Текст книги "Анекдоты для богов Олимпа. Оглядитесь – боги среди нас!"

На улице тем временем немного потеплело. Или это Гермеса грела мальвазия и предстоящая «шутка»? Он повернул в сторону, противоположную той, где по-прежнему топтался часовой. Здесь была хорошо утоптанная дорожка, которая привела в тупичок, на площадку, где снег был окрашен в интенсивно-желтой цвет.

– Цивилизация, однако, – усмехнулся Франц, поворачивая в другую сторону – к задней глухой стене бревенчатого барака.

Именно в этом направлении махнул рукой капитан, раскрывая перед богом военную тайну. Проблем в исполнении коварного замысла Гермес не видел. Если даже каменные стены эфесского храма, политые огненной мальвазией, горели, и не желали гаснуть под потоками льющейся на них воды, то эти сухие бревна…

– Главное, чтобы никто не помешал, – Франц оглянулся на желтый натоптанный пятачок.

Никто не помешал. Гермес не пожалел мальвазии. Скоро вся стена была темной – от влаги, на удивление быстро впитавшейся в сухое дерево. В тишине гор, нарушаемой лишь едва доносившимся поскрипыванием снега под ногами часового, неожиданно громко треснуло кресало. Стена занялась огнем практически сразу; поначалу осветилось синим цветом лишь небольшое пространство – это горела мальвазия. Поджигатель не стал дожидаться, когда огонь наберет силу; станет желтым, а потом обретет красноватый оттенок горящей весело и беспощадно древесины. В нем (не в первый раз, кстати) проснулось человеколюбие. Гермес совсем не желал гибели французских солдат. И офицеров тоже. А капитан – в этом он не сомневался – вряд ли был в состоянии оторвать голову от жесткой подушки в ближайшие…

– Нет, – подумал Франц уже на бегу, поворачивая за угол, и едва не сбивая с ног солдата, пританцовывающего на относительно чистом участке снега, – тут счет идет не на часы, а на минуты.

Солдат ринулся следом за ним, придерживая приспущенные панталоны руками. Он даже догнал быстроногого бога, и ворвался в казарму вслед за Гермесом. И первым заорал: «Пожар!», – заставив все помещение на несколько мгновений замереть от одного, такого страшного слова. А Франц нырнул в каморку капитана, и только тогда ему в спину ударил мощный слитный крик десятков глоток: «Горим! Спасайся!». Он заполнился гордостью – ведь спасался не только сам, но и тащил на улицу бормотавшего что-то, и даже упиравшегося всеми конечностями французского офицера.

– Я ужасно себя вчера вела?

– Это я тебя вчера вел…

Гермес довел капитана до безопасного места (на его взгляд безопасного, хотя давно уже понял – все в этой жизни относительно), безжалостно уронил его на снег, определив его дальнейшую судьбу в собственные трясущиеся руки, и повернулся к зданию. Точнее собрался повернуться. Именно в этот момент грохнуло в первый раз.

– Как-то несерьезно, – успел подумать он, и… полетел вперед, в обнимку с полураздетым капитаном, от мощной взрывной волны, которую погнал во все стороны второй удар.

Гермес не слабо приложился спиной к насту; пробил его и замер, придавленный тяжелой тушей капитана, который так и не выпустил бога из рук в этом нежданном полете. Гермес почему-то вспомнил Аполлона-Леонардо, его предложение полетать на парашюте. А потом и Лизу-Деметру; богиня вот так же крепко и жарко прижималась к нему в их последнюю ночь во Флоренции.

Тело капитана затряслось; из его уст в лицо Франца исторглись стоны вперемежку с густым перегаром – это по его спине барабанили осколки того, что недавно было теплым, хоть и совсем неуютным домом. Наконец, тяжелое тело замерло, и Гермес, шустро двигая конечностями, выполз из-под офицера, вполголоса ругаясь из-за забившегося за воротник снега. Впрочем, ругаться он тут же перестал; даже погладил ласково этот самый воротник, а потом и полушубок, что прилагался к нему. Остатки дома жарко горели сразу в нескольких местах, и ему было прекрасно видно – большинство французов выбежали на снег не одетыми; кто-то даже босым. Человеколюбие, кстати, уже покинуло бога. Теперь впору было подумать о боголюбии; о себе, любимом. Потому что в головы замерзающих, страдающих от похмелья и пережитого только что ужаса вояк совсем скоро придут вопросы. Среди них главный: «А с какой стати загорелась стена? И не приложил ли к этому свои преступные руки… хотя бы вот этот незнакомец? И есть ли у него какие-нибудь документы?».

Чему нас учит сказка о Русалочке? Она учит нас тому, что когда влюбляешься, нужно срочно делать ноги!

Гермес вспомнил жаркие объятия капитана, решил, что этап «влюбленности» в их отношениях на этом закончился, и стал бочком пробираться в сторону Чертова моста. А потом припустил к нему, что было сил, когда позади кто-то из французов гикнул, в спину ударил тугой снежок (никакого оружия солдаты в панике с собой не прихватили), и послышался грозный топот сапог… но не сзади, а спереди, от моста. Франц резко остановился, чтобы не напороться на штыки, которыми грозно ощетинилась шеренга других солдат, как раз ступивших на скрипучий снег. Он на всякий случай расстегнул полушубок, представляя на общее обозрение свой гражданский наряд, а потом пережил пару морозных мгновений, когда остановившийся перед ним гренадер замер, словно решая – не насадить ли этого французика на штык, словно бабочку. Гермес с облегчением выдохнул, когда русский солдат (конечно русский, кто же еще!) сдал чуть вправо, и уже за его спиной заполнил брешь в слитной шеренге.

Впрочем, Франц тут же повернулся, чтобы увидеть, как полураздетых французов сбивают в послушное тесное стадо, и как мимо него течет целая река изможденных, но вполне себе веселых русских. Это настроение выразил человек, русский офицер, остановившийся за спиной бога.

– Знатно бабахнуло, – воскликнул он, осматривая Гермеса с ног до теплой шапки на затылке, – кто это так?

– Я! – с понятной гордостью ответил Франц – на русском, естественно, языке.

Офицер неопределенно хмыкнул; особой доверчивостью он, по-видимому, не отличался. И Гермес его понимал – он и сам бы с подозрением отнесся к незнакомцу, так горячо подмазывающемуся к побеждающей стороне. Анекдот, что выплеснулся в лицо русского, вспомнился сам собой:

Чтобы соврать, фантазия не нужна. Фантазия нужна, чтобы тебе поверили!

– Во брешет, – остановился за спиной офицера седоусый солдат; явно ветеран не одной войны, – прям как Ляксандра Василич.

– Сам не бреши, – сурово осадил его еще один кряжистый усач, – наш генерал-фельдмаршал всегда по делу говорит, а этот гусь гогочет незнамо что…

– Вот ты, капрал, и отведи этого гуся к господину генерал-фельдмаршалу, – резко повернулся к парочке ветеранов, – заодно доложишь, что мост у неприятеля отбит; потерь нет.

– Это мы с удовольствием, – вытянулись оба солдата, – Ляксандра Василича порадовать – мы мигом.

– Мигом не надо, – осадил энтузиастов командир, – этого покормить, определить на ночлег. Пред очи господина главнокомандующего представить, только когда Александр Васильевич проснется.

Он поднял голову к небу, где нереально огромные звезды уже очистились от копоти догорающих обломков, и определил:

– Часа через три.

Гермес восхитился убежденностью в голосе сурового воина; сам он мог не спать сутками; но и поваляться в постели себе позволял – когда было настроение. Фельдмаршала, который встает раньше петухов, представить себе он мог с трудом.

– Какие тут петухи? – огляделся он вокруг, чтобы запечатлеть греющую сердце картину очередного варварского триумфа, – тут даже вороны не летают.

Его действительно покормили – скудно, но питательно; определили место в большой общей палатке, где он и проворочался даже меньше трех часов. Что-то назревало; какое-то событие, словно лавина, готово было засыпать его мириадами чувственных пластов. А ему был нужен лишь один – встреча с родичами.

Гермес вскочил даже раньше, чем откинулся полог палатки. Он вскочил, готовый к чуду. И едва не поперхнулся смехом, когда увидел это «чудо»: в окружении солдат-богатырей делал утреннюю гимнастику старичок, обнаженный по… Франц даже не сразу подобрал название тем белым просторным панталонам, что были надеты на седом ветеране. На трусы Эммы они не походили; на неведомые стринги, скорее всего, тоже нет. Он зябко повел плечами, которые были скрыты приятной тяжестью полушубка, и совершенно неожиданно для окружающих, а главное, для себя самого, разразился анекдотом:

– Семен Маркович, вы женаты?

– Разведен.

– И сильно развели?

– Трусы таки оставили…

– Какой Семен Маркович! – угрожающе зашевелил усами ближайший здоровяк в форме, – это же Александр Васильевич… граф Суворов-Рымникский. Генерал-фельдмаршал Священной Римской империи и главнокомандующий русской армии.

– Ух ты! – восхитился про себя Гермес, на всякий случай придав лицу выражение почтительности и даже почитания, – сам Суворов! Какой-то… совсем не великий.

Гвардейцы, образовавшие круг этой спортивной площадки, заворчали теперь все, но тут же замолчали, когда под босыми ногами генерал-фельдмаршала раздался первый скрип примятого снега. Суворов подошел вплотную к Гермесу; странное дело, последнему показалось, что это именно его сейчас разглядывает русский военачальник свысока, словно неведомую букашку. Такого чувства бог торговли и покровитель воров не испытывал, даже когда Зевс-громовержец отчитывал его за очередную проделку. Наконец, Суворов еще раз скрипнул снегом, переступив ногами, усмехнулся, и ответил Гермесу – к восторгу последнего, тоже анекдотом:

– Почему мужчины ходят дома в одних трусах?

– Потому что в двух трусах жарко.

Гермес едва не задохнулся морозным воздухом от радости, и не бросился на шею пока неведомому родичу. Но тот уже шел к своей палатке, махнув рукой Францу: «Следуй за мной!». Гренадеры вокруг, очевидно, что-то разглядели в этом жесте, потому что теперь он шел, купаясь в дружелюбии и приязни. А впереди снег едва не таял от волн любви, которыми суровые воины захлестывали русского военачальника. Впервые за долгие годы бог искренне позавидовал своему собрату, ставшему обычным человеком.

– Нет, не обычным, – воскликнул он, опять про себя, ныряя в откинутый полог палатки, – в науке воевать и побеждать, в величайшем искусстве увлекать за собой людей он уже встал на один уровень с богами, а некоторых, быть может, и превзошел.

– Ну, рассказывай, – повернулся к нему фельдмаршал, уже натянувший на себя мундир, – кто ты, и откуда. Я —Арес.

– Кто же еще, как не бог войны?! – воскликнул Гермес, наконец, заключая бога-родича в объятия, – а я Гермес. Сейчас просто Франц Бенуа… хранитель традиций Олимпа и вот этого.

Он выложил на стол поочередно каменный стакан и Книгу. Суворов взял в руки прежде всего последнюю. Его руки перелистывали страницу за страницей – так бережно, что пламя свечей, заливавших палатку светом, даже не шелохнулось. Наконец, он со вздохом отложил Книгу – в тот момент, когда от порога донеслось осторожное покашливание, и вошедший денщик (тоже седоусый и бравый, хоть и припадавший заметно на левую ногу) поставил на столик рядом с волшебным сосудом два котелка, исходящие паром. Он вышел, сопровождаемый благодарным кивком главнокомандующего; следующий кивок пригласил гостя к «пиршественному» столу. Гермес тоже кивнул, сел на какое-то подобие стула, лишенного спинки, и зачерпнул ложкой из котелка. И тут же едва не вскочил в изумлении – генерал-фельдмаршала и его гостя кормили точно такой же кашей, как и самого Франца Генуа вчерашним вечером. Вот этого Гермес точно не мог понять!

– Как тебя понимать?

– Понимать меня не обязательно. Обязательно любить и кормить вовремя.

Каша оказалась вкусной. Изумленный по-прежнему Гермес не заметил, как съел целый котелок. Рядом стукнул ложкой по дну своей посудины фельдмаршал. Франц негромко рассмеялся и протянул Суворову каменный стакан. Он предполагал, что великий полководец не страдал алкогольными излишествами; но мальвазия не была вином, хотя и горела лучше самого крепкого хлебного вина. Она действительно была самым крепким напитком из всех существующих во вселенной, если пожелать это; она же была лекарством, способным поднять на ноги смертельно больного человека… или бога. В общем, она была квинтэссенцией жизни; чистой энергией, которая позволяла людям жить, шевелиться, любить и свершать подвиги. Суворов довольно улыбнулся, отпил еще раз, а потом решительно отставил стакан в сторону.

– Все потом, – заявил он, – хочу наговориться, повспоминать. У нас есть полчаса времени.

– А потом? – невольно вырвалось у Гермеса.

– А потом у меня по расписанию война.

Позже, когда генерал-фельдмаршал ушел по своим бесконечным делам, оставив бога торговли в своей палатке, разлегшийся на жесткой кровати командующего Гермес улыбкой вспоминал каждое слово Суворова; его губы шептали такие родные имена – Афродита, Гефест, Посейдон, Гестия… В своих бесчисленных жизнях великий полководец неизменно оказывался на острие войн; не всегда главнокомандующим, но удачливым, любимым простыми солдатами командиром. А перечисленные им боги встретились ему, и не раз. Так что Гермес в который раз пожалел о своем решении не умирать; встретить какое-то знаковое решение в собственном теле.

– Ага, – пробормотал он, засыпая, – насквозь пропитанном мальвазией…

Во сне ему снились чудесные картинки дворца в русской столице; сама царица, она же Афродита; ее бесчисленные фавориты, среди которых совсем не в первых рядах стоял умелец Гефест. Увы, великая Екатерина и ее тысячелетний супруг уже несколько лет, как упокоились. Точнее, ждали встречи друг с другом в иных ипостасях. Так что спешить в Петербург, или куда еще, Гермесу спешить не было нужды. Он так и остался в русском войске, не мешая Суворову; скорее помогая – мальвазией и собственным присутствием. Он прошел с ним всю кампанию; разделил горечь предательства и непонимания собственным императором. А главное – радость от бесчисленных побед; крупных и совсем малых. Уже покинув войска, не решившись последовать за опальным героем в холодную Россию, он оглянулся мысленно назад, и поразился – ни одной, даже самой мелкой проигранной битвы; огромная разность в потерях русской и вражеской армиях, неизменно в пользу суворовской.

Арес с Гермесом простились, пообещав друг другу непременно встретиться. И свое слово бог торговли и воров сдержал. Через много лет Гермес, в очередной раз сменивший имя, все таки попал в Россию, в Санкт-Петербург. По улицам города не бродили – к его некоторому удивлению – медведи, и не скакали, истошно крича и разгоняя прохожих нагайками, казаки. Он вполне уверенно мог объясниться с местными жителями. Но для того, чтобы исполнилась его давнее обещание, было достаточно знать на русском языке всего одно слово, точнее фамилию: «Суворов». Его привели в храм, и оставили одного перед простой каменной плитой. Гермес рухнул на колени, не ощущая боли, и прочел короткую надпись, в которой не было ни одного лишнего слова: «Здесь лежит Суворов»…

4. Любовь на все времена

Эпизод первый: Рыцарь Круглого стола

Мир был прекрасен. Не первый мир, кстати – в жизни Гефеста, бога-кузнеца. Что нужно было для счастья молодого мужчины в самом расцвете сил, не обремененного долгами, вооруженного острым мечом и скачущего сейчас к королю, которого искренне уважал и любил? Для рыцаря Круглого стола Ланселота, пожалуй, сейчас не помешала бы небольшая встряска, битва с грозным соперником во славу Прекрасной дамы. Такая дама – хохотнул в душе Гефест, отдавший бразды правления телом и чувствами молодому рыцарю – у Ланселота была. Настоящая королева, между прочим. Кроме нее, были еще дамы, и немало. Да хоть сегодняшней ночью, в замке обедневшего барона, где славного рыцаря чествовали с некоторой опаской. Опаска была вполне оправданной; сэр Ланселот был известен своим буйством во хмелю. А еще – способностью почти мгновенно привязать к себе чувствами самую скромную девушку. Это уже отличался Гефест. За века странствий в телах самых разных личностей чему только он не научился. Способностью же привораживать к себе юных женщин и почтенных матрон бог-кузнец обладал еще на Олимпе. Недаром еще тогда, до заточения в замке Зевса-громовержца, о его уникальном протезе ходили легенды. Теперь Гефест обходился обычной плотью; как правило, весьма внушительных размеров. Как передавалась из ипостаси в ипостась такая олимпийская генетическая особенность? Бог-кузнец этим вопросом не задавался; просто пользовался и все. Вот и сегодня воспользовался – с перезревшей дочерью барона, которая ввиду всякого отсутствия приданого не ждала в будущем ничего светлого. Потому, наверное, и прибежала сама в комнату, отведенную гостю. По зрелому размышлению отдохнувшего и телом и душой рыцаря, не в первый раз в своей жизни. Ланселот приосанился и вспомнил еще одного сексуального богатыря – Лешку Сизоворонкина, а потом и его Книгу:

Встречаются приятели.

– Представляешь, Вась, а мне моя Маша на День всех влюбленных секс подарила!

– Петь, не оригинальная она какая-то у тебя – всем дарит одно и то же…

– Интересная, наверное, штука – этот самый День влюбленных, – лениво размышлял рыцарь в то время, когда его взгляд настороженно обшаривал полянку, на которую уже готов был вступить его конь.

Что-то насторожило молодого, но уже очень опытного воина. Может, чуть дрогнувшая ветвь дуба на противоположной опушке? Дрогнувшая при полном отсутствии ветра… Рыцарь послал коня в галоп, намереваясь быстрее преодолеть открытое пространство. Но перед самой опушкой он резко дернул уздой голову, а потом и весь корпус скакуна в сторону. И вовремя! Конь, участвовавший с Ланселотом не в одной битве, коротко всхрапнул и резво скакнул влево.

– Сто-о-ой! Стрелять буду!

– Стою!

– Стреляю!

В место, куда должен был ступить жеребец, вонзились сразу четыре стрелы. Любой из храбрых и отважных рыцарей сейчас ворвался бы в дубовую чащу, разя врагов направо и налево.

– Ага, – усмехнулся Гефест, соскакивая с коня, и отправляя его короткой командой в дальний конец поляны, – так они и позволят разить себя. Свалятся на голову разом, и никакая броня не поможет.

О том, что не меньше половины благородных рыцарей тут же повернули бы коней и дали бы деру, он тоже успел подумать; как обычно – с жестокой усмешкой:

– И получили бы следующую четверку стрел в спину! Метко бьют, чертяки!

Это он прокомментировал следующий залп невидимых пока стрелков, от которого с трудом увернулся. А потом он поступил так, как не пришло бы в голову ни одному уважающему себя рыцарю. Пешим, с мечом за плечом и двумя короткими кривыми ножами в руках, он скользнул в чащу. Ну, как, чащу? Огромные дубы, один из символов Англии, которая еще не называлась так, в этом месте росли вольготно, не мешая друг другу. Но и здесь опытный охотник, или следопыт мог схорониться от внимательного вражеского взгляда. В одной из прежних жизней Гефест был именно таким охотником – пусть не могучим, как сейчас, но весьма умелым. Уже скоро он знал, что противников всего пятеро, и что четверка, засевшая на деревьях, была боевой частью банды, а руководил ею, скорее всего, тот тип, что прятался дальше всех от опушки.

По всем канонам воинского искусства первой жертвой должен был стать именно этот бандит. Но нет – Гефест и прежде, и сейчас, в обличье рыцаря, играл по своим правилам. Для него жизнь с некоторых пор действительно стала игрой – захватывающей, часто смертельно опасной. Потому что главной своей цели в этой ипостаси он уже достиг…

– Но – об этом потом, – подумал Ланселот, подпрыгивая, и в одно стремительное движение оказываясь на дубовой ветке, которую природа словно специально вырастила для него.

Он быстро, как по лестнице, взобрался почти к самой вершине великана древесного мира, и уже оттуда разглядел четверых сегодняшних противников. Судя по тому, какими оборванцами они выглядели, эта шайка не имела целью пленить, или даже убить именно его – сэра Ланселота, рыцаря Круглого стола, сердечного друга короля Артура и особенно его супруги – королевы Гвиневры. Слава о воинской доблести, и необыкновенном мече Ланселота давно выплеснула за пределы Камелота; о доблестном рыцаре хорошо знали даже за пределами Британии.

Гефест даже немного обиделся – такие «противники» давно не выходили против него.

– Хотя стреляют они неплохо, – признал он все-таки, выбирая первую жертву.

– Алло, скорая? Тут мои чувства задели, приезжайте.

– А мы тут причем?

– Я не для себя, а для того, кто задел.

– Точнее, для тех, – поправил обращение в неведомую «скорую» Ланселот, – сразу для четверых.

Один за другим мелькнули четыре клинка, и с шумом ломаемых ветвей на землю упали бездыханные тела. Рыцарь в результатах своих бросков был уверен; ведь полдюжины метательных ножей (совсем не рыцарское, кстати, оружие) он сам отковал из остатков небесного металла – так бог-кузнец называл метеоритное железо – и пробить для них даже полный рыцарский доспех было делом техники. Которой Ланселот владел виртуозно. Основная часть небесного металла, кстати, пошла на два меча, равных которым (так самонадеянно думал Гефест) в тварном мире не было – на Эскалибур короля Артура, и тот, который ждал сейчас своего часа за плечом рыцаря, и имени пока не имел.

– А уж эти-то пробить!.. – он даже не стал трогать обноски, в которые были одеты мертвые уже грабители; вместо этого он громко и повелительно приказал:

– Выходи!

Это он услышал, как за ближайшим деревом остановился пятый член шайки. Как надеялся Гефест – самый умный, а значит, и самый благоразумный.

– Точнее, самая благоразумная, – в изумлении протянул он при виде разбойницы, что выступила ему навстречу из-за неохватного древесного ствола.

Это тоже было непонятным: почему во главе разбойничьего отряда стояла женщина, даже девушка; весьма юная. А еще – почему она не рванула отсюда, как только поняла, что шайки ее больше нет, и что противник ей противостоит неизмеримо сильнее и опытней? Кстати, одежда разбойницы была вполне приличной; ничуть не хуже, чем та, которую ночью Ланселот снимал с баронской дочери. А уж лицами этих двух дев даже сравнивать было нельзя. Девушка, которая остановилась в пяти шагах от рыцаря и выпустила из руки короткий меч, была удивительно красивой; она смутно напомнила ему одну из олимпийских богинь. Кого? Гефест в качестве пароля выбрал наугад анекдот из книги:

– Ты замужем?

– Конечно!

– Ну и как?

– Да как в детстве, блин! «Допоздна не гуляй! С чужими дяденьками не общайся!».

Увы – русского языка, на котором были начертаны анекдоты Книги, незнакомка не знала. Она в изумлении приподняла бровь, и покачала головой. А потом мелодичным голосом почти пропела имя рыцаря:

– Сэр Ланселот?! Неужели я вижу перед собой отважного рыцаря, слава о кото…

– Блин! Моргана, опять ты?!

Черты лица «разбойницы» поплыли, и искуснейшая из всех лицедеек, которых когда-либо видел бог-кузнец, предстала перед ним в своем истинном облике – тоже весьма хорошеньком. Только личико сестры короля Камелота было теперь не испуганным, а, скорее, хищным. Это тоже было игрой – одной из многих для Гефеста. Фея Моргана всеми правдами и неправдами она пыталась сорвать с Ланселота образ рыцаря Прекрасной дамы; точнее, самой стать для него такой дамой. Причем речь шла уже не о физической близости. Не обремененный условностями тварного мира, Гефест давно проторил тропку в спальню Морганы; и не только в ее опочивальню, кстати. Но этого гордой девице было мало. Она хотела прилюдного триумфа; чтобы славный рыцарь во всеуслышание объявил, что не королева Гвиневра, а именно она, сестра короля, достойна преклонения больше, чем любая из женщин.

Ланселот присел на колоду, которую кто-то словно специально прислонил к дубу, и спросил, очищая лезвия ножей от крови:

– Рассказывай, что ты на этот раз придумала?

Моргана устроилась рядом и обдала рыцаря жарким дыханием.

– Подвиг, мой рыцарь! Я должна была спасти сэра Ланселота, когда эти оборванцы, – она ткнула точеным пальчиком в трупы, – схватили бы тебя, раненого.

Гефест вообще-то, как и всякий нормальный человек, физической боли не любил, даром, что числился истинным рыцарем. Еще меньше он желал валяться мертвым вместо бандитов на залитой кровью траве. Об этом он и сообщил нахмурившей лоб девушке. Моргана, на его взгляд, была той еще затейницей – мастерицей на всякие выдумки; но умом совсем не блистала. Вот и сейчас она совершенно спокойно заявила:

– Разве могли какие-то оборванцы победить могучего рыцаря?

Гефест даже вздыхать не стал; о том, что девять из десяти самых опытных воинов на его месте не обратили бы никакого внимания на дрогнувшую ветку, и сейчас лежали бы мертвыми на поляне, пронзенные сразу четырьмя стрелами, объяснять взбаламошной девице было бесполезно. Так же, как и спрашивать – не жаль ли ей четырех мужиков, пусть низкого сословия, отдавших свои жизни единственно ради ее каприза? Такова была жизнь в этом мире, и Ланселот был ее частью.

Фея Моргана между тем придвинулась к рыцарю опасно близко; Гефесту даже показалось, что бок обожгло пылающей девичьей плотью.

– Ты того, – вскочил он на ноги, – не можешь подождать до замка? Бандиты мертвые валяются, конь куда-то подевался, а все туда же…

– Да вот же он, твой конь, – Моргана тут же оказалась рядом и протянула руку к опушке, откуда действительно уже подступал серый жеребец Ланселота.

Девушка вслед за вытянутой вперед дланью сделала еще два шага, и рыцарь воспользовался тем, что Моргана на мгновение потеряла его из виду. Его сильные руки подхватили девушку за талию; одновременно губы издали низкий звук, понятный только коню. Девица счастливо заверещала, очевидно, предположив начало любовной игры; но зря. Гефест действительно играл, как всегда, но по своим правилам. Резкий бросок – и Моргана сидит в его седле, и смотрит сверху чуть обиженно. Ланселот не пожалел времени, перевел на местный язык еще один анекдот:

Если вам кажется, что вы по уши влюблены:

1. Сядьте на стул. 2. Вздохните глубоко. 3. Подумайте.

4. Может, вы просто секса хотите?

– Хочу, – не стала отказываться Моргана, устраиваясь поудобнее в седле, – и ничего я в тебя не влюблена. Ты старый, и… странный. Больше всего я хочу, чтобы вы посвятили меня в свою тайну.

«Вы» – правильно понял вздохнувший глубоко рыцарь – это король Артур, его супруга Гвиневра и сам Ланселот. Когда-то давно, на Олимпе, их звали соответственно Дионисом, Афродитой и Гефестом. И это было действительно чудом – то, что в столь малом временном отрезке, в одной крохотной стране, встретились сразу три ипостаси олимпийских богов. Поначалу их было двое – король со своим верным рыцарем. Ланселот, ведя на поводу коня, вспомнил, как он очень давно вручал Артуру в первую их встречу Эскалибур, выкованный своими руками. Король, с опухшим от вчерашней (а может, не только вчерашней) попойки лицом, повертел в руке совершенное по красоте оружие; потребовал для пробы другой клинок. А потом, с первой попытки перерубив дрянное железо поданного одним из рыцарей меча, воскликнул, обдав Ланселота густым перегаром:

– Поистине, такой меч мог выковать только Гефест!

Ланселот, он же Гефест, в это мгновение усердно сдерживал дыхание; услышав слова короля, он забыл и о перегаре, и о всякой осторожности, буквально выкрикнув анекдот, который словно сам лег на язык:

Оказывается, Диоген действительно жил в бочке. Из-под пива. Каждый день в новой…

Король замер, едва не уронив острый клинок на ноги, а потом захохотал – долго и счастливо. Как оказалось, он одновременно с этими громовыми раскатами, достойными самого Зевса, подбирал ответ родичу. И выдал, тоже недоступно пониманию всех, кто не был удостоен чести прикоснуться к мудрости Книги:

Муж приехал домой, привез себе пиво, жене мороженое. Сидит теперь обиженный, мороженое ест.

Ланселот расхохотался и шагнул в объятия короля, шепнув сначала: «Я Гефест, брат», – а потом, отстранив Артура на расстояние вытянутых рук, спросил громко, на весь зал:

– Это ты к чему, мой король?

– К тому, верный мой друг, – подмигнул ему король, – что я, как самый настоящий Дионис, люблю пиво, а неведомое мороженое не пробовал, и пробовать не желаю. И потому не спешу жениться!

Стоящий у его совсем не пышного трона старик («Мерлин!», – догадался Гефест) негромко попенял ему:

– А ведь придется, мой король…

– Увы, – притворно вздохнул Артур-Дионис, – кажется, мне все-таки придется попробовать мороженого.

О том, что Артур обручен с дочерью короля Камелиарда Лодегранса, с «белой феей» Гвиневрой, Ланселот уже слышал. Сейчас же он мог только пожелать олимпийскому брату счастья в супружеской жизни. Он и пожелал это – и сейчас, и вечером, на торжественном ужине, где рыцари, у которых не было пока Круглого стола, по достоинству оценили искусство Диониса. А потом – через месяц – едва не вырвал себе язык за такое пожелание.

Король Артур привез молодую королеву, и ее приданое – тот самый огромный дубовый стол – в Камелот, и вызвал к себе Гефеста. Он принял его в малом зале, без рыцарей и челяди, которые всегда крутились вокруг щедрого на подзатыльники и подарки монарха. И сам представил ему Гвиневру. По тому, как хитро отводил взгляд Артур; по безумно счастливому лицу юной королевы, которая не сдержала своего порыва к нему, обыкновенному рыцарю, Гефест приготовился к очередному чуду.

– Брат мой, Гефест, – чуть фыркнул от едва сдерживаемого смеха король, – помнишь ли ты, что за чудо-агрегат отковал себе из небесного металла там, в нашем олимпийском доме?

Гефест почувствовал, как лицо его стало заполняться краской, а душа яростью; такое он не мог простить даже Дионису – будь тот даже в стельку пьян. Но нет – Артур был на удивление трезв, и без единой ошибки рассказал анекдот:

– Почему вы хотите развестись с мужем? – спрашивает судья.

– У нас разные религиозные взгляды.

– А поконкретнее?

– Он не признает меня богиней!

– Она наша сестра! – выдохнул Ланселот, – она богиня…

– Ну… кому сестра, – протянул Дионис, улыбнувшись еще хитрее, хотя казалось, что сделать это невозможно, – а кому законная жена.

– Афродита, – рухнул на колени Гефест прежде, чем богиня Любви и Красоты упала в его объятья.

За дверью малого зала начиналась череда комнат, в одну из которых забывший обо всем и обо всех, включая короля, счастливый Гефест унес свою суженую. Он жадно любил ее (без всяких протезов, кстати); изучал каждый изгиб нового тела Афродиты. И ему казалось, что большего счастья в жизни быть не может. Вот эту совершенно невозможную прежде для Камелота ситуацию Моргана сейчас и называла тайной. Она выросла в замке; знала короля лучше, чем кто-нибудь на свете. И представить себе, что гордый Артур вот так запросто уступит собственное место в спальне рыцарю, каких много… Да хоть он был бы самым выдающимся героем!