце. Затем от стенки сердца отщипывался небольшой кусочек ткани для дальнейшего анализа под микроскопом. Этот процесс, названный эндомиокардиальной биопсией, был значительно лучше существующих методов диагностики отторжения. Пациентам после пересадки теперь регулярно проводили биопсию и в случае необходимости давали препараты, дозировка которых подбиралась в точном соответствии со степенью отторжения. Распознавание случаев отторжения на ранних стадиях позволяло лечить его, не подвергая пациента повторной госпитализации. Показатели выживаемости взмыли вверх, и количество пациентов, живущих после операции пять и более лет, удвоилось, дойдя до сорока процентов.

В 1973 году к Кэйвсу приехал в гости его друг Теренс Инглиш. Теренс был родом из Южной Африки и в свое время чуть было не оставил медицину ради работы горным инженером. Недавно он поступил на работу старшим кардиохирургом в больницу Папворт графства Кембриджшир. Он с удивлением обнаружил, что большинство пациентов Шамвэя с пересаженным сердцем выглядели здоровыми и счастливыми, а когда Кэйвс познакомил его со своей работой по эндомиокардиальной биопсии, то впечатление было еще более сильным. Когда Инглиш прибыл в Стэнфорд, у него не было ни малейшего интереса к операциям по пересадке сердца, однако энтузиазм его друга оказался настолько заразительным, что он уехал из Калифорнии, чтобы запустить новую программу в Великобритании. Понадобилось несколько лет и чудеса дипломатии и настойчивости, чтобы пройти через бесчисленные политические препоны, но Инглиш все же смог убедить власти, что пришло время возобновить в стране операции по пересадке органов.

Первая пересадка сердца в Великобритании после моратория была проведена в больнице Папворт 14 января 1979 года. Как только вторая хирургическая бригада подготовила к операции реципиента, Инглиш сразу же начал готовить донорское сердце. Не успел он закончить, как ему позвонил анестезиолог из соседней операционной, чтобы сказать, что пациент только что перенес сердечный приступ, пока ему давали наркоз. Его удалось спасти, однако врачи не знали, будут ли у этого происшествия какие-то долгосрочные последствия. Инглиш все равно решил довести дело до конца, и хотя новое сердце работало идеально, у пациента случились необратимые повреждения мозга и он умер восемнадцать дней спустя. «Ну, сейчас начнется, нас закидают грязью», – сказал Инглиш, однако был решительно настроен продолжать, как бы там ни отреагировала общественность.

Вторая попытка, в августе, оказалась гораздо удачней: реципиент, Кейт Кастл, стал в итоге идеальным рекламным персонажем для операций по пересадке сердца. Очнувшись от наркоза, он первым делом поинтересовался насчет результатов футбольного матча: его команда, к большой радости, выиграла со счетом 4:3 свою первую игру за сезон. Позже телевидение показало кадры, на которых этот жизнерадостный лондонец катался на велосипеде, играл в гольф и даже пил с удовольствием пиво в пабе рядом с домом. Британской публике ничего не оставалось, кроме как полюбить Кейта, а заодно признать, что пересадка сердца способна полностью преобразить жизнь человека, который до этого мог сделать без посторонней помощи всего несколько шагов. Бросить курить, несмотря на настоятельный совет Инглиша, Кастл так и не смог, однако это не помешало ему прожить еще почти шесть лет.

В следующем году другой британский хирург, Магди Якуб, запустил в больнице Гарфилда вторую программу по пересадке сердца, и благодаря постепенному улучшению показателей выживаемости ему вскоре удалось добиться одобрения – а также, что было не менее важно, – финансирования со стороны государства. Лишь в 1981 году, сделав двадцать одну пересадку, Инглиш и его команда начали использовать революционно новый иммунодепрессант циклоспорин.

История этого чудесного препарата началась в 1969 году, когда Х. П. Фрэй, сотрудник швейцарской фармацевтической компании «Сандоз», отдыхал с семьей в горах на юге Норвегии. Ученые из его компании пытались тогда создать новые антибиотики, и всех сотрудников, выезжавших за границу, просили привезти с собой пакетики с образцами местного грунта в надежде найти в них микроорганизмы с антимикробными свойствами. В образце, который привез Фрэй, был найден грибок Tolypocladium infatum, выделяющий некое вещество, которому микробиологи присвоили кодовый номер 24–556, а позже назвали циклоспорином. К общему разочарованию, оно не обладало никаким антибактериальным эффектом, однако анализы выявили другое его любопытное свойство: если вводить его животным, то их иммунная система ослабевает.

Эксперименты показали, что кролики, которым препарат давали после пересадки почки, жили неограниченно долгое время, в то время как те, которые никаких иммунодепрессантов не получали, умирали в течение первого месяца после операции. Рой Калн из Кембриджа тестировал препарат, пересаживая сердца свиньям, – продолжительность жизни подопытных животных также была значительно увеличена. Он заключил, что вещество подавляет отторжение намного эффективнее всех других испробованных его командой препаратов. Он начал давать его людям, получившим донорскую почку или печень, однако первые пациенты страдали от серьезных побочных эффектов, среди которых был также и рак. Эта проблема была в итоге решена в Питтсбурге Томасом Старзлом, который обнаружил, что токсичное воздействие циклоспорина можно значительно смягчить, если вводить его в небольших дозах вместе с другими препаратами.

Кардиохирурги не спешили брать на вооружение новый препарат – они хотели дождаться убедительных доказательств его эффективности и безопасности, прежде чем рисковать здоровьем своих собственных пациентов. Таким образом, все с нетерпением ждали результатов клинических испытаний, которые проводились в начале 1980-х годов, и они не разочаровали. Циклоспорин оказался самым мощным оружием против отторжения, он значительно увеличивал среднюю продолжительность жизни пациентов с пересаженным сердцем: 76 процентов из тех, кому его давали, прожили более года, в то время как среди пациентов, не получавших циклоспорин, таких оказалось всего 62 процента. Многочисленных скептиков удалось наконец убедить, и количество проводимых ежегодно пересадок сердца резко подскочило со 182 в 1982 году до 4500 с лишним к концу десятилетия. Для пациентов стало обычным делом жить долгой и здоровой жизнью, средняя продолжительность которой после операции на данный момент составляет более десяти лет. Самой же впечатляющей стала история Джона Маккаферти – к моменту написания этой книги он считался самым долгоживущим пациентом с пересаженным сердцем. Когда Магди Якуб в 1982 году пересадил ему сердце, Джону было тридцать девять лет и он находился при смерти. Уже год спустя он преодолел пешком почти сто километров от своего дома в графстве Бакингемпшир до больницы Гарфилда. Сделал он это для того, чтобы привлечь внимание и убедить правительство в необходимости финансирования программ по пересадке органов. Он участвовал в полумарафонах и соревновался в тематических играх в поддержку трансплантологии в Британии. Он прожил с пересаженным сердцем тридцать три года и умер в феврале 2016-го.

Норман Шамвэй назвал циклоспорин «достижением такого масштаба, которого, пожалуй, мы больше не увидим». Так это и было, однако он поскромничал насчет своих собственных заслуг. Благодаря циклоспорину выживаемость сроком до года буквально мгновенно увеличилась не меньше чем на одну пятую, хотя за предыдущие десять лет, когда Шамвэй практически в одиночку спасал пересадку сердца от забвения после череды первых неудач, срок выживаемости был увеличен втрое по сравнению с самыми первыми попытками.

Стоит отметить, что результаты, продемонстрированные Кристианом Барнардом, были также невероятно хорошими – после 1974 года четверо из пяти его пациентов жили с пересаженным сердцем больше года. Тем не менее этот новатор в трансплантологии сердца по какой-то странной причине сыграл лишь незначительную роль в дальнейшем развитии операции. Он наслаждался славой, которую принесло ему его достижение, радовался бесконечным запросам на интервью, приглашениям на личные встречи с президентом США Джонсоном и папой римским. По словам одного из его современников, Барнард, слегка взъерошенный хирург, «скорее любитель и большой бабник», преобразился в одетого с иголочки светского льва, который ходил по ночным клубам с Софи Лорен и проводил выходные на яхте у Питера Селлерса. Его первый брак рухнул после того, как поползли слухи о его интрижке с актрисой Джиной Лоллобриджидой. За тринадцать лет, прошедших с той его первой исторической операции, он сделал потом всего лишь двадцать одну пересадку, а в 1983 году оставил хирургию навсегда. Причиной стал, помимо всего прочего, ревматоидный артрит, который мучил его последние двадцать лет, вызывая сильнейшую боль и мешая проводить операции. Многие из его коллег, однако, подозревали, что Барнард потерял интерес к хирургии задолго до того, как окончательно отложил в сторону скальпель.

Оставив хирургию, Барнард помог открыть отделение трансплантации в Оклахоме, однако то, что он делал в свободное время, мало шло на пользу его репутации. Он разрешил назвать своим именем «омолаживающую терапию» на дорогом оздоровительном курорте и получал огромные суммы денег за рекламу крема для лица, делая крайне сомнительные с научной точки зрения заявления, которые большинство врачей приводили в возмущение. Когда он умер во время отпуска на Кипре в 2001 году, напечатали объемный некролог, в котором чуть ли не половина текста была посвящена многочисленным сексуальным похождениям «короля женских сердец» и только потом упоминалось о его достижениях в хирургии. Никогда личная жизнь хирурга не разбиралась публично по косточкам, а его наследие не подвергалось столь бурным спорам.

Имел ли Барнард право проводить ту первую пересадку сердца? Даже среди хирургов по этому поводу до сих пор нет единого мнения. Некоторым из тех, с кем мне довелось поговорить, считали, что он позволил личным амбициям взять верх над клинической картиной, а также не отдал должное Шамвэю за те годы исследований, что сделали его успех возможным. Другие указывали на то, что затея с трансплантацией органов была сродни прыжку в неизвестность и что эксперименты на животных, как бы много их ни было проведено, не могли дать ясной картины, как именно отреагирует человеческий организм на получение нового сердца. Возможно, в 1967 году Барнард и не был лучшим хирургом, наиболее готовым к пересадке сердца человеку, однако он стал первым, у кого хватило на это духу. И тогда остальные последовали за ним.