Читать книгу "Дело сердца. 11 ключевых операций в истории кардиохирургии"

Вскоре баллон-насос Кантровица доказал свою пользу – более того, это устройство и по сей день играет незаменимую роль в лечении пациентов, чье сердце не в состоянии самостоятельно справляться с кровоснабжением организма. При повреждении миокарда, как правило, наступает так называемый кардиогенный шок, при котором сердечный выброс значительно падает и основные внутренние органы перестают получать необходимое им количество кислорода. Кардиогенный шок особенно опасен из-за той реакции, которую выдает на него организм, – он всячески пытается компенсировать проблему, однако в результате только усугубляет изначальную сердечную недостаточность. Без должного вмешательства состояние пациента постепенно все больше ухудшается, пока сердце не останавливается и он не умирает. Баллон-насос, как правило, помогает разорвать этот замкнутый круг, увеличивая сердечный выброс до сорока процентов и значительно повышая шансы пациента на выздоровление. Вместе с тем это лишь экстренная мера, которую можно применять непродолжительное время: для хронических проблем необходимо другое, гораздо более долгосрочное решение – либо ВЖС, либо искусственное сердце.

Важнейший рубеж был преодолен в августе 1968 года, когда Майкл Дебейки использовал свою ЛВЖС для лечения 16-летней мексиканки по имени Эсперанса дель Валль Васкез – она работала косметологом, и ее недолгая жизнь была омрачена ревматической болезнью сердца. Когда Эсперансу привезли в больницу, чтобы заменить митральный клапан, у девушки уже развилась тяжелая сердечная недостаточность. Операция была связана с огромнейшим риском, и Дебейки не удивился, когда пациентку не удалось отсоединить от аппарата искусственного кровообращения. Тогда ее подсоединили к ЛВЖС, и ее оказалось достаточно, чтобы девушка продержалась следующие четыре дня, пока ее сердечная мышца не окрепла достаточно, чтобы самостоятельно поддерживать кровообращение. На снимке, сделанном вскоре после операции, запечатлена сидящая на кровати, улыбающаяся во весь рот пациентка, а на выходящих из ее тела пластиковых трубках болтается пластиковый насос размером с грейпфрут. Эсперанса стала первым пациентом, полностью поправившимся после применения ЛВЖС, и событие это сулило огромные перспективы для дальнейших достижений в данной области.

В своем решении отдать приоритет развитию ЛВЖС Дебейки исходил сугубо из практических соображений, однако это получило одобрение не у всех его коллег. Так, Доминго Лиотта за шесть лет до упомянутых событий пришел к нему в лабораторию в надежде, что скоро увидит один из своих прототипов уже работающим в груди какого-нибудь пациента, но был расстроен, увидев, что его проект фактически ушел на второй план. Позже, в 1968 году, он встретился с Дебейки, чтобы выразить свое недовольство, однако покинул его кабинет с ощущением, что тому до него просто нет дела. Дальнейшие действия Лиотта могут показаться не очень красивыми, а то и вовсе настоящей подлостью – он договорился о встрече с Дентоном Кули.

Отношения между Дебейки и Кули никогда не были особо теплыми, однако к концу 1960-х годов они охладели окончательно. После десяти лет совместной работы в Методистской больнице их сотрудничеству, еще в 1962 году, пришел конец – Кули ушел тогда в больницу Святого Луки, находившуюся в нескольких сотнях метров от Методистской, но при этом остался в штате медицинского колледжа Бэйлорского университета, в котором Дебейки заведовал кафедрой хирургии. То, что началось как столкновение двух сильных эго, с рассветом эры трансплантологии превратилось в обоюдную неприязнь. Кули был первым хирургом в Хьюстоне, повторившим достижение Кристиана Барнарда, и в мае 1968 года в течение нескольких дней он провел три пересадки сердца. Дебейки, привыкший быть осмотрительным и действовать по отработанной схеме, никогда бы не стал применять на практике новый метод, не протестировав его должным образом в лаборатории. Он был твердо убежден, что Кули занялся этим слишком рано, не проделав необходимой подготовительной работы. К тому времени, как Дебейки в августе сделал только первую пересадку, на счету Кули их было уже одиннадцать. Не помогал делу и тот факт, что фотогеничный Кули внезапно стал самым известным лицом американской хирургии – поистине ученик затмил своего учителя.

Таким образом, когда Доминго Лиотта в декабре 1968 года спустился на цокольный этаж в кабинет Кули, он прекрасно понимал, что поступок его будет расценен не иначе как предательство. Он сообщил Кули, что сомневается, что Дебейки верен идее разработать искусственное сердце, и поэтому предлагает сотрудничество ему, Кули, с намерением имплантировать пациенту искусственное сердце уже в ближайшем будущем. Кули охотно согласился. Его упоение от первых операций по пересадке сердца сменилось разочарованием, потому что пациенты, один за другим, умирали в результате отторжения, так что в искусственном сердце он сразу увидел многообещающую альтернативу. Ни один, ни другой не видели необходимости сообщать об их договоренности Дебейки, и следующие несколько месяцев Лиотта держал договоренность с Кули в секрете от человека, на которого, по идее, все еще работал.

Вскоре стало ясно, что Лиотта поторопился. Уже в следующем месяце Дебейки разрешил тестировать искусственное сердце на животных – его заинтересованность в данной программе явно никуда не делась. Результаты были крайне невпечатляющими: четверо из семерых телят умерли на операционном столе, а ни один из трех оставшихся так и не пришел в себя, не прожив и двенадцати часов. Но это лишь еще больше убедило Дебейки в том, что на доработку аппарата уйдут месяцы или даже годы работы. Четвертого апреля 1969 года он приехал в Вашингтон, чтобы посетить собрание Национального института сердца. Накануне, как только он собирался лечь в кровать, ему позвонил кто-то из коллег из Хьюстона, чтобы сказать, что Кули провел первую операцию по установке искусственного сердца. Дебейки был ошарашен: насколько ему было известно, Кули никогда не пытался разработать такое устройство и даже не проявлял к этому интереса. На следующее утро Дебейки включил телевизор и увидел, как журналисты берут интервью у Лиотта и Кули, демонстрирующих механическое сердце, подозрительно похожее на одно из тех, что были в лаборатории у Дебейки. Когда он прибыл на собрание, его тут же обступили коллеги – им не терпелось узнать подробности проведенной операции. Но к глубочайшему стыду, Дебейки вынужден был признаться, что знает об этой операции не больше, чем они.

Дебейки вылетел обратно в Хьюстон, желая разобраться в случившемся. Он быстро понял, что Кули с самого начала планировал стать первым, кто установит искусственное сердце, и что Лиотта помог ему в этом, взяв без разрешения один из прототипов в лаборатории Дебейки. С его точки зрения, это была самая настоящая кража. Кули же утверждал, что имплантированное им устройство было новой моделью, тайно разработанной им вместе с Лиотта, и что операция не была спланирована заранее, а стала последней отчаянной попыткой спасти жизнь умирающему человеку.

А вот следующие события сомнений, пожалуй, не вызывали. Пятого марта 47-летнего печатника из Иллинойса по имени Хаскелл Карп доставили в больницу Кули с тяжелой формой ишемической болезни сердца. После двух обширных инфарктов от его сердечной мышцы почти ничего не осталось: ангиограммы показали, что левый желудочек раздувается с каждым ударом сердца, – это указывало на то, что стенки желудочка крайне ослаблены из-за массивного участка омертвевшей ткани. Кули рекомендовал провести пересадку, однако пациент был категорически против этой идеи. Вместо этого он согласился на менее радикальную операцию – рассечение миокарда с вентрикулопластикой. Она заключалась в удалении треугольного участка мертвой сердечной мышцы с последующим сшиванием оставшейся ткани в надежде, что этого будет достаточно для нормальной работы органа. Кули не стал скрывать риски: вероятность пережить операцию для Карпа составляла лишь 20 %. Но Кули обнадежил его, сказав, что в случае неудачи они могут имплантировать ему механическое сердце в надежде, что оно продержит его в живых достаточно долго, чтобы найти подходящего донора. Карп согласился: если единственная альтернатива – это смерть, то он не против получить новое сердце.

Операцию назначили на четвертое апреля – в Страстную пятницу. Когда анестезиолог Артур Китс в обеденный перерыв отправился навестить больного, то обнаружил, что он лежит весь синий и задыхается. Он был настолько встревожен его состоянием, что тут же отправил пациента в операционную. Вскоре появился и Кули, Карпа подсоединили к аппарату искусственного кровообращения, и операция началась. Как только Кули вскрыл перикард, чтобы обнажить сердце, сразу же стало понятно, что Карп на пороге смерти. Оно было огромным – обширный участок рубцовой ткани раздулся до размеров дыни. Он вырезал эту бесполезную ткань и сшил вместе то, что осталось от сердца. Попытки запустить сердце не увенчались успехом, тогда с помощью Лиотта Кули установил протез и запустил его. Впервые в истории жизнь человека начало поддерживать искусственное сердце.

Карп пришел в сознание вскоре после того, как закрыли разрез на груди, однако переводить его из операционной было нельзя, так как жизнь его зависела от громадного модуля, закачивающего сжатый воздух в искусственное сердце через торчащие у него из груди трубки. Никто не знал, как долго этот аппарат будет поддерживать в нем жизнь, так что теперь было необходимо как можно скорее найти настоящее сердце для пересадки. В тот вечер Кули и Лиотта поспешно провели пресс-конференцию, в ходе которой описали проведенную операцию и призвали помочь с поиском донора. Жена Карпа Ширли передала написанное от руки послание, растиражированное затем газетчиками:

«Кто-нибудь, где-нибудь, пожалуйста, услышьте мои мольбы. Мольбы о сердце для моего мужа. Я вижу, как он лежит и дышит, понимая, что внутри его груди вместо данного Богом сердца находится рукотворный аппарат. Остается только гадать, сколько он сможет с ним прожить… Может быть, моего мужа где-то ждет дар в виде чужого сердца. Пожалуйста…»

Подходящий донор был наконец найден в Массачусетсе, однако доставили его после заставившей всех поволноваться задержки. У самолета, перевозившего находящуюся в коме пациентку, посреди полета произошла поломка, и ему пришлось с вышедшими из строя тормозами совершить экстренную посадку на военной базе. Оттуда донора тут же отправили другим самолетом. В больницу Святого Луки она была доставлена следующим утром в пять часов, как раз, когда сердце уже начало отказывать. Пересадка – двадцатая на счету Кули – была проведена быстро и без каких-либо происшествий. Кули с осторожным оптимизмом высказывался по поводу шансов своего пациента, однако вскоре все его надежды рухнули. Несколько часов спустя рентгеновский снимок показал угрожающее затемнение в правом легком Карпа. Это была грибковая инфекция, и из-за иммунодепрессантов, которые давали Карпу, его организм был не в силах с ней справиться. День спустя сердце Карпа остановилось, и он умер.

Хотя попытка и закончилась неудачей, достижение Кули вызвало бурю восхищенных статей в прессе. Меж тем назревала буря. Дебейки был не единственным, кто хотел получить ответы. Национальный институт сердца, предоставивший для исследований Дебейки щедрую материальную поддержку, захотел узнать, не было ли использованное Кули устройство разработано на самом деле в лабораториях Бэйлорского медицинского колледжа. Если это было так, то перед тем как применять его на людях, необходимо было заручиться одобрением специальной комиссии по этике, но Кули даже не пытался его получить. В считаные часы по запросу Бэйлорского института было начато расследование случившегося – первое из предстоящей череды. Кули вел себя вызывающе и дерзко, даже если допустить, что он рассказывал правду. Он заявил журналистам: «Я провел больше операций на сердце, чем кто-либо во всем мире. Я полагаю, что имею полное право решать, что будет правильно и уместно сделать для моих пациентов. Все решения принимаю я сам, заручившись предварительно разрешением своих пациентов».

Кули утверждал, как публично, так и перед властями, что вместе с Лиотта они протестировали не менее 57 различных конфигураций «их» сердца, в том числе установили протезы девяти телятам, четверо из которых прожили достаточно долго. Вместе с тем он не смог предоставить документацию, которая подтверждала бы проведение подобных экспериментов. Окончательное разоблачение произошло, когда Лиотта признался, что создание и тестирование прибора проходило в лаборатории Бэйлорского института за счет государственного гранта. Кули было крайне неприятно узнать о расследованиях, начатых в отношении проведенной им операции, и значимость его достижения в свете этих событий значительно поблекла. Было постановлено, что Кули неправомерно присвоил себе устройство, разработанное на деньги правительства, а также не стал искать одобрения своего неудачного эксперимента на человеке у комиссии по этике. Его поведение осудило местное медицинское сообщество, а также Американская коллегия хирургов с последующей отставкой из Бэйлорского института. В дополнение ко всему на Кули и Лиотта подала в суд и вдова Хаскелла Карпа, утверждавшая, что хирурги не потрудились в точности объяснить ей все связанные с проведением операции риски. Дело против них в итоге было закрыто, однако этому предшествовала одна из самых затянутых судебных тяжб в истории медицины.

Отголоски громкого дела Карпа звучали еще не одно десятилетие, и вскоре Кули попытался пойти с Дебейки на мировую, однако старший хирург порвал со своим бывшим коллегой все связи и в разговорах с друзьями стал называть его просто «никто». В личной беседе со своим будущим биографом Дебейки был настроен еще более яростно: он обвинял Кули в мании величия, жадности и недобросовестности. Но самые резкие слова он приберег для Лиотта, назвав его тупым и неуравновешенным. Коллеги из Хьюстона стали называть небольшой участок улицы, разделявший кабинеты Дебейки и Кули, «демилитаризованной зоной», а их ссора даже стала темой одного из номеров журнала Life. Несмотря на то, что главным злодеем власти называли именно Кули, мнение общественности разделилось. Влиятельный обозреватель из New York Post Макс Лернер дал проницательную оценку этой паре, которая демонстрировала, что он прекрасно понимал мир кардиохирургии, во многом движимый самолюбием населяющих его персонажей:

«Никто из них ни прав, ни виноват, потому что оба типа людей одинаково незаменимы для прогресса медицины и дополняют друг друга, подобно систоле и диастоле самого сердца. Нам нужно, чтобы Кули нашего мира неслись сломя голову вперед по пути наименьшего сопротивления, развивая операции по трансплантации сердца и его искусственного аналога. Точно так же нам нужны и Дебейки, которые будут следить за тем, чтобы революция продвигалась «строго заданными темпами». Если мой здравый смысл зрелого человека поддерживает доктора Дебейки, то мой юношеский импульсивный темперамент на стороне Кули».

Из-за этой затянувшейся мыльной оперы все забыли о том, насколько важно было дать оценку проведенной операции, а также работе искусственного сердца. Хотя оно смогло продержать Хаскелла Карпа в живых почти три дня, было очевидно, что в данном виде со своими задачами искусственное сердце справляется крайне неудовлетворительно. Пока Карп был подключен к нему, у него возникли серьезные повреждения почек – подобные осложнения также были отмечены и у подопытных животных в немногочисленных проведенных опытах. Трезвая оценка имеющихся данных явно указывала на то, что устройство было еще далеко от того, чтобы его можно было использовать на людях.

Эта история поставила крест на программе Дебейки по разработке искусственного сердца, но другие врачи свои исследования продолжили. Весомая часть доступного финансирования была перенаправлена на более амбициозную задачу: создание автономного устройства, которое можно было бы полностью имплантировать в тело без необходимости подключения к внешнему источнику питания. Было сложно представить, как прикрепленный к такой штуке человек может покинуть больницу, не говоря уже о том, чтобы вести нормальную жизнь. Ключевая сложность заключалась в разработке аккумулятора, который мог бы обеспечивать искусственное сердце необходимой для ежедневной перекачки тысяч литров крови энергией на протяжении нескольких недель или месяцев. Был только один способ получить необходимое количество энергии: элемент питания на основе ядерной энергии.

Невероятная, пускай и неудачная, попытка создать искусственное сердце на базе ядерной энергии была предпринята в середине 1960-х годов. Управление по атомной энергетике США, приблизительно в одно время с началом разработки ядерного кардиостимулятора, по его же инициативе, получило от одной частной компании предложение создать протез сердца с использованием похожей технологии. Это было очень смелое предложение, так как для механического насоса требовалось намного больше энергии, чем для крошечной электронной схемы. Проекту дали зеленый свет, и в 1971 году несколько команд, одну из которых возглавлял Виллем Кольф из Юты, взялись за амбициозную задачу – разработку механического протеза человеческого сердца, оснащенного собственным миниатюрным ядерным реактором.

Технология питания искусственного сердца представляла собой привлекательное сочетание старого и нового. Образец плутония-238 весом порядка пятидесяти граммов был заключен в герметично закрытую капсулу из тантала – твердого и химически неактивного металла, – чтобы свести возможную утечку радиации к минимуму. За счет радиоактивного распада плутоний нагревал стенки капсулы до температуры более 500°C, это тепло забирал водяной пар, который за счет расширения толкал поршень, который, в свою очередь, приводил в движение насос. В принципе, устройство представляло собой крошечный паровой двигатель, который был придуман еще в начале девятнадцатого века. Тесты показали, что срок службы такого элемента питания составил бы не менее десяти лет, а для искусственного сердца это было более чем достаточно.

К сожалению, у такой системы были и весьма серьезные недостатки. Ученые, которых попросили оценить безопасность агрегата, пришли к выводу, что он представляет серьезную угрозу для здоровья не только реципиента, но и его близких. Радиоактивный элемент питания излучал настолько много радиации, что у пациентов с большой вероятностью могла развиться лейкемия и практически наверняка – бесплодие: так, по оценкам ученых, детородная функция женщин была бы нарушена уже через год. Более того, и супруг, спящий в одной кровати с обладателем ядерного сердца, был с высокой вероятностью обречен на ту же участь. Исследователи также заключили, что простого нахождения рядом с реципиентом могло бы быть достаточно, чтобы вызвать патологии развития плода у уже беременной женщины. Но главное опасение ученых, которое оказалось весьма неожиданным и даже странным, но к которому отнеслись все же крайне серьезно, заключалось в том, что реципиента могут и убить с целью завладеть плутонием для дальнейшего производства ядерного оружия. И все же окончательно крест на идее искусственного сердца поставило не беспокойство за национальную безопасность, а вероятность создания целой армии незаметных убийц, которые способны «заразить» человека раком, просто постояв рядом с ним на автобусной остановке. В 1973 году финансирование проекта было прекращено, и исследования продолжились с использованием более традиционных подходов.

За пределами медицинских кругов об этом не было известно практически никому, и все же Уильяму Кольфу и его коллегам в Университете штата Юта удалось добиться обнадеживающих успехов. В 1969 году напарник Кольфа Клиффорд Квангетт совершил важнейший прорыв, разработав первый насос, соблюдавший закон Старлинга – выходная мощность регулировалась в соответствии с изменениями объема возвращающейся в устройство крови. Два года спустя Кольф попросил Роберта Джарвика, 25-летнего студента мединститута, присоединиться к его команде и помочь с разработкой устройства. Это был гениальный ход, пускай и довольно смелый: Джарвик не смог закончить ни один из трех институтов, куда поступал, однако недостаток практических навыков он с лихвой компенсировал богатым воображением. Кроме того, он когда-то учился на инженера. Итак, Кольф сразу разглядел в нем необходимый талант в поисках технических решений, которые можно было бы применить в разработке искусственного сердца. Уже через год молодой человек представил прибор «Джарвик-3», в котором из двух искусственных желудочков кровь перекачивалась с помощью приводимых в движение сжатым воздухом мембран.

После 10 лет исследований и потраченных на финансирование проекта миллионов долларов разработки искусственного сердца казались сплошным разочарованием: никому не удавалось более трех дней поддерживать с помощью этого заменителя настоящего сердца жизнь подопытных животных. В 1973 году, однако, череде неудач пришел конец. Разработанное в Миннесоте Тэцудзо Акуцу устройство поддерживало жизнь восьми телят на протяжении недели, а еще один теленок прожил целых десять дней. Уже в следующем году Кольф со своей командой превзошли и это достижение, установив «Джарвик-3» теленку, который прожил после трансплантации восемнадцать дней. Постепенно прогресс был и у других ученых: так, исследователям из Берлина и Кливленда удалось наконец добиться того, чтобы время жизни их подопытных животных после установки искусственного сердца измерялось месяцами. Джарвик продолжил совершенствовать свое устройство, экспериментируя со всевозможными конструкциями и материалами. В ходе серии испытаний, начатых в 1976 году, девять телят с установленным сердцем Джарвика прожили пять и более месяцев. В зоопарке подопытных животных, который пополнился овцой по кличке Тед Е. Баер и парой телят по кличке Чарльз и Диана, победителем стал теленок джерсейской породы по кличке Альфред, лорд Теннисон, который оставался живым и здоровым в течение 268 дней – почти девяти месяцев – после имплантации.

Большинство устройств было разработано специально для замены коровьего сердца, однако Джарвик изготовил и немного уменьшенную модель, подходящую для людей, которую назвал «Джарвик-7». Хотя к этому моменту Кольф работал над данной проблемой уже более двадцати лет, он никак не мог решиться тестировать устройство на человеке. Все изменилось в 1979 году, когда к их команде присоединился молодой кардиохирург. Уильям Деврис много лет назад уже работал некоторое время с Кольфом, и когда он вернулся в университет после почти десятилетнего перерыва, то был поражен достигнутому за время его отсутствия прогрессу. Прогуливаясь по зданию, в котором содержались подопытные животные, он увидел много здоровых на вид коров и овец с искусственными сердцами и вскоре решил, что устройство готово к имплантации человеку. Убедить Кольфа, который боялся в случае неудачи лишиться финансирования, оказалось непросто, однако после нескольких месяцев несговорчивого ворчания тот все-таки сдался.

Но на самом деле второе искусственное сердце было имплантировано человеку не Деврисом, а Дентоном Кули. Его вторая попытка, состоявшаяся в июле 1981 года, оказалась не более успешной, чем первая: после трех дней использования насос вызвал серьезные осложнения, и пациент умер через неделю после того, как искусственное сердце удалили и заменили донорским органом. Поведение Кули снова вызвало осуждение со стороны властей, и Управление по контролю за продуктами и лекарствами США сделало ему выговор за применение устройства, не одобренного к использованию на людях.

Деврис и Джарвик планировали сделать кое-что более амбициозное – их прибор должен был после установки оставаться на месте до конца жизни реципиента. Осенью 1982 года они наконец нашли подходящего пациента. Барни Кларк был местным дантистом с богатой историей болезни – началась она много лет назад, когда пациент в тридцать с лишним лет подхватил гепатит. Он много курил, и позже у него развилась эмфизема и идиопатическая кардиомиопатия – так называли прогрессивную сердечную недостаточность, начавшуюся по неустановленной причине. В шестьдесят один год он был практически полным инвалидом, и никакие лекарства не могли остановить деградацию его сердечной мышцы. Добродушный Кларк был неравнодушен к медицинским изобретениям, так что Деврис отвел его посмотреть на подопытных животных, в груди у которых бились искусственные сердца, а также предложил в качестве зрителя присутствовать на операции по установке такого устройства теленку. Кларк поначалу отнесся к идее без особого энтузиазма, аргументируя тем, что телята перед операцией были полностью здоровыми, а он уже с трудом держится на ногах.

Но ему не потребовалось много времени, чтобы изменить свое мнение. Когда его семья собралась на ужин в День благодарения, ему было настолько плохо, что родные были вынуждены отнести его на первый этаж на руках, он и есть-то ничего особо не мог – осилил пару кусочков и вынужден был вернуться в кровать. Он сказал жене, что согласится на операцию – не потому, что надееся, что она его спасет, а чтобы сделать свой вклад в развитие медицины. Когда Кларка поместили в больницу, состояние его было очень плохим – увеличенная печень и ярко выраженный отек, вызванный задержкой жидкости по всему телу. Чтобы уберечь себя от любых возможных обвинений в нарушении врачебной этики, Деврис решил пройти через весьма замысловатую процедуру согласования операции. Кларка опросила комиссия из шести специалистов, а потом его попросили прочитать и подписать форму информированного согласия на одиннадцати страницах, в которой перечислялись все мыслимые и немыслимые осложнения, которые могли произойти во время или после операции. Ему также продемонстрировали неутешительные фотографии с кадрами первой операции Кули, чтобы у него не осталось никаких иллюзий по поводу того, через что он собирается пройти. Наконец, чтобы подстраховаться от любых сомнений, через двадцать четыре часа его попросили подписать документ еще раз. Этот невероятный протокол согласования был предметом нескончаемых обсуждений комитета больницы по этике. Он был разработан, чтобы избежать любых обвинений во врачебных ошибках, вроде тех, что так омрачили карьеру Кули.

Регулирующие органы постановили, что Деврис мог оперировать лишь в том случае, если пациенту грозила смерть: до тех пор ему не разрешалось ничего, кроме как следить за постепенным ухудшением его состояния. В первый декабрьский день пошел снег, и когда редкие хлопья переросли в полномасштабную метель, он попросил персонал не покидать больницу на случай, если дороги занесет. В тот день у Кларка случился приступ аритмии, из-за которого он потерял сознание, и врачи сказали его родным, что он, скорее всего, умрет в ближайшие часы или дни. Так как пациент впал в кому, а пульс был практически неуловимым, Деврис стал переживать, что его эксперимент закончится прежде, чем успеет начаться. Тем не менее каким-то чудом им удалось доставить Кларка в операционную, вскрыть ему грудную полость и подсоединить к аппарату искусственного кровообращения. Итак, семичасовая операция началась.

Вся процедура с технической точки зрения была очень простой. Первым делом Деврис сделал два небольших отверстия в области пупка, через которые должны были пройти трубки для питания устройства. Следующий шаг был самым серьезным: приподняв сердце и достав его из грудной полости, Деврис разрезал его на две части, полностью отделив желудочки от предсердий. Он также разрезал аорту и легочную артерию и достал оба желудочка – составляющие большую часть сердца. На место всего этого установили искусственное сердце, выходные дакроновые трубки которого были подогнаны так, чтобы обеспечить идеальное соединение с магистральными артериями: если трубки оставить слишком длинными, то они могут запутаться и убить тем самым пациента.

Сам прибор был изготовлен из мягкого полиуретана и состоял из двух камер сферической формы, задача которых была заменить собой желудочки. В каждой камере имелась пластиковая диафрагма – ее пульсации под действием сжатого воздуха должны были проталкивать по телу кровь. Их края были обрамлены манжетой из дакрона, с помощью которой искусственные желудочки пришивались к оставшейся ткани соответствующих предсердия. Таким образом, новыми были только перекачивающие кровь желудочки: прежде чем попасть в них, кровь должна была пройти через оставшиеся у Кларка левое и правое предсердие. Деврис подсоединил трубки пневматического привода и вывел их наружу через мышцы живота, пропустив в сделанные предварительно отверстия. Искусственное сердце было включено, однако кровообращение с АИК на него переключили только после того, как Деврис убедился, что в камерах не осталось воздуха.

На часах было уже семь утра, когда Барни Кларка наконец выкатили из операционной и поместили в палату интенсивной терапии. Он вскоре пришел в себя и попросил стакан воды, после чего повернулся к своей жене и сказал: «Хочу тебе сказать, что даже с искусственным сердцем я все равно люблю тебя по-прежнему». Что касается Девриса, то он работал на износ уже целые сутки, однако понимал, что возможность отдохнуть у него еще не скоро появится. Журналисты начали прибывать в больницу, когда операция была еще в полном разгаре, а через несколько дней их число перевалило уже за три сотни. Чтобы не пускать к пациенту незваных гостей, пришлось вызвать наряд полиции, а всех посетителей без конца расспрашивали, нет ли у них каких-либо новостей. Руководство больницы усвоило уроки, которые преподала эра трансплантологии, так что для утоления информационной жажды ненасытным журналистам устраивали регулярные брифинги.

Деврису эти импровизированные пресс-конференции давались нелегко: ему было всего тридцать пять, и прежде ему не приходилось иметь дела со СМИ. Хуже всего было то, что у него почти никогда не было для прессы хороших новостей. Хотя Барни Кларк и пришел в себя через несколько часов после операции, вскоре его состояние начало ухудшаться. На третий день его вернули в операционную, чтобы зашить небольшое повреждение легкого, после чего у пациента отказали почки и начались какие-то таинственные приступы. Четырнадцатого декабря, меньше чем через две недели после операции, искусственное сердце отказало из-за поломки одного из клапанов, и Кларку провели третью операцию, полностью заменив левый желудочек. Затем возникали и другие осложнения, однако в конце февраля появились наконец признаки улучшения состояния пациента. Барни к этому времени мог разговаривать со своей женой, нормально питаться, проходить физиотерапию – стали даже говорить о его выписке из больницы. Чтобы предоставить всему миру доказательство того, что его пациент выздоровел, записали короткое интервью, которое вышло в эфир второго марта. Кларк, однако, был явно не в лучшей форме и отвечал на вопросы монотонным голосом, уставившись куда-то вдаль. Реакция публики на это представление оказалась далеко не такой доброжелательной, как того ожидали Деврис и его коллеги.