Читать книгу "Дело сердца. 11 ключевых операций в истории кардиохирургии"

В сентябре 1960 года 200 экспертов со всего мира, в том числе самые выдающиеся кардиохирурги того времени, собрались в отеле Edgewater Beach Hotel в Чикаго на конференцию, целью которой было решить будущее искусственных клапанов сердца. На ней обсуждалось бесчисленное множество разных подходов, однако единодушия по поводу идеального материала и конструкции достигнуть так и не удалось. Было множество неудач, в то время как успеха удалось добиться лишь Нине Браунвальд, тридцатидвухлетнему хирургу из Национального института кардиологии в Мэриленде. Браунвальд, будучи одной из первых женщин в кардиохирургии, выросла в Бруклине и прошла подготовку под началом Чарльза Хафнейджела. Вместе с Теодором Купером, ее коллегой, они взялись за создание протеза, который максимально точно копировал бы внешний вид и функционал настоящего клапана. Сделав гипсовый отпечаток обычного митрального клапана, они изготовили точные копии из полиуретана, к которым затем прикрепили искусственные сухожильные хорды, сплетенные из тефлоновых волокон, чтобы с их помощью закрепить створки клапана на поверхности сердца. После успешных экспериментов на собаках Браунвальд вживила такой клапан пяти пациентам с митральной регургитацией. Четверо умерли вскоре после операции, однако пятый прожил три месяца – это был первый случай, когда протез митрального клапана проработал дольше нескольких часов. Одним из первых, поздравивших ее с этим достижением, был Альберт Старр, который, комментируя ее доклад, рассказал, что работает над созданием своего собственного искусственного клапана и считает его «многообещающим».

В конце заседания с обращением выступил доктор Алвин Мерендино. Он сказал, что понимает, почему многие исследователи разочаровываются в успехе, однако вместе с тем призвал сохранять позитивный настрой: «К сожалению, никому так и не удалось создать тот самый клапан. И тем не менее справедливости ради стоит сказать, что наша конференция заканчивается на по-настоящему вдохновляющей ноте». Его оптимизм оказался совершенно оправданным: две недели спустя Альберт Старр прооперировал Филипа Амундсона, после чего уже не оставалось никаких сомнений в том, что тот самый клапан был создан.

Интерес к проблеме создания искусственного клапана появился у Старра по чистой случайности ближе к концу 1958 года, когда с ним решил встретиться бывший инженер Лоуэлль Эдвардс. Появившийся в кабинете Старра пожилой мужчина, трясущийся от болезни Паркинсона, поначалу не произвел на него должного впечатления: на нем был костюм для гольфа и кроссовки, и предлагал он весьма странные идеи. Эдвардс объяснил, что заинтересовался системой кровообращения человека, и ему казалось, что с помощью медицинского специалиста ему удастся сконструировать искусственное сердце. Согласившись, что идея великолепная, Старр указал на то, что за десять лет исследований хирургам так и не удалось создать даже искусственный клапан. Тогда они сошлись на том, что будут вместе работать над менее амбициозным проектом: разработкой протеза митрального клапана. Когда Эдвардс покинул его кабинет, Старр задумался, не окажется ли этот старик в потрепанной одежде, называющий себя богатым изобретателем, попросту странным чудаком, но сомнения тут же рассеялись, как только Старр увидел, что Эдвардс садится в припаркованный на улице роскошный «Кадиллак».

Несмотря на некоторую эксцентричность, Эдвардс был кем угодно, только не чудаком. Тяга к инженерному делу была у него в крови: много лет назад его отец, механик-любитель, сконструировал генератор, а также приводящий его в движение паровой двигатель, чтобы обеспечить свой родной город электрическим освещением. Вдохновленный его примером, Лоуэлль сначала пошел учиться на инженера-электрика, после чего стал заниматься гидравликой. Еще в юные годы он сконструировал машину, которая с помощью водяных струй сдирала кору со стволов деревьев, это было чрезвычайно полезное изобретение для Орегона, основу экономики которого составляла лесная промышленность. Самым же значимым его изобретением стал топливный насос для самолетов, летающих на большой высоте. В годы Второй мировой войны этот насос был установлен практически на всех военных самолетах США, и Эдвардс разбогател. Когда он познакомился со Старром, то на доходы от своих более чем шестидесяти патентов он жил совершенно беззаботно и в полном достатке.

Альберт Старр был моложе Эдвардса почти на тридцать лет, однако в их совместном проекте назвать его младшим партнером язык не поворачивался. Будучи еще одним учеником Альфреда Блэлока, в свои тридцать два он уже был опытным хирургом и военным ветераном, прошедшим в качестве врача Корейскую войну и прооперировавшим более тысячи раненых, вынесенных с поля боя. Старр и Эдвардс с головой погрузились в свои исследования – они встречались как минимум раз в неделю, чтобы обсудить возможные материалы и конструкторские решения. Они предположили, подобно большинству коллег Старра, что эффективный протез должен обладать максимальным сходством с настоящим клапаном, и первые прототипы они тщательно скопировали с митрального клапана человека, изготовив обе створки из гибкого пластика. Когда Старр имплантировал эти устройства собакам, результаты были одинаково плохими. Животные умирали в течение нескольких дней: вскрытия показывали, что на швах, крепящих клапан к сердцу, формировались кровяные сгустки, которые увеличивались в размере и в конце концов полностью закупоривали просвет клапана. После смерти нескольких собак Старра внезапно осенило: что, если в своих попытках скопировать естественное анатомическое строение они шли по ложному следу? Может быть, гемодинамика – процесс движения крови через клапан – играла куда более важную роль, чем его внешний вид?

Избавившись от необходимости копировать настоящий клапан, Старр и Эдвардс стали искать альтернативу. Одним очевидным примером было устройство Хафнейджела, который даже не пытался повторить анатомию человека, другим – искусственный клапан, недавно разработанный Генри Эллисом из клиники Майо в Миннесоте. В нем не было створок – вместо этого использовался пластмассовый шарик, заключенный в каркас из трех загнутых стоек. Круговая основа клапана, обшитая кольцом из ткани, пришивалась к фиброзному кольцу митрального клапана между левыми предсердием и желудочком так, чтобы каркас выступал в желудочек. Когда сердце расслаблялось и давление в предсердии оказывалось выше, чем в желудочке, шарик придавливало к противоположному концу каркаса, благодаря чему кровь свободно затекала в желудочек. Когда же желудочек сокращался, то повышенное давление возвращало шарик обратно в отверстие, тем самым загораживая его и препятствуя обратному течению жидкости. Это было проверенное временем инженерное решение, уже давно применяемое в клапанах для различных целей, – его история относится к зарегистрированному еще в 1858 году неким Д. Б. Уильямсом патенту на «улучшенную пробку для бутылок».

Работая на севере Орегона в своем гараже, пристроенном к летнему домику, Эдвардс наконец сделал прототип устройства, который тут же показал поразительные результаты: собаки, которым его имплантировали, проживали теперь после операции несколько недель, а не дней. Но, как известно, первый блин всегда комом, и последующие эксперименты Эдвардса давали Старру ценную информацию по поводу того, что они делали не так. У Эдвардса было полно свободного времени, которое он мог посвятить этому проекту, и каждые несколько недель он предоставлял новый образец для тестирования, тем самым давая Старру возможность оценить эффективность большого количества разных моделей клапана. В результате он имплантировал их более чем сорока собакам, причем каждый раз результат был немного лучше предыдущего – одно из животных, лабрадор по кличке Блэкки, прожил целых тринадцать месяцев.

В начале лета 1960 года заведующий отделением кардиологии больницы Герберт Грисвольд посетил лабораторию, в которой Старр проводил свои эксперименты на животных и обнаружил в ней полно здоровых, счастливых собак, внутри которых вовсю щелкали механические клапаны. Впечатлившись такими результатами, Грисвольд предложил Старру начать проводить операции на людях, добавив, что готов направить к нему дюжину пациентов с болезнями митрального клапана, которым это может помочь. Поначалу Старр не хотел за это браться: собаки с вживленными клапанами жили несколько месяцев, однако это не означало, что те же клапаны будут должным образом годами работать в сердце человека. За двадцать лет работы клапан должен был бы более 800 миллионов раз открыться и закрыться. Производство настолько долговечного устройства было на грани инженерных возможностей. К счастью, ассистенты Старра все-таки соорудили машину, которая открывала и закрывала клапан с невероятной скоростью – шесть тысяч раз в минуту, и получалось, что три недели тестирования были равнозначны сорока трем годам работы клапана в теле пациента. Когда они показали Старру, что прошедшие через такую проверку клапаны практически не изнашивались – диаметр шарика из твердого пластика оставался почти без изменений, – его наконец удалось убедить, что устройство готово для клинических испытаний на людях.

Первым пациентом стала девушка с митральным стенозом, которая перенесла уже две операции, и теперь ее состояние было настолько плохим, что она была вынуждена проводить все свое время в кислородной палатке. Старра ждал приятный сюрприз: с технической точки зрения оперировать на человеке было гораздо проще, чем возиться с маленьким собачьим сердцем. Когда пациентка очнулась от наркоза, он вместе с главным врачом больницы Ходом Левисом пошел ее навестить. Старр с интересом наблюдал, как его начальник, склонившись над пациенткой и приложив к ее груди стетоскоп, слушает, подергивая усами, непривычное щелканье устройства, находящегося внутри ее сердца. Все указывало на то, что операция прошла успешно. Но несколько часов спустя пациентка решила перевернуться на другой бок и тут же умерла. Рентген показал, что после операции внутри ее сердца остались пузырьки воздуха, которые, оказавшись в кровотоке, закупорили сосуды мозга, что и убило ее мгновенно.

Когда пришел черед Филипа Амундсона, чье здоровье после двух предыдущих неудачных операций было в весьма плачевном состоянии, Старр поклялся, что такой случай больше не повторится. Он прооперировал своего второго пациента 21 сентября. Вскрыв грудную клетку, он подсоединил Амундсона к аппарату искусственного кровообращения, чтобы остановить его сердце. Он сделал надрез в левом предсердии, обнажил митральный клапан. Затем вырезал его деформированные створки, оставив ровно столько ткани, чтобы к ней можно было пришить новый, искусственный клапан. Двадцать швов было наложено вокруг фиброзного кольца – это была поистине ювелирная работа, швы должны были быть на строго определенной глубине и одинаковом расстоянии друг от друга. Затем у основания протеза пришили кольцо из ткани и аккуратно поставили его на место. Сердцу дали наполниться кровью, и когда Старр убедился, что внутри не осталось воздуха, он зашил разрез и выключил аппарат искусственного кровообращения. Впервые за десять лет у Филипа Амундсона был полностью работоспособный митральный клапан.

Амундсон полностью поправился – это был лучший стимул, и у Старра появилась уверенность в новом устройстве. Из его первых шести пациентов умер только один. Состояние остальных пяти значительно улучшилось – это был отличный результат, если учесть, что Старру позволяли оперировать только самых безнадежных больных. Рассказывая в начале 1961 года о своих достижениях на хирургической конференции, Старр признал, что поначалу неестественная конструкция клапана – шарик в каркасе – казалась ему «отталкивающей», однако его эффективность оказалась бесспорной, и уже несколько месяцев спустя этот протез использовался в больницах по всей Америке.

У протеза Старра – Эдвардса очень быстро появились конкурирующие модели. В 1960-х годах одно за другим стали появляться новые виды механического клапана, а наличие собственного имени в его названии стало для хирурга показателем его положения: Браунвальд, Кули, Дебейки и Лиллехай – все были удостоены этой чести. В некоторых моделях для контроля кровотока вместо шарика применялся металлический диск, однако ни одна из новых моделей не показала такого же потрясающего результата, как устройство Старра – Эдвардса, которое еще много лет сохраняло лидирующую позицию на рынке. Они подарили хирургам простой и надежный искусственный клапан, о котором они так долго мечтали, но, впрочем, и у него были свои недостатки. В частности, он был слишком громоздким: он не работал должным образом у пациентов с патологически узкой аортой.

Поиски оптимального варианта привели к одному из самых ужасных скандалов в истории хирургии. В 1979 году на рынок был выпущен выпукло-вогнутый клапан Бьорка – Шили. Через несколько месяцев после первой операции стали появляться сообщения о внезапной смерти пациентов. Из-за производственного брака протез расшатывался и разваливался, вызывая сильнейшую регургитацию. К всеобщему возмущению, почти 86 000 устройств успели имплантировать пациентам, прежде чем бракованные модели были наконец изъяты из продажи. К 2005 году они перестали работать более чем у шестисот пациентов, так клапан Бьорка – Шили стал самым смертоносным медицинским изделием, когда-либо использовавшимся в хирургии. Позже выяснилось, что «Пфайзер» – фармацевтическая компания, занимавшаяся производством клапана, – давно знала об этой проблеме, однако скрывала ее от регулирующих органов. Этот проступок стоил им сотен миллионов долларов, которые компании пришлось потратить на компенсации и штрафы.

Эта трагическая история могла навсегда подорвать уверенность в безопасности искусственных клапанов, однако, к счастью, у протеза Бьорка – Шили уже был успешный конкурент. В начале 1970-х годов молодой предприниматель Мэнни Виллафана основал биотехнологическую компанию для производства искусственного клапана нового образца. Вместо шарика или диска для регулирования кровотока в нем использовались две створки наподобие крылышек бабочки, прикрепленных на шарнирах к центру отверстия клапана. Виллафана выбрал этот двулепестковый дизайн не по каким-то научным причинам, а в качестве маркетингового хода: он решил, что это выделит его на фоне всех уже существующих моделей. По воле случая такой ход оказался лучшим коммерческим решением. Это устройство стало огромным шагом вперед по сравнению с моделями, где использовался шарик, – оно было достаточно маленьким, чтобы поместиться в артерии у любого пациента, а также гораздо больше походило на настоящий митральный клапан. Впервые имплантированный в 1977 году и вскоре скопированный другими компаниями, двулепестковый механический митральный клапан оказался настолько надежным, что широко используется и по сей день.

* * *

Искусственные клапаны известны своей надежностью и эффективностью: они служат десятилетиями, и пациенты могут рассчитывать с ними на нормальную жизнь. Тем не менее, несмотря на все это, каждый год их ставят все меньше и меньше. Все дело в том, что существует альтернатива, которая разрабатывалась параллельно с клапаном Старра – Эдвардса и другими протезами, – и вот, полвека спустя она становится более предпочтительным вариантом для многих пациентов.

В 1950-х годах, когда хирурги начали понимать, с каким количеством проблем связана разработка искусственного клапана, Гордон Мюррей принялся разрабатывать другие варианты. Десятью годами ранее Роберт Гросс стал первым хирургом, использовавшим артериальные имплантаты для лечения коарктации, – отрезками кровеносного сосуда, взятого у трупов, он заменял пораженный участок аорты пациента. Мюррей предположил, что эту методику можно усовершенствовать и брать для пересадки участки аорты, содержащие работоспособный клапан. В 1955 году он прооперировал юношу двадцати двух лет, поставив ему аортальный клапан, взятый из тела умершего за десять дней до этого тридцатитрехлетнего мужчины. Подобно Хафнейджелу, Мюррей решил имплантировать клапан в нисходящую дугу аорты, решив, что ставить его в правильное с анатомической точки зрения место будет слишком сложно с технической точки зрения. Его пациент быстро пошел на поправку и уже полтора года спустя мог заниматься тяжелым физическим трудом. Восемь последующих операций оказались не менее успешными – имплантат продолжал работать вплоть до шести лет после операции.

Хотя это и было прогрессом, неестественно расположенный клапан был все же далеко не идеальным решением. Мюррей ставил свои имплантаты примерно в десяти сантиметрах от выходного отверстия левого желудочка: хотя они и уменьшали процентов на пятьдесят аномальный кровоток, значительное количество крови по-прежнему проходило обратно в сердце от магистральных сосудов верхней части тела. Эта остаточная регургитация уменьшала количество перекачиваемой с каждым ударом сердца крови, тем самым подвергая его значительной дополнительной нагрузке. Летом 1962 года хирургу из Лондона наконец удалось разместить аортальный имплантат в естественном положении.

Дональд Росс родился и вырос в Южной Африке – где одним из его одноклассников был некий Кристиан Барнард, – после чего перебрался в Великобританию. Он был заинтересован идеей пересадки клапанов, однако понимал, что без какого-то надежного метода их консервации подбирать подходящие имплантаты будет непросто: ведь хирурги не могли просто полагаться на то, что в течение недели перед операцией умрет подходящий донор. Он узнал о работе двоих исследователей из Оксфорда, Карлоса Дурана и Альфреда Ганнинга, которые обнаружили, что если погрузить клапаны в диоксид этилена и высушить их методом сублимации, то они могут храниться при комнатной температуре довольно долго.

Впервые опробовать новую методику получилось почти случайно – Дональд Росс пытался восстановить сильно поврежденный болезнью аортальный клапан у мужчины средних лет, но, как он сам потом сказал, «вся эта штука в итоге развалилась и ушла в вакуумный отсос». Это была настоящая беда, так как искусственных клапанов в Англии тогда не было. В отчаянии Росс послал за донорским клапаном – у него было несколько экспериментальных, высушенных методом сублимации имплантатов – и вшил его пациенту. Предполагалось, что это была временная мера: Росс намеревался заменить аллотрансплантат механическим клапаном, как только сможет его раздобыть. В итоге, однако, этого не понадобилось, так как пациент поправился и прожил еще три года. После этого в своем докладе Росс изложил еще более радикальную идею, предложив заменять неисправный аортальный клапан легочным клапаном самого пациента, а вместо легочного, в свою очередь, ставить аллотрансплантат. Это может показаться слишком громоздким и сложным способом, но в этом предложении, однако, была твердая логика: оба клапана практически идентичны, и хотя легочный клапан работает при давлении, которое ниже аортального, исследования показали, что после пересадки в аорту он быстро адаптируется и приобретает необходимую дополнительную жесткость. Прошло еще пять лет, прежде чем Росс воплотил свою идею в жизнь, но операция – которую стали называть процедурой Росса – быстро себя оправдала. Она оказалась особенно эффективной для детей, так как новый аортальный клапан рос вместе с пациентом, – многие хирурги и по сей день прибегают к этой процедуре.

Методика использования высушенных методом сублимации аллотрансплантатов, в отличие от многих других, сразу же приобрела популярность, и вскоре с ее помощью были прооперированы десятки пациентов. Ее появление было принято с большим энтузиазмом – казалось, что наконец-то нашли оптимальное решение проблемы неисправных клапанов. Но прошло несколько лет, и пациенты начали возвращаться в больницу с симптомами недостаточности клапанов – когда образцы изучили под микроскопом, то обнаружили в них тревожные признаки сильного износа. В итоге аллотрансплантаты все-таки так и не стали долгожданным решением проблемы.

Одним из тех, кто с интересом наблюдал за развитием данных событий, был молодой врач из Парижа Ален Карпентье. Любовь к нововведениям у Карпентье, которому было суждено стать одним из величайших кардиохирургов в мире, появилась еще в годы стажировки, когда он попал под влияние Роберта Джудета, разработчика протеза тазобедренного сустава. После мучительных раздумий он решил пройти специализацию в кардиохирургии – его привлекало стремительное развитие этой области медицины. В своих первых операциях на клапанах Карпентье использовал протезы Старра – Эдвардса, однако наличие постоянных осложнений вынудило его начать искать альтернативный вариант. Первую операцию с использованием аллотрансплантата он провел в Париже, однако из-за французских законов – согласно которым между моментом наступления смерти и изъятием донорских органов должно было пройти не менее двух суток – было практически невозможно гарантировать безопасную пересадку полученных клапанов.

Большинство органов пересадить от одного человека к другому не так-то просто, потому что вскоре после имплантации их обнаруживает и начинает атаковать иммунная система пациента – организм отторгает чужеродные ткани. А особенность клапанов сердца в том, что они состоят главным образом из коллагена – жесткого волокнистого белка, который иммунная система игнорирует. Этот факт значительно упрощал дело и делал возможным операции по пересадке клапанов от одного человека другому, так как вероятность отторжения была сведена к минимуму. Кроме того, в связи с этим возникала одна интригующая идея: почему бы не использовать трансплантаты, полученные от другого вида животных? Вероятность отторжения животного коллагена была не выше, чем тканей другого человека, и тогда клапаны можно было бы выращивать на заказ, чтобы они были легкодоступны в любое время и в любом месте. Эта методика получит впоследствии название «ксенотрансплантация» – от греческого «xenos», что переводится как «чужой».

Два года Карпентье вместе со своим коллегой Жан-Полем Бине экспериментировал с ксенотрансплантатами, взятыми от разных видов животных. Но какой все же лучше? Нужен был клапан подходящего размера и схожий с человеческим по анатомическому строению. Наиболее подходящим оказался клапан, взятый у гориллы, которую усыпили в частном зоопарке принца Ренье в Монако. Но все же идея разводить горилл ради клапанов сердца была заведомо проигрышной, и тогда остановились на трех животных, которые могли бы обеспечить клапанами любого нужного размера: самые маленькие клапаны можно было брать у ягнят, среднего размера – у свиней, а самые большие – у телят. В сентябре 1965 года в Париже хирурги поставили свиной клапан в сердце сорокасемилетнего пациента – это была первая из восьмидесяти подобных операций. Первые результаты были превосходными, но все же износ клапана по-прежнему оставался серьезной проблемой – состояние многих пациентов ухудшалось через два-три года после операции. Карпентье использовал для хранения трансплантатов раствор на основе ртути, но решил подыскать вещество, которое обеспечивало бы им более надежную защиту.

Это была проблема химического, а не медицинского характера, и Карпентье начал свои поиски с изучения альдегидов – группы соединений, применявшихся для бальзамирования и покраски кожи. Методично перебрав более пятидесяти из них, Карпентье наткнулся на глутаральдегид – вещество, которое уже использовалось в микроскопии для сохранения биологических образцов в их изначальном состоянии. Карпентье обнаружил, что обработка клапана сердца этим химическим соединением делает его не только невидимым для иммунной системы, но еще и способствует его укреплению. Когда эксперименты показали, что при контакте человеческих и свиных клеток нередко начинается воспалительный процесс, Карпентье соорудил вокруг стыка тканей каркас из полимерной ткани. После добавления сделанного человеком материала получился составной трансплантат, для которого Карпентье придумал название «биопротез» – то есть искусственное устройство, созданное из биологического материала.

Не за горами было еще одно усовершенствование – результат работы шведского хирурга Оке Сеннинга. Он разрабатывал несколько иной подход. Недовольный быстрым разрушением аллотрансплантатов, а также сложностью их получения, он решил сделать свой собственный трансплантат с нуля. После удаления неисправного клапана он использовал полоски широкой фасции – плотной ткани из бедра пациента, – чтобы соорудить замену клапану. Методика себя оправдала, а использование собственных тканей пациента исключало вероятность отторжения. Вместе с тем каждый клапан приходилось скрупулезно, створка за створкой, воссоздавать буквально из ничего – подобная операция требовала исключительного умения и сноровки. Дональду Россу пришла идея, что можно сэкономить немало времени и сил во время операции, если делать клапаны из широкой фасции заранее на специальном каркасе, а потом пришивать их в нужное место пациенту. Таким способом ему удалось соорудить замены для аортального, митрального и трехстворчатого клапанов – порой заменяя в одном сердце сразу два или три. Первые результаты были невероятно успешными, однако несколько лет спустя биопротез начинал отказывать, и коллега Росса, Мариан Ионеску, родом из Румынии, начал искать материал, который был бы более долговечным.

Ионеску понял, что вовсе не обязательно использовать ткани самого пациента: успешное применение ксенотрансплантатов доказало, что в организме приживаются и клапаны, взятые у некоторых видов животных. Руководствуясь работой Карпентье, он стал обрабатывать глутаральдегидом ткань из коровьего перикарда – жесткой оболочки, окружающей сердце животного. После обработки ткань разрезалась на полоски, из которых затем изготавливался клапан с тремя створками, закрепленными на обернутом тканью проволочном каркасе. Эта новая методика открыла множества возможностей: клапаны всех размеров теперь можно было изготавливать заранее и хранить почти неограниченное время при комнатной температуре. Хирург, которому понадобился клапан для замены, мог бы просто брать биопротез подходящего размера с полки в специальном хранилище. Эти биопротезы в итоге оказались более долговечными, чем свиные клапаны, – они работали без сбоев до двадцати лет.

К 1980-м годам у хирургов были две замечательные альтернативы для пациентов с серьезными заболеваниями клапанов сердца – механический клапан или биопротез. У обоих вариантов были и плюсы и минусы. Так, механические клапаны практически не изнашивались, но были для организма инородным предметом, что повышало риск образования тромбов. Чтобы свести эту опасность к минимуму, пациенты были вынуждены до конца жизни принимать антикоагулянты. Клапаны из живой ткани в этом плане гораздо лучше – они реже вызывали подобного рода проблемы, однако срок их службы не превышал двадцати лет. В результате молодым пациентам ставили, как правило, механические клапаны, а пожилым чаще всего доставались биопротезы.

Так почему же тогда лечение болезней клапанов сердца не сводится только к выбору подходящего протеза и его трансплантации пациенту? На протяжении многих лет такой подход действительно был стандартным, однако в наши дни врачи делают все, что в их силах, чтобы избежать использования устройств, на усовершенствование которых ушли десятки лет непростой работы. Это может показаться странным, но все дело в том, что параллельно с технологиями развивались и основные принципы хирургии. Клапаны сердца, с которыми мы рождаемся, совершенствовались на протяжении миллионов лет эволюции, и даже самые сложные протезы не могут с ними сравниться. Так зачем же заменять идеальный клапан чем-то, что по определению будет работать хуже?

Этим вопросом Карпентье задался как-то вечером 1967 года, выходя из больницы Бруссе в Париже, в которой тогда работал. Проходя через старинную арку на входе, он обратил внимание на ее сходство с митральным клапаном: железные ворота напоминали створки клапана, а сама арка играла роль фиброзного кольца, к которому они крепятся.

Если бы арка или ворота были частично разрушены, то хороший архитектор восстановил бы их изначальные очертания. В частности, он бы мог восстановить изгиб арки с помощью поддерживающих конструкций подходящего размера и формы, которые бы соответствовали геометрии ворот. Очевидно, что хирург должен предпринимать то же самое и для митрального клапана!

Озарение Карпентье полностью изменило подход к лечению болезней клапанов. Он осознал, что в большинстве случаев митральной регургитации неисправный клапан можно восстановить, вместо того чтобы полностью его заменять. Он понял, что вокруг растянутого фиброзного кольца можно поставить другое жесткое кольцо, сблизив тем самым створки клапана так, чтобы они снова плотно закрывались. Протестировав несколько разных вариантов колец, Карпентье пришел к заключению, что лучше всего для этой цели подходят кольца в форме почки. Новая операция получила название «аннулопластика». Карпентье в течение нескольких лет провел углубленное исследование различных видов деформации клапанов сердца из-за болезни. В результате этой работы он создал ряд новых методик, которые можно было применять для восстановления митрального клапана: отсечение лишней ткани, натяжение обвисших створок с помощью швов и даже перемещение сухожильных хорд. Этот новый арсенал способов борьбы с болезнями клапанов иногда называют французской коррекцией – это игривое название было предложено самим Карпентье. После тридцати лет активного применения этих методик стало очевидно, что они дают нечто, чего ни один протез дать не сможет: полное излечение. Клапан из живой ткани – это лишь временное решение проблемы, а пациенту с механическим протезом приходится пожизненно принимать специальные лекарства. Как сказал сам Карпентье: «Про исцеление можно говорить только тогда, когда хирург приложил усилия, чтобы восстановить клапан, придать ему прежнюю подвижность, вернуть отверстию в клапане его изначальную, созданную самим Господом Богом форму».

Хирургов часто обвиняли в том, что они играют в Бога. После десятилетий борьбы с разрушительными последствиями болезней клапанов они наконец-то поняли, что копировать труд Создателя порой предпочтительней, чем ставить себя на его место.