Читать книгу "Дело сердца. 11 ключевых операций в истории кардиохирургии"

Сердце Бойда Раша окончательно отказало, а кровяное давление резко упало – теперь дышать он мог только с помощью аппарата искусственной вентиляции легких. Харди пошел проверить состояние предполагаемого донора сердца – вероятность того, что он умрет в ближайшее время, была крайне мала, так что в ту ночь использовать его сердце возможности не было. Тогда Харди накачал самого большого шимпанзе успокоительным и подготовил животное к операции. Он сделал вывод, что потеря обеих ног привела к уменьшению объема циркулирующей в организме пациента крови, так что сердца шимпанзе может оказаться вполне достаточно, чтобы не дать ему умереть. Когда Раша доставили в операционную, его пульс был нерегулярным, а кровяное давление почти на нуле. Он был в коме и, по большому счету, в анестезии не нуждался. Его сердце остановилось, когда Харди вскрывал грудную клетку – в запасе не было ни минуты, и врачи поспешили подключить его к аппарату искусственного кровообращения.

Когда пациенту, подключенному к АИК, больше ничто не угрожало, Харди вызвал персонал в операционную, чтобы принять решение о том, что делать дальше. Они могли либо выключить АИК и дать пациенту умереть, либо все-таки пересадить ему сердце шимпанзе. После непродолжительной дискуссии пятеро старших врачей провели голосование: четверо высказались за использование обезьяньего сердца и один воздержался. Пока другая операционная бригада вскрывала в соседней комнате грудную клетку шимпанзе, Харди вырезал отказавшее и ставшее теперь совершенно бесполезным сердце своего пациента. Он с трепетом смотрел на то, что было у него перед глазами и чего никому не доводилось видеть прежде: перед ним лежал живой пациент с дырой вместо сердца. Харди протянули металлическую миску с сердцем шимпанзе. Его промыли охлаждающим раствором и начали вводить в сосуды человеческую кровь. Харди понадобилось сорок пять минут, чтобы пришить его на место. Разогревшись до нормальной температуры, новое сердце начало трепыхаться. Харди дал один-единственный разряд дефибриллятором, и после непродолжительной паузы сердце забилось регулярным и сильным ритмом. Изначально показатели жизнедеятельности были вполне обнадеживающими, однако вскоре Харди понял, что обезьянье сердце все же не в состоянии справиться с поставленной перед ним задачей. Понаблюдав в течение часа за тем, как оно с трудом выполняет свои обязанности, Харди уже потерял надежду на то, что пациент когда-нибудь снова придет в сознание. Сердце шимпанзе угасало, а вместе с ним и жизнь Бойда Раша, первого человека, получившего новое сердце.

Когда Харди оторвал взгляд от операционного стола, то к своему удивлению увидел вокруг много незнакомых лиц. Больше двадцати пяти незваных гостей, желавших увидеть историческое событие собственными глазами, умолили, чтобы их пропустили в операционную. Понимая, что вскоре про операцию узнают все, он договорился с руководством больницы выпустить короткий пресс-релиз про проведенную трансплантацию сердца. Про шимпанзе ничего упомянуто не было, и пресса стала гадать, кем же был неназванный донор, тем самым положив начало весьма неприятной и аморальной традиции превращать операции по трансплантации сердца в скандал. Чтобы разъяснить ситуацию, больница поспешила сделать для прессы второе заявление.

Прежде чем продолжить работу по трансплантации сердца, Харди долго и тщательно все обдумывал и советовался со многими своими коллегами. Но был обескуражен враждебностью, порожденной его первой операцией в Америке, – его принялись единогласно осуждать и хирурги, и широкая общественность. В своих мемуарах, написанных двадцать лет спустя, Харди вспоминал: «Было такое ощущение, будто у меня умер кто-то из близких – друзья при мне больше ни слова не говорили про пересадку сердца и легких». Было очевидно, что он нарушил какое-то священное табу. Поэтому Харди решил больше не вовлекать в свои дела других пациентов, пока общественное настроение не изменится в лучшую сторону. В трех тысячах километрах от него, в Стэнфорде, Норман Шамвэй с огромным интересом следил за развитием событий и в результате тоже принял такое же решение.

Хотя будущие хирурги-трансплантологи следующие несколько лет старались не высовываться, за кулисами тем временем проделывалась очень важная работа. Благодаря новым методам борьбы с отторжением пересаженного сердца подопытные животные стали жить после операции значительно дольше. Ричард Лоуэр обнаружил, что мощные иммунодепрессанты зачастую приводят к смерти собак от инфекций, так что начал применять их только в случае обнаружения признаков отторжения. Впоследствии одна из прооперированных им вместе с Шамвэем собак прожила с пересаженным сердцем больше года. Сотрудничество Лоуэра и Шамвэя закончилось в 1965 году, когда Лоуэр перебрался в Вирджинию, где провел операцию, обратную историческому достижению Харди, – он пересадил человеческое сердце шимпанзе. Это могло показаться чересчур жутким, так что Лоуэр, обеспокоенный возможной неодобрительной реакцией общественности, не стал сообщать о проделанной операции. Тем не менее это было существенное достижение. Впервые в истории бьющееся человеческое сердце было специально остановлено и вырезано у умершего человека, а затем его вшили в другое тело и запустили снова – причем обезьяна прожила с ним несколько часов.

Тем временем хирург из Бруклина по имени Адриан Кантровиц успешно пересаживал сердца щенков. Несмотря на то, что работать со столь маленькими органами было крайне сложно, большинство животных неплохо перенесло операцию. Никаких мер для предотвращения отторжения предпринято не было, однако некоторым из них удалось прожить несколько месяцев. Как считал Кантровиц, дело было в том, что иммунная система щенков все еще была на стадии формирования и, как следствие, менее агрессивно реагировала на чужеродную ткань – что говорило в пользу возможности пересадки сердца маленьким детям. К началу 1966 года Кантровиц решил, что готов прооперировать младенца. Потенциальных проблем этического характера с младенцами было гораздо меньше, чем со взрослыми, так как кандидатами для проведения операции были только те дети, у которых были тяжелые врожденные пороки сердца, не поддающиеся лечению никакими из существующих способов, и чья ожидаемая продолжительность жизни измерялась неделями или даже днями. Что касается доноров, то Кантровиц решил использовать сердца новорожденных исключительно с анэнцефалией – то есть детей, появившихся на свет с полным или почти полным отсутствием головного мозга. Так как такие дети не испытывают боли и никак не реагируют на окружающую обстановку, а также, как правило, умирают в считаные часы после рождения, то ожидалось гораздо меньшее недовольство общественности по поводу моральной стороны вопроса.

Кантровиц вплотную подошел к тому, чтобы стать первым хирургом, пересадившим сердце от одного человека другому. В мае 1966 года он нашел потенциального реципиента – ребенка, рожденного с ужасным пороком развития сердца. Несколько недель спустя одна больница в Орегоне ответила на его мольбы о подходящем доноре, и на самолете прямо в Нью-Йорк доставили новорожденного с анэнцефалией. Утром 30 июня донорское сердце перестало биться, и в больнице подготовили все необходимое для проведения операции. К сожалению, орган был слишком долго лишен кислорода, и запустить его не удалось, так что операцию пришлось отменить. Были найдены еще несколько младенцев-доноров, однако подходящего пациента подобрать так и не удавалось, и лишь в конце следующего года Кантровицу вместе с коллегами выпал шанс попробовать снова.

К концу 1967 года сразу три американских хирурга были на пороге исторического прорыва. Шамвэй, Лоуэр, Кантровиц – все провели сотни операций на подопытных животных, от и до изучив проблему профилактики отторжения и собрав команду настоящих профессионалов, способных справиться с каждым аспектом операции и ее последствий. Практически все в широких медицинских кругах не сомневались, что именно кто-то из них сделает судьбоносный шаг и пересадит человеческое сердце. Как вдруг четвертого декабря поступила новость, которую никто не ждал: их обошел хирург из далекой Южной Африки.

* * *

Кристиан Барнард был, определенно, чужаком в мире трансплантологии. Мало кто за пределами Кейптауна знал, что его интересовала данная область. Он почти не проводил никаких исследований и не делал на эту тему каких-либо публикаций. Он родился в 1923-м и вырос на просторах Кару – пустыни в самом сердце Южной Африки. Барнард был сыном священника Нидерландской реформатской церкви, чей приход состоял из обнищавших местных жителей разных национальностей. Семья жила бедно, и с детства он был окружен прихожанами своего отца, в связи с чем вырос без каких-либо расистских предубеждений, столь распространенных среди белых жителей Южной Африки того времени, – этот факт позже сыграл свою роль, когда он отказался разделять пациентов по расовому признаку, как того требовало правительство. Выучившись на хирурга, он провел важное исследование атрезии кишечника – врожденного порока развития, при котором сужена или вообще отсутствует часть кишечника. Он доказал причину этого заболевания, оперируя щенков прямо в утробе, – это было невероятное достижение, благодаря которому позже появилась целая область хирургии, работающая с еще не рожденными детьми.

Отчасти благодаря значимости своей работы Барнард выиграл грант на дальнейшее обучение в Миннесоте, где Уолтон Лиллехай научил его азам и раскрыл тонкости хирургии открытого сердца. Когда два года спустя Барнард вернулся домой, заведующий отделением хирургии Оуэн Вангенстин был настолько впечатлен протеже Лиллехая, что собрал деньги на покупку аппарата искусственного кровообращения, чтобы Барнард мог запустить первую в Африке программу операций на открытом сердце в больнице «Грут Шур» в Кейптауне. Барнард оправдал ожидания: вместе со своим братом Мариусом, который тоже был хирургом, он делал самые сложные операции на сердце детям, причем результаты у него были не хуже, чем у хирургов в других уголках мира.

Мариус тесно работал с Кристианом на протяжении тринадцати лет и принял участие в его, ставшей знаменитой, операции по пересадке сердца. Однако он принял решение никогда не ассистировать брату непосредственно за операционным столом. Первые месяцы работы на Кристиана он назвал сущим адом, он был потрясен его агрессивным поведением по отношению к подчиненным. Мариус, как и многие другие, считал, что Кристиан не обладал природным талантом хирурга – он даже называл его неуклюжим, – однако этот недостаток с лихвой компенсировал непоколебимый перфекционизм Кристиана. Кроме того, с верой в себя у него никогда проблем не было: «У меня чудовищное самолюбие, я знаю это, и я вынужден его тешить, иначе я буду печальным и несчастным», – сказал Кристиан в одном из интервью. Он отличался изысканными манерами и обаянием, однако был одержим желанием быть во всем первым. Когда у его дочери в подростковом возрасте открылся талант к водным лыжам и она начала принимать участие в международных соревнованиях, Бернард с точно таким же решительным фанатизмом занялся ее тренировками. В одном откровенном отрывке из его автобиографии он вспоминает о том, как разочаровался, осознав, что она не унаследовала его бескомпромиссную волю: «Мне не удалось привить ей свою жажду победы. Она не стучит кулаками и не плачет, когда проигрывает… Из нее ничего не выйдет».

Интерес к пересадке органов возник у Барнарда еще в 1962 году, когда в одной из южноафриканских газет написали про созданную Демиховым двухголовую собаку. Он тут же отправился в лабораторию, чтобы повторить его эксперимент, и тем самым заслужил значительную известность среди местных. На следующий год он пересадил собаке сердце и предсказал, выступая перед студентами Преторийского университета, что вскоре такую операцию будет возможно делать и людям, однако не предпринял каких-либо серьезных усилий, чтобы заняться исследованием этой проблемы. Все изменилось летом 1967 года, когда он съездил в Америку, встретился с рядом специалистов по пересадке органов и обнаружил, что они добились существенного прогресса. Вскоре после возвращения в Кейптаун он, в качестве подготовки к гораздо более сложной с технической точки зрения трансплантации сердца, решил провести операцию по пересадке почки: так у него была бы возможность проверить методику профилактики отторжения, которой его научили в Америке. Эта пробная операция прошла как нельзя лучше: пациентка, женщина средних лет по имени Эдит Блэк, полностью поправилась и прожила еще двадцать лет.

Столь ошеломительный успех вдохновил Барнарда. Его коллеги относились к возможности пересадки сердца более скептически, однако противостоять энтузиазму Барнарда было практически невозможно. Операция была подготовлена со всей тщательностью. В собранной Барнардом команде были врачи-консультанты по всем имеющим отношение к делу специальностям, в том числе эксперты по отторжению и совместимости тканей, инфекциям, а также дооперационному и послеоперационному уходу. Кое-что, однако, он решил опустить. Если Шамвэй, Лоуэр и Кантровиц сотни раз тренировались проводить операцию на собаках, то Барнард, судя по всему, в подобных репетициях смысла не видел. Мариус, конечно, провел несколько трансплантаций на собаках, однако сделал это просто с целью тренировки собственных навыков в общей кардиохирургии. Чтобы немного оправдаться, Кристиан позже сообщил, будто эти экспериментальные операции проходили в рамках подготовки больницы к пересадке сердца человеку, – Мариус же на это заявление отреагировал с насмешкой.

В октябре Барнард решил, что его команда готова. После долгих уговоров директор прикрепленной к больнице кардиологической клиники Вельва Шрир согласился дать знать, когда у них появится подходящий кандидат на пересадку сердца. Месяц спустя Шрир вызвал Барнарда к себе в кабинет, чтобы сказать, что такой пациент найден. Им был пятидесятичетырехлетний торговец бакалейными товарами Луис Вашкански, у которого была уйма серьезных проблем со здоровьем. В 1955 году ему диагностировали диабет, и с тех пор он перенес три сердечных приступа, то и дело попадая в больницу. Он был настолько болен, что от малейшего напряжения у него возникала сильнейшая одышка, а его сердце раздулось до невероятных размеров. У него было настолько плохое кровообращение, что развились сильнейшие отеки из-за задержки в организме жидкости, которую приходилось выводить через вставленные в ноги дренажные трубки. Когда Барнард увидел рентгеновский снимок сердца Вашкански, то был шокирован: мышечная ткань левого желудочка была на две трети мертвой, а от коронарных артерий и вовсе почти ничего не осталось. Барнард с трудом мог поверить, что пациент был все еще жив.

С учетом столь мрачной перспективы совсем неудивительно, что Вашкански, когда ему предложили удивительную возможность получить новое сердце, согласился без малейших раздумий. Теперь оставалось только найти донорский орган, и случай не заставил себя долго ждать. Второго декабря местная семья Дарвалл отправилась навестить друзей, остановившись по дороге у пекарни, чтобы купить торт. Когда миссис Дарвалл переходила через дорогу вместе со своей двадцатичетырехлетней дочерью, их сбила машина. Миссис Дарвалл умерла мгновенно, а Денис получила серьезную травму головы. Хотя «Скорая» и прибыла в считаные минуты, было ясно, что девушке уже не помочь. В больнице, в нескольких милях от места аварии, об этом сообщили ее отцу, который охотно согласился, чтобы органы его дочери использовали для трансплантации.

В тот вечер Мариус Барнард вместе со своей женой отмечали дома шестнадцатую годовщину своей свадьбы, как вдруг он получает звонок от брата, который просит его приехать в «Грут Шур». Когда он добрался до больницы, Денис Дарвалл уже осмотрел нейрохирург, подтвердивший, что помочь ей, увы, никак не получится. Были сделаны все необходимые приготовления, и Вашкански в 00.50 забрали в операционную и тут же поместили под наркоз. В соседней комнате на операционном столе лежала Денис Дарвалл, мертвая, но не совсем – ее мозг больше не функционировал, а вот сердце все еще билось. Мариус взялся подготовить ее к операции, в то время как Кристиан начал заниматься Вашкански – вскрыл ему грудную клетку и вставил канюли для подключения к аппарату искусственного кровообращения. К 2.20 ночи все было готово, и в соседнюю комнату передали, чтобы Денис Дарвалл отключили аппарат искусственной вентиляции легких, двенадцать минут спустя ее сердце остановилось. Тут же ей вскрыли грудную клетку и подсоединили к АИК, чтобы охладить кровь и не допустить повреждения внутренних органов. Кристиан разрезал магистральные сосуды сердца и поместил драгоценный объект в миску с холодным консервирующим раствором, после чего отнес все в соседнюю операционную, где сердце немедленно стали накачивать кровью из АИК.

С этого момента пути назад уже не было, однако теперь, видя прямо перед собой изувеченное сердце Вашкански, Барнард окончательно убедился, что без пересадки его дни были сочтены. Искусственное кровообращение запустили, и тело Вашкански охладили до 30°C, чтобы защитить его мозг от возможных повреждений во время предстоящей длительной процедуры. Поместив на аорту зажим, чтобы исключить ее из кровообращения, Барнард перерезал ее прямо над устьями коронарных артерий. Легочная артерия также рассечена, и Барнард вырезал оставшуюся часть сердца, оставив на месте лишь участки предсердий, содержавшие две полые и четыре легочные вены. Он поместил в грудь Вашкански сердце Денис Дарвалл и принялся резать его правое и левое предсердие, стараясь подогнать по форме к оставшемуся на месте участку старого сердца. Пораженный болезнью орган Вашкански был гораздо крупнее нового, так что Барнарду пришлось подравнять то немногое, что от него осталось. Затем он начал пришивать сначала левое, а потом и правое предсердие двумя рядами стежков. Следующей была прикреплена легочная артерия, после чего он подогнал по длине и наконец пришил аорту. Убедившись в герметичности наложенных швов, Барнард убрал с аорты зажим, позволив крови Вашкански впервые наполнить теперь уже его новое сердце.

Итак, пересадка была завершена, однако необходимо было дождаться, пока тело Вашкански вернется к нормальной температуре, прежде чем делать выводы о работе его нового сердца. После напряженных тридцати минут ожидания анестезиолог Джозеф Озински наконец объявил, что температура пищевода достигла 36°C. Барнард приложил электроды дефибриллятора к неподвижному органу, сердце подпрыгнуло от пропущенного через него электрического разряда. В воздухе повисло напряжение, и через несколько секунд сердце впервые забилось в своем новом теле. «Работает», – сказал Барнард.

На часах было 5.52. Барнард вместе с коллегами оперировали четыре с половиной часа, однако предстояло еще многое сделать. Только с третьей попытки удалось отсоединить пациента от аппарата искусственного кровообращения и убедиться, что донорское сердце сможет самостоятельно поддерживать кровообращение Вашкански. Ему закрыли грудную клетку и в 8.30 начали выводить из наркоза. Пациенту поставили капельницу с мощными стероидами для подавления иммунной системы с целью снижения вероятности отторжения. Когда все убедились в стабильности жизненно важных показателей Вашкански, его переместили в специально подготовленную палату. Из-за опасности инфекционного заражения были предприняты строжайшие меры предосторожности: каждый предмет, начиная от матраса и заканчивая стенами, был тщательно продезинфицирован, и весь персонал, которому предстояло контактировать с пациентом, проверили на возможное бактериальное заражение. Эта стерильная палата станет для Луиса Вашкански домом на оставшиеся ему восемнадцать дней жизни.

Не успел измотанный Барнард вернуться домой, как в СМИ поднялся переполох. Это была самая громкая новость со времен убийства президента Кеннеди: в считаные часы журналисты со всего мира нагрянули в Кейптаун. Операция должна была храниться в секрете, и до сих пор непонятно, как пресса про нее узнала: Мариус (и многие другие) высказывали подозрение, что им дал наводку сам Кристиан, однако хирург всегда категорически это отрицал. В мгновение ока Луис Вашкански стал самым известным в мире пациентом, состояние которого непрерывно обсуждалось в новостях. Поначалу новости обнадеживали: уже через несколько дней он сидел в кровати и разговаривал со своими медсестрами, а симптомы сердечной недостаточности в это время начали проходить. Функции его остальных органов постепенно улучшались, что указывало на кардинальное улучшение их кровоснабжения. Когда состояние пациента стало стабильно хорошим, Барнард разрешил ему давать интервью. Всеобщий интерес к его состоянию был совершенно естественным, однако руководство больницы предоставило немыслимый по сегодняшним меркам чуть ли не свободный доступ к пациенту: к Вашкански приходили члены правительства, фотографы, журналисты из газет и представители всех крупных телерадиокомпаний. Он охотно принимал всех гостей, однако возмутился, когда журналист с BBC спросил, что он, будучи евреем, чувствует, когда знает, что ему пересадили сердце гоя.

Пятнадцатого декабря, через двенадцать дней после операции, Вашкански разрешили вставать с кровати, но позже в тот вечер появился первый признак того, что все было не так хорошо, как казалось. Он начал испытывать трудности с дыханием, и рентгеновский снимок обнаружил в легких затемнение. Ему диагностировали пневмонию, и, так как анализы не выявили признаков какой-либо инфекции, Барнард заключил, что дело в отторжении донорского органа, – это была его роковая ошибка. На самом деле у Вашкански действительно была инфекция, которая распространилась в легкие из раны на ноге. Он нуждался в антибиотиках, а вместо них ему увеличили дозировку препаратов для борьбы с отторжением, еще больше ослабив его иммунную систему в тот момент, когда она была особенно нужна для борьбы с бактериями. Барнарда можно простить за эту оплошность: с тех прошло уже 50 лет, но хирурги-трансплантологи до сих пор ошибаются из-за схожести симптомов отторжения и инфекции, и это остается одной из основных проблем.

Когда врачи поняли истинную причину пневмонии Вашкански, было уже слишком поздно. Они бросили все мыслимые и немыслимые лекарства на борьбу с инфекцией, однако его состояние продолжало ухудшаться. Двадцать первого декабря, через восемнадцать дней после пересадки, Вашкански умер. Тысячи людей, не знавшие и не видевшие этого исключительного пациента – не говоря уже о том, чтобы встречаться с ним лично, – выразили соболезнования его родным.

Барнард был раздавлен. Он присутствовал на вскрытии, но из-за нахлынувших эмоций был вынужден покинуть морг. Хотя по факту все закончилось неудачей, вскрытие все же показало, что операция прошла более чем успешно. Причиной смерти была именно пневмония, и хотя признаки отторжения тоже обнаружили, они были лишь незначительными и никак не повлияли на ход событий. Если бы не инфекция, Вашкански, судя по всему, мог бы прожить намного дольше.

СМИ всячески превозносили и хвалили Барнарда за его операцию, а вот у других хирургов она вызывала недоумение. Адриан Кантровиц в Нью-Йорке узнал о ней от своей дочери, которая услышала новости по радио. Он был потрясен: успеху Лоуэра или Шамвэя он бы не удивился, однако услышать имя Барнарда он явно не ожидал. В его больнице был ребенок, ожидавший трансплантации, и Кантровиц стал переживать, что общественность может подумать, будто он решил поспешить, чтобы урвать кусочек славы, если тоже сделает подобную операцию. Но четвертого декабря в Медицинский центр Маймонида доставили идеального донора – ребенка с анэнцефалией, – и Кантровиц решил не отказываться от своих планов. Через два дня он провел операцию, но крошечный пациент – мальчик двух недель от роду – прожил всего несколько часов, а потом пересаженный орган отказал. В начале января второй пациент, на этот раз взрослый, умер через несколько часов после операции. Хотя Кантровиц и повторил достижение Барнарда, он стал первым из многих, кто понял, насколько тяжело добиться окончательного успеха.

Уже через несколько дней Норман Шамвэй тоже вступил в клуб трансплантологов. У его первого пациента, мужчины 54 лет, дела сложились несколько лучше, чем у пациентов Кантровица. Примечательно, что операция была проведена менее чем через сутки после доставки в больницу пациента с терминальной сердечной недостаточностью. Донорское сердце принадлежало женщине 43 лет, которая перенесла обширный инсульт. Проведенная шестого января операция прошла как по нотам, но, увы, уже через несколько часов начались осложнения, справиться с которыми так и не удалось. После двух недель борьбы с инфекциями и желудочно-кишечным кровотечением пациент умер.

В начале февраля Барнард прилетел в Лондон, чтобы участвовать в телевизионных дебатах в рамках специального выпуска «Барнард встречается со своими критиками» научно-популярной передачи «Мир завтрашнего дня». Это было грандиозное событие. Среди аудитории скромной студии было много выдающихся британских хирургов и врачей, а также несколько откровенных противников пересадки сердца. Тон дискуссии с самого начала был явно недружелюбным: после первой операции Барнарда трансплантация была проведена еще пяти пациентам, из которых к тому времени в живых оставался только один, и общественность уже начала менять свое мнение относительно чудодейственности операций по пересадке сердца. Особенно резкая критика исходила от хирурга-трансплантолога Роя Кална (позже сэр Рой), считавшегося в свои 37 лет ведущим британским экспертом в данной области. Открыв первый эффективный иммунодепрессант под названием «азатиоприн», он уже активно занимался пересадкой почек и в тот год стал первым европейцем, пересадившим печень. Решение о проведении операции он поддержал, однако осудил сопровождавшую его «тошнотворную» рекламу, а также высказался против решения опубликовать фотографии пациента и донора. Еще более враждебным настрой был у писателя и тележурналиста Малькольма Маггериджа, убежденного католика, чьи комментарии явно были основаны на религиозных постулатах. Назвав трансплантацию органов «глубоко противным» занятием, он предложил задуматься о том, «как разгневает Небеса идея о том, что наши тела – лишь набор запчастей».

И все же недовольные были в меньшинстве. Другой кардиохирург, Дональд Лонгмор, отверг несколько «раздутый» аргумент про этическую сторону вопроса и подчеркнул захватывающие возможности такой операции. Он представил одного из своих пациентов – Билли Брэдли, бывшего молочника. Тот появился на сцене в инвалидной коляске, и шум в зале разом затих, когда он начал негромко рассказывать, что уже пять лет ждет возможности получить новое сердце. «Я соглашусь хоть завтра, если мне представится такой случай», – сказал он. «Я могу стать новым человеком, я могу жить нормальной жизнью вместо вот этого». Итак, довольно нервные дебаты закончились порцией отрезвляющей реальности.

1968-й обещал стать самым громким годом в истории кардиохирургии. Все вдруг кинулись проводить операции по пересадке сердца. Как заметил Адриан Кантровиц в специальном выпуске «Американского кардиологического журнала»: «Крайне необычно, что новая хирургическая процедура, экспериментальная по своей природе, была так быстро принята в клиническую практику столь многими разными центрами по всему миру». К концу октября было проведено в общей сложности более шестидесяти операций в Индии, Венесуэле и Чехословакии, а также в ведущих медицинских центрах Америки и Европы. Многие из них вообще не следовало бы проводить, так как за них брались хирурги с минимальными знаниями о процедуре, работавшие в больницах, где не знали почти ничего про сложную проблему отторжения. Как заметил выдающийся американский хирург Лайман Брюэр, эта операция стала статусной, и ее стремился сделать всякий, кто хотел добиться известности.

Одним из самых продуктивных среди первых трансплантологов был Дентон Кули, открыто признавший свое сожаление по поводу того, что не стал первым. Узнав про операцию Барнарда, он отправил ему поздравительную телеграмму, в которой, между прочим, заметил, что и он вскоре будет докладывать о своих первых ста операциях. Первую, однако, он сделал лишь в мае – его пациентом был 47-летний бухгалтер. Дела шли довольно неплохо, пока полгода спустя не начался процесс отторжения. Повторная пересадка также не увенчалась успехом, и пациент вскоре умер. У Кули – который гордился своей скоростью и точностью – уходило всего три часа на операцию, Барнарду на это понадобилось восемь. Он был опьянен последовавшим общественным признанием и признавался одному из коллег, что смаковал тот факт, что публика воспринимает его «суперхирургом». «В один миг, – сказал он, – хирург становится некоего рода божеством!» К концу года Кули провел восемнадцать операций, в том числе пересадку сердца двухмесячной девочке. В живых, однако, оставались лишь шестеро из его пациентов, и проживший дольше всех умер через год с небольшим после пересадки.

Если эти результаты были не особо впечатляющими, то общая картина обнадеживала еще меньше: в ходе проведенного в 1968 году исследования было выяснено, что менее половины из шестидесяти пяти пациентов, кому за предшествовавший год пересадили сердце, были все еще живы. Первые результаты оказались настолько плачевными, что от идеи пересадки человеческого сердца могли вскоре и вовсе отказаться, если бы не призрачный луч надежды – второй пациент Кристиана Барнарда, бывший стоматолог по имени Филип Блайберг, прожил с пересаженным сердцем более девятнадцати месяцев. После длительной и тяжелой реабилитации он стал первым пациентом, который смог покинуть пределы больницы, перед этим получив невиданную возможность – он смог подержать в руках свое собственное мертвое сердце. Этому эпизоду был посвящен заголовок его книги «Рассматривая собственное сердце», в которой он рассказал, каким удивлением для него стало получение мировой известности. Каждый день его квартиру наводняли букеты цветов, а он получал бесконечные предложения выступить с речью и появиться на телевидении. Мировая общественность постепенно стала узнавать, что большинство пациентов после трансплантации жили в больнице, всего несколько, довольно несчастных, недель. Но фотографии этого жизнерадостного мужчины из Южной Африки – то в спортивном пиджаке регбийного клуба, то плавающим в море – давали надежду, что в один прекрасный день операции по пересадке сердца все же оправдают завышенные ожидания общественности.